Главная страница сайта dedovkgu.narod.ru

 

Страница специальности «Журналистика»

 

 

Нора Галь

 

СЛОВО ЖИВОЕ И МЁРТВОЕ

 



Аннотация

 

Нора Галь – одно из ярких имен в блистательной плеяде российских литераторов, создавших всемирно признанную школу художественного перевода. Свою славу она заслужила, открыв нам «Маленького принца» Сент‑Экзюпери. Бесценной заслугой Норы Галь остаются ее выдающиеся переводы шедевров современной мировой литературы.

«Слово живое и мертвое» – обобщение многолетнего творчества и самой Норы Галь, и ее замечательных коллег. Вместе с тем эта работа выходит далеко за рамки собственно переводческих проблем. Разбирая типичные ошибки, проникающие в прозу и публицистику, на радио и телевидение, и противопоставляя им блестящие образцы живой русской речи, она вносит неоценимый вклад в столь актуальную ныне борьбу за чистоту и достоинство русского языка.

 

 

Для ясности

 

Автор этой книжки не лингвист и отнюдь не теоретик. Но когда десятки лет работаешь там, где главный материал и инструмент – СЛОВО , накапливается кое‑какой опыт.

Автору приходилось много учиться, а подчас и учить. Приходилось иногда писать, довольно много переводить, немало редактировать. В качестве переводчика случалось спорить с редакторами, а в качестве редактора – с переводчиками и вообще с людьми пишущими. Порой приходилось яростно доказывать иные спорные и даже бесспорные истины, устно и на бумаге повторять их снова и снова, без конца, самым разным людям, чаще всего молодым. В таких случаях автор вовсе не стремился развивать теоретические положения, а старался показать и доказать на деле: вот так лучше, а эдак хуже, так верно, а эдак неверно.

Так сложилась книжка. В ней не без умысла дано много разных примеров. Если угодно, это отчасти даже справочник, наглядное (но, конечно, отнюдь не всеобъемлющее!) пособие.

Допустим, я говорю: в любой статье, заметке, даже в ученом труде, стократ – в художественной прозе почти всякое иностранное слово можно, нужно и полезно заменить русским, а отглагольное существительное – глаголом. Кое‑кто возражает: это, мол, не нужно и ничуть не лучше. Или: это очень трудно, подчас невозможно. Что ж, вот перед вами на каждый случай примеры из практики. Смотрите, сравнивайте и судите сами.

Это – об истинах азбучных. А сверх того, в работе со словом, как и во всяком другом труде, есть и кое‑какие тонкости, своего рода приемы – в меру опыта и умения стараюсь кое‑что рассказать и о них.

О том, как огромна роль слова, роль языка в жизни человека и человечества, говорится не первый день и не первый век. Об этом говорили и писали величайшие мыслители, ученые, поэты. С этим как будто никто и не спорит. И все же на практике всем нам, кто работает со словом, ежечасно приходится чистоту его отстаивать и охранять.

Каждого ученика, подмастерья, стоящего на пороге любой профессии, где работать надо со словом, хорошо бы встречать примерно так:

– Помни, слово требует обращения осторожного. Слово может стать живой водой, но может и обернуться сухим палым листом, пустой гремучей жестянкой, а то и ужалить гадюкой. И слово может стать чудом. А творить чудеса – счастье. Но ни впопыхах, ни холодными руками чуда не сотворишь и Синюю птицу не ухватишь. Желаем тебе счастья!

Скажут: для чудотворства ко всему нужен талант. Еще бы!

Чем больше талантов, тем лучше. Но надо ли доказывать, что и не обладая редкостным, выдающимся даром можно хорошо, добросовестно, с полной отдачей делать свое дело? А для этого нужно прежде всего, превыше всего – знать, любить, беречь и никому не давать в обиду родной наш язык, чудесное русское слово.

Это – забота каждого настоящего литератора и каждого истинного редактора.

 

* * *

 

Снова выходит книжка. И каждое издание приносит новые письма от читателей. О чем‑то люди со мной спорят, что‑то советуют. Но в главном согласны все. Люди самые разные – вчерашняя школьница и заслуженный профессор‑медик, геолог, инженер‑строитель, пенсионер и горняк – разделяют тревогу, которой продиктована эта книжка: что же творится с нашим родным языком? Как защитить и сохранить наше слово?

Почти в каждом письме – выписки и даже вырезки: новые образчики словесного варварства. Да и у автора за это время накопилось вдоволь новинок – печальное свидетельство того, что все до единой болезни языка, о которых говорилось в книжке, отнюдь не сходят на нет. Штампы забивают живое, хорошее слово (об этом – главки «Откуда что берется?», «Словесная алгебра»), а глагол вытесняют полчища отглагольных существительных («Жечь или сушить?»). Пишущие без конца сталкивают друг с другом слова, не сочетаемые по смыслу, стилю, фонетике («На ножах»), по национальной и социальной окраске («Мистер с аршином»), по чувству и настроению («Когда глохнет душа»), калечат исконно русские народные речения и обороты («Свинки замяукали»).

Особенно щедро, увы, пополняет жизнь главки о том, как назойливо захлестывает нас поток иностранных слов («А если без них?», «Куда же идет язык?»), о том, как отвыкают люди обращаться со словами образными, редкими («Мертвый хватает живого»), об ошибках, вызванных недостатком культуры («Предки Адама»).

И практика и письма читателей показывают: штампы и канцеляризмы становятся чуть ли не нормой. Тем важнее с ними воевать – каждому на своем месте.

Некоторые читатели говорили и писали мне, что они пользуются этой книжкой в повседневной работе: редакторы – при правке рукописей, преподаватели – на лекциях и семинарах. Значит, книжка работает. Это – самая большая награда автору.

Сердечное спасибо всем, кто мне писал. И если кому‑нибудь из них попадется на глаза это новое издание и он узнает здесь свою лепту, прошу принять за нее мою искреннюю благодарность.

 

1. Берегись канцелярита!

 

Откуда что берется?

 

Молодой отец строго выговаривает четырехлетней дочке за то, что она выбежала во двор без спросу и едва не попала под машину.

– Пожалуйста, – вполне серьезно говорит он крохе, – можешь гулять, но поставь в известность меня или маму.

Сие – не выдумка фельетониста, но подлинный, ненароком подслушанный разговор.

Или еще: бегут двое мальчишек лет по десяти‑двенадцати, спешат в кино. На бегу один спрашивает:

– А билеты я тебе вручил?

И другой, пыхтя, отвечает:

– Вручил, вручил.

Это – в неофициальной, так сказать, обстановке и по неофициальному поводу. Что же удивляться, если какой‑нибудь ребятенок расскажет дома родителям или тем более доложит в классе:

– Мы ведем борьбу за повышение успеваемости…

Бедняга, что называется, с младых ногтей приучен к канцелярским оборотам и уже не умеет сказать просто:

– Мы стараемся хорошо учиться…

Одна школьница, выступая в радиопередаче для ребят, трижды кряду повторила:

– Мы провели большую работу.

Ей даже в голову не пришло, что можно сказать:

– Мы хорошо поработали!

Не кто‑нибудь, а учительница говорит в передаче «Взрослым о детях»:

– В течение  нескольких лет мы проявляем заботу  об этом мальчике.

И добрым, истинно «бабушкиным» голосом произносит по радио старушка‑пенсионерка:

– Большую помощь мы оказываем детской площадке…

Тоже, видно, привыкла к казенным словам. Или, может быть, ей невдомек, что для выступления по радио эта казенщина не обязательна. Хотя в быту, надо надеяться, бабушка еще не разучилась говорить попросту:

– Мы помогаем

Можно, конечно, заподозрить, что тут не без вины и редактор радиовещания. Но ведь и редактор уже где‑то обучен такому языку, а вернее сказать, им заражен.

Впрочем, случается и в быту… На рынке немолодая чета соображает, купить ли огурцы. Милая старушка говорит мужу:

– Я ведь почему спрашиваю, ты же сам вчера ставил вопрос о солке огурцов

Детишкам показывают по телевидению говорящего попугая. Ему надо бы поздороваться со зрителями, а он вдруг «выдает»:

– Жрать хочешь?

– Что ты, Петя! Так не говорят.

А попугай опять свое…

Попугай – он и есть попугай: что слышал, то и повторяет. Ну а мы, люди? Мы сетуем: молодежь говорит неправильно, растет не очень грамотной, язык наш портится, становится бедным, канцелярским, засоренным. Но ведь ученики повторяют то, что слышат от учителей, читатели – то, чем изо дня в день питают их литераторы и издатели.

На кого же нам пенять?

Отлично придумано – по радио учить ребят правильной речи. Мол, неверно сказать: «На субботник пойдут где‑то триста человек». Не стоит «заменять точное слово приблизительно  неправильным где‑то ». Справедливо. Хотя еще лучше, думается, было бы не точное слово, а верное  (уж очень плохо сочетается «точное» с «приблизительно»). И лучше и верней было бы, пожалуй, не длинное «приблизительно», а короткое «примерно». Но это уже мелочи. А беда в том, что следом диктор произнес ни много ни мало: «Такие замены не способствуют пониманию вас вашими собеседниками »!!!

Дали хороший, добрый совет, исправили одну ошибку – и тут же совершили другую, много хуже, подали пример чудовищного уродования речи. Ибо и сами эти тяжеловесные слова, и неестественный, невразумительный строй фразы – все это казенщина и уродство.

Где же, где он был, редактор передачи? Почему не поправил хотя бы уж так: Такие замены не помогают собеседникам вас понять ?

Неужто не легче и не лучше? А тем более – когда тебя слушают миллионы ребят, которых ты хочешь научить говорить правильно!

Считается несолидным в газетной статье или очерке написать, к примеру: Мы решили  больше не пытаться

Нет, непременно напишут: Мы приняли решение прекратить попытки…

Или о работе экипажа космической станции: «Проводился забор  (!) проб  выдыхаемого воздуха». Этот забор  не залетел бы в космос, если бы не стеснялись сказать попросту: космонавты брали пробы . Но нет, несолидно!

И вот громоздятся друг на друга существительные в косвенных падежах, да все больше отглагольные:

«Процесс развития движения за укрепление сотрудничества».

«Повышение уровня компетенции  приводит к неустойчивости».

«Столь же типовым явлением является мотив мнимой матери».

«… блуждание  в… четвертом измерении … окончательное поражение , когда подвергаешь сомнению  свое… существование »!

«… С полным ошеломления удивлением  участвовал он мгновение  назад в том, что произошло…» Это не придумано! Это напечатано тиражом 300 тысяч экземпляров.

Слышишь, видишь, читаешь такое – и хочется снова и снова бить в набат, взывать, умолять, уговаривать: Б е р е г и с ь к а н ц е л я р и т а!!!

Это – самая распространенная, самая злокачественная болезнь нашей речи. Много лет назад один из самых образованных и разносторонних людей нашего века, редкостный знаток русского языка и чудодей слова Корней Иванович Чуковский заклеймил ее точным, убийственным названием. Статья его так и называлась «Канцелярит» и прозвучала она поистине как SOS. Не решаюсь сказать, что то был глас вопиющего в пустыне: к счастью, есть рыцари, которые, не щадя сил, сражаются за честь Слова. Но, увы, надо смотреть правде в глаза: канцелярит не сдается, он наступает, ширится. Это окаянный и зловредный недуг нашей речи. Сущий рак: разрастаются чужеродные, губительные клетки – постылые штампы, которые не несут ни мысли, ни чувства, ни на грош информации, а лишь забивают и угнетают живое, полезное ядро.

И уже не пишут просто: «Рабочие повышают  производительность труда», а непременно: «… принимают активное участие в борьбе за повышение  производительности труда…»…

Давно утвердился штамп: ведут борьбу за повышение (заметьте, не борются, а именно ведут борьбу!). Но вот метастазы канцелярита поползли дальше: участвуют в борьбе за повышение – и еще дальше: принимают активное участие в борьбе за повышение…

Таким примерам нет числа. Слишком много пустых, бессодержательных, мертвых слов. А от них становится неподвижной фраза: тяжеловесная, застойная, она прямо противоположна действию, о котором говорит, чужда борьбе, движению, содержательности, экономности. Суть ее можно выразить вдвое, втрое короче – и выйдет живей и выразительней.

Вот тут бы и вмешаться редактору, выбросить все лишнее… Нет, куда там, вдруг выйдет «несолидно»!

А чем больше длинных, казенных слов, косвенных падежей, придаточных предложений, тем, видите ли, солиднее… И уже не разберешь, что с чем связано и что для чего нужно. Да и не нужно тут больше половины! Пять длинных слов да два коротких – там, где хватило бы одного  слова, причем – что очень важно – одного глагола !

Сколько бумаги понапрасну занимают лишние, мертвые слова. А сколько драгоценных радиоминут уходит на них впустую!

Нет, слова‑канцеляризмы, слова‑штампы не безвредны. Пустые, пустопорожние, они ничему не учат, ничего не сообщают и, уж конечно, никого не способны взволновать, взять за душу. Это словесный мусор, шелуха. И читатель, слушатель перестает воспринимать шелуху, а заодно упускает и важное, он уже не в силах докопаться до зерна, до сути. Вывеска на московской улице «Швейно‑пошивочная  (?) мастерская» – на совести того, кто ее заказал, и видят ее все же немногие. Но по московской радиосети изо дня в день объявляют, что такие‑то ателье обслуживают «население, проживающее » в таких‑то районах, – это уже чудовищно. Видно, невдомек «авторам», что население – это и есть те, кто проживает , то есть население района , а лучше бы просто – жители  района.

Читают газеты, слушают радио – миллионы. Они верят: раз уж так пишет газета и вещает радио, стало быть, так можно, так правильно.

Радио сообщает: «В Ульяновске продолжает работу  международная встреча , посвященная…»

Чуть позже сообщили правильно: «В Ульяновске закончилась встреча …». А в следующем же выпуске снова: «…закончила свою работу встреча …»

А через годик попробует иной редактор запротестовать, вычеркнуть откуда‑нибудь это самое «встреча продолжает работу », и ему возразят:

– Но ведь это вошло в язык!

Немало таких словесных уродцев уже «вошло», непоправимо «вошло» – не выгонишь! Миллионы доверчивых читателей, зрителей, слушателей назавтра подхватывают канцелярский да в придачу безграмотный оборот. И вот пошло все шире, и привилось в обиходе, и уже не поспоришь, и мало кто помнит, что это неверно. Поистине, не из гущи народной пошло, не народом‑языкотворцем создано, а ввели, насадили не шибко грамотные газетчики или редакторы. В лучшем случае – нечаянно насадили, повторили и внедрили чью‑то оговорку.

Люди всех возрастов и профессий, ораторы и педагоги, авторы и переводчики не только научных трудов, но – увы! – и очерков, романов, подчас даже детских книжек словно оглохли и ослепли. И вот уже не только неопытные новички, не только безграмотные, случайные полулитераторы или откровенные халтурщики, но подчас и литераторы опытные, одаренные, даже признанные корифеи пишут – и притом в переводе художественном: «В течение  бесконечно долгих недель (героя романа) мучили мысли, порожденные состоянием  разлуки»!

А не проще ли, не лучше ли хотя бы: Нескончаемо долгие недели (много долгих недель) его мучили мысли, рожденные разлукой (мучила тоска)?

Или: «Он находился в состоянии полного упадка сил». А разве нельзя: Он совсем ослабел, обессилел, лишился последних сил, силы оставили его, изменили ему?

А уж не корифеи…

«Он владел домом в одном из… предместий, где проживал  с женой и детьми» – прямо справка из домоуправления, а не слова из романа!

«Да и кто принимает любовника в митенках? Ведь это создаст неудобства »!!! Совсем как табличка в подъезде: «Берегите лифт, он создает удобства».

Из «художественного» перевода: «…совсем особый характер  моря: с этим последним происходили какие‑то быстрые перемены»; «…волос, зажатый между большим и указательным пальцами, свисал без малейшей возможности уловить его колебание »; «Порывы ветра превосходили своей ужасностью  любую бурю, виденную мною ранее »; «Обособленное облако, которое заслуживало внимания …»

Так и напечатали! И покорнейше прошу помнить: в этой книжке нет выдуманных примеров, все – подлинные.

Из радиопередачи, да не какой‑нибудь, а под названием «Портрет поэта»: «Поистине счастливым поэт может считать себя , когда он чувствует свою необходимость  людям». Отчего бы не сказать по‑людски: Поистине счастлив поэт, когда чувствует, что нужен людям.

Или в очерке о Хемингуэе: «он понимаем нами  потому…» вместо мы понимаем его

В живом хорошем очерке вдруг читаешь: «Горы должны делать человека сильней, добрей, душевней, талантливей… И они совершают этот процесс »!!! Судите сами – плакать или смеяться?

Из переводного романа:

«Он был во власти странного оцепенения, точно все это происходило во сне и вот‑вот наступит пробуждение… Одолев столько кризисов, он словно утратил способность к эмоциям. Воспринимать что‑то он еще мог, но реагировать на воспринимаемое не было сил».

А ведь можно сказать хотя бы:

Странное чувство – будто все это не на самом деле, а на грани сна и яви. Он словно оцепенел, после пережитого не хватало сил волноваться. Он был теперь ко всему безучастен.

Уж наверно, никто не жаждет уподобиться знаменитому чеховскому телеграфисту, о котором памятно сказано: «Они хочут свою образованность показать, всегда говорят о непонятном». И однако многие, нимало не смущаясь, пишут: «Очарование (героини) состоит в органичности ее контрастов »! И это не перевод!

«…холод, как и голод, не служил для них предметом  сколько‑нибудь серьезной заботы  – это был один из неотъемлемых элементов  их быта».

Это не официальная информация и не ученая статья, а хоть и научно‑фантастический, но все же роман. Речь идет о дикарях, о первобытных людях. И право, ни суть сказанного, ни научность, ни фантастичность, ни читательское восприятие не пострадали бы, если написать:…холод, как и голод, мало  их заботил  – они издавна к нему привыкли  (или, скажем: другой жизни они никогда и не знали).

Зачем писать: «…авторитет  мой возрос. Или если не авторитет , то, во всяком случае, внимание, с каким относились  ко мне окружающие и которое  слегка напоминало благоговейный страх здоровых людей, прислушивающихся к мнению явно недолговечного человека ».

Ни мысль, ни выразительность, право, ничего бы не утратили, скажи переводчик хотя бы:

Я сразу вырос в глазах окружающих. Во всяком случае, ко мне стали прислушиваться с каким‑то суеверным почтением – так здоровые люди слушают того, о ком известно, что он не жилец на этом свете.

«Сейчас было непохоже, чтобы она стала иронизировать, сейчас она была слишком серьезна, да, именно так, ее взгляд был  серьезным; то, что он принял за пустоту, было отсутствием ее привычной веселости , это и делало ее лицо  таким незнакомым, таким чужим. Он же должен был  сейчас открыться ей, ведь именно этого требовал ее взгляд, он должен был  говорить, объяснять, но разве это возможно перед таким чужим лицом, не обнаруживающим никакой готовности к пониманию

Тяжело, невнятно, скучно… а ведь это о человеческих чувствах, о трудном переломе в отношениях людей! Не лучше ли было хоть немного прояснить фразу? Хотя бы:

Да, именно так, она смотрела серьезно , взгляд был не пустой, нет, но ему не хватало привычной веселости, оттого ее лицо и стало таким незнакомым… Надо сейчас открыться, этого и требует ее взгляд, надо говорить, объяснять… но как объяснить (или – но разве это возможно), когда у нее такое чужое  (отчужденное), замкнутое  лицо (или – когда по лицу ее сразу видно, что она вовсе не хочет услышать его и понять)…

Отрывки эти взяты из разных переводных романов, переводили их разные люди, с разных языков. Но дело не в переводе: сами подлинники вовсе не требуют такого сухого, канцелярского стиля и строя фразы. Дело в отношении к русскому  языку, к русской  речи. Подобного сколько угодно и у авторов, пишущих по‑русски.

У нашего современного прозаика читаем: «Этот маленький, щуплый человечек сразу как‑то преображается, глаза становятся колючими, волосы кажутся ставшими дыбом ».

У другого: «Дочерчивание  линии происходит с тщательностью  чертежника‑ученика, высунувшего язык от старания».

Кто‑то  может, точно ученик, высунуть от усердия язык, но как представить дочерчивание  с высунутым языком?

Ребенок поцеловал усталую мать – и «в лице (ее) появилось какое‑то неуловимое просвежение ».Очевидно, лицо ее просветлело?

И даже у талантливого мастера герой оказывается «в состоянии неудовлетворенного возмездия », как будто мучается тем, что не получил возмездия ! А ведь смысл – что его сжигает, терзает, мучит жажда мщения (мести)!

 

* * *

 

Так что же он такое, канцелярит? У него есть очень точные приметы, общие и для переводной и для отечественной литературы.

Это – вытеснение глагола, то есть движения, действия, причастием, деепричастием, существительным (особенно отглагольным!), а значит – застойность, неподвижность. И из всех глагольных форм пристрастие к инфинитиву.

Это – нагромождение существительных в косвенных падежах, чаще всего длинные цепи существительных в одном и том же падеже – родительном, так что уже нельзя понять, что к чему относится и о чем идет речь.

Это – обилие иностранных слов там, где их вполне можно заменить словами русскими.

Это – вытеснение активных оборотов пассивными, почти всегда более тяжелыми, громоздкими.

Это – тяжелый, путаный строй фразы, невразумительность. Несчетные придаточные предложения, вдвойне тяжеловесные и неестественные в разговорной речи.

Это – серость, однообразие, стертость, штамп. Убогий, скудный словарь: и автор и герои говорят одним и тем же сухим, казенным языком. Всегда, без всякой причины и нужды, предпочитают длинное слово – короткому, официальное или книжное – разговорному, сложное – простому, штамп – живому образу. Короче говоря, канцелярит – это мертвечина. Он проникает и в художественную литературу, и в быт, в устную речь. Даже в детскую. Из официальных материалов, из газет, от радио и телевидения канцелярский язык переходит в повседневную практику. Много лет так читали лекции, так писали учебники и даже буквари. Вскормленные языковой лебедой и мякиной, учителя в свой черед питают той же сухомяткой черствых и мертвых словес все новые поколения ни в чем не повинных ребятишек.

Так нахально «входят в язык» все эти канцеляризмы и штампы, что от них трудно уберечься даже очень неподатливым людям, и тогда, как бы защищаясь, они выделяют эти слова иронической интонацией.

Вот горькие, но справедливые строки из письма одной молодой читательницы автору этой книжки: «Мы почти не произносим открытого текста, мы не строим больше нашу речь сами, а собираем ее из готовых стандартных деталей, но подчеркиваем „кавычками“, что делаем это сознательно, что понимаем все убожество нашего материала. Мы повторяем те же ненавистные штампы, выражая свое отношение к ним лишь негативно, ничего не создавая взамен».

Думается, это – голос того поколения, перед которым виноваты мы, старшие. Но и в этом поколении уже не все понимают, что утрачено. А что же достанется внукам?

Ох, как хочется в иные минуты кричать «караул»!

Люди добрые! Давайте будем аккуратны, бережны и осмотрительны! Поостережемся «вводить в язык» такое, что его портит и за что потом приходится краснеть!

Мы получили бесценное наследство, то, что создал народ за века, что создавали, шлифовали и оттачивали для нас Пушкин и Тургенев и еще многие лучшие таланты нашей земли. За этот бесценный дар все мы в ответе. И не стыдно ли, когда есть у нас такой чудесный, такой богатый, выразительный, многоцветный язык, говорить и писать на канцелярите?!

 

Жечь или сушить?

 

Не всякий пишущий способен глаголом жечь сердца людей. Но, казалось бы, всякий писатель к этому стремится. А для этого глагол  – то есть слово  – должен быть жарким, живым.

Быть может, самое действенное, самое взволнованное слово в нашем языке – как раз глагол. Быть может, не случайно так называется самая живая часть нашей речи.

Громоздкими канцелярскими оборотами жечь сердца, затронуть душу довольно трудно. Обилие существительных, особенно отглагольных, тяжелит и сушит речь. Фраза со многими косвенными падежами неуклюжа и недоходчива. Причастия и деепричастия, слова вроде вращающиеся, находившиеся, выращиваемые  тоже не делают прозу благозвучной, ясной и никого не взволнуют. Во всем этом нетрудно убедиться. К примеру, авария на корабле, люди на краю гибели – и вот как в двух вариантах рассказано о капитане:

 

…Под влиянием длительного непрекращающегося напряжения он словно утратил способность к критическому суждению

Эти тревожные дни дались ему нелегко, и он словно разучился критически мыслить (ясно понимать происходящее, трезво судить о том, что происходит).

Я почему‑то почувствовал сильное ощущение одиночества.

Мне почему‑то стало очень одиноко.

 

Заметьте, варианты, напечатанные справа, – вовсе не лучшие из всех возможных. И все же едва ли человек с нормальным зрением и слухом предпочтет им то, что вы видите слева. Однако в печать очень часто попадают именно варианты «левого» типа.

 

По мере приближения момента встречи с нею

Чем меньше времени оставалось до встречи с нею

Это не может не явиться плодотворным поводом для размышлений

Тут есть о чем задуматься

 

Это – перевод книги современной, даже очень современной. А вот, не угодно ли, каким предстает в переводе писатель‑классик:

«Способность к усыплению»; «Я попытался привести себя в бодрствующее состояние»; «Нет возможности составить догадку о нашем местоположении»; «Сброд, обладавший огромным перевесом» (тут не сразу поймешь, что герои столкнулись с толпой и сила оказалась на стороне этого сброда).

Есть такая болезнь – водобоязнь. А многие литераторы, увы, страдают глаголобоязнью . И неизменно шарахаются от глагола, от живой воды языка, предпочитая всяческую сухомятку.

Журналист (да притом еще и поэт) пишет в газете: герой делает то‑то и то‑то, «заходя в иные измерения  с целью преодоления расстояния ». Как же ему, поэту, не резнули ухо эти скучные отглагольные окончания? И что это, как не глаголобоязнь?

Два автора в полной бурных событий повести пишут: «…можно было встретить любое нападение . Первое погружение  (под воду) принесло разочарование , хотя вода была на удивление  прозрачная».

Ну что это такое, в самом‑то деле! Зачем такой нудный протокольный стиль, такой беспросветный канцелярит? А ведь из четырех отглагольных существительных двух легко избежать: Первое погружение нас разочаровало , хотя вода была удивительно (на редкость)  прозрачная.

Что лучше, уместнее в современном романе или рассказе (а тем более очень современном, научно‑фантастическом):

 

Выслушайте мое предложение.

Вот что (или послушайте, что) я предлагаю.

Это не способствовало искоренению недуга.

Не помогало искоренить (хотя бы так!).

Воспоминание  было нежелательно.

Я не хотел вспоминать (или просто – не хотелось).

Мы воздержались от заявления о дне старта.

Мы не сообщали…

В глазах (у пса!) было выражение  такой беззащитной доверчивости

…смотрел так беспомощно, так доверчиво…

 

Рассказ одного из мастеров современной английской прозы:

«…в окликании  занятых такси есть что‑то  еще более унизительное , чем в заигрывании  с девушками, идущими на свидание». Не лучше ли: окликать … такси почему‑то еще унизительней , чем заигрывать  с девушками, идущими на свидание? Избавьте фразу от лишних канцеляризмов – и она станет более свободной, гибкой, да и просто лучше прозвучит.

Десятки, сотни раз читаешь: испытывал чувство  счастья, горечи, досады – там, где куда лучше сказать: радовался, горевал, досадовал , либо, на худой конец, – был  огорчен, был  счастлив.

 

Никакой жалости к ней он не испытывал.

Он нисколько (ничуть) ее не жалел.

Даже к собственной дочери он испытывал недоверие .

Даже собственной дочери он не доверял.

Он испытал сильное головокружение.

У него закружилась голова (а может быть, и подкосились ноги!).

 

Впал в состояние прострации  – сказано там, где верней и выразительней просто: оцепенел .

Он почувствовал страх  (ужас) – а лучше: ему стало страшно  (или, смотря о ком и о чем речь, – он испугался, струсил, струхнул , его охватил, им овладел ужас).

В огромном, подавляющем большинстве случаев лучше заменить существительное (особенно отглагольное!) глаголом. Право же, от этого любой текст станет понятнее, живей, выразительней.

 

Мысль… произвела на меня слишком ошеломляющее впечатление.

…слишком меня ошеломила

Я был с ним отчасти согласен, но удовольствие, которое я испытывал, штурмуя  гору, сознание , что нога человека никогда еще здесь не ступала, а также радость, доставляемая мне созерцанием все расширявшегосяпейзажа , – были для меня достаточной наградой.

Он был, пожалуй, прав, но мне (весело) радостно было штурмовать гору, знать, что до меня здесь еще не ступала нога человека, я с восторгом смотрел на великолепную картину (любовался картиной), которая все шире раскрывалась передо мною, и не нужно мне было другой (лучшей) награды.

 

«…Мы остановились… чтобы выяснить… названия мест , где были совершены нападения … на людей, и их  (нападений или людей?!) точные даты …»

Это не протокол, это рассказ охотника о событиях драматических, об охоте на тигра‑людоеда. И надо было перевести: чтобы выяснить точно, где и когда  тигр нападал  на людей. Снова и снова говорится, что зверь совершил нападение , а нельзя ли просто – напал ?

«…Викинг… начал преследование». Не лучше ли: пустился преследовать врага, кинулся вслед, вдогонку.

«Черные лодки и одежды гребцов создавали впечатление  армады тьмы» – право, впечатление  оказалось бы сильней без этого канцеляризма и двух родительных падежей. Стоило перестроить всю фразу, к примеру: Лодки были черные, и гребцы тоже в черном, – казалось, надвигается армада тьмы .

«Теперь все сомнения относительно враждебных целей визита  исчезли» – тут даже не сразу поймешь, что к чему. Приплыли‑то не просто гости, а враги, но эту тяжелую, громоздкую фразу можно понять и в обратном смысле. А верней бы сказать: Теперь уже не оставалось сомнений  (а лучше – стало ясно ), что приплыли они как враги .

От пристрастия к существительным и нелюбви к глаголам получаются самые разные корявости и нелепости.

Диктор читает по радио: «Наш союз положил конец  тому положению , когда…» Получилось «масло масляное». Избежать этого было проще простого – обойтись без лишнего существительного:…покончил  с тем положением… Пишут: «Произведено (!) столько‑то награждений », а можно: наградили  столько‑то человек.

Драматический рассказ. Беглец ищет временного прибежища, где он «сможет спокойно все обдумать, переждать, пока не прекратят его поиски ».

Читатель все‑таки догадывается, что его поиски  – это значит: ищут самого героя, а не он чего‑то ищет… Но не лучше ли сказать ясно: пока его не перестанут разыскивать?

Современный рассказ, перевод с фламандского: «Женщина была слишком непривлекательной и истощенной. Ни один мужчина не соблазнится такой неряхой, пропахшей нищетой …» Совпали падежи – и опять не сразу поймешь, что к чему относится.

 

* * *

 

Иные авторы глаголом буквально брезгуют: слишком‑де прост, несолиден. Заменяют его не только длинными цепями существительных в косвенных падежах, но и гирляндами причастий и деепричастий – так выходит официальнее и потому внушительнее на взгляд литератора, который словечка в простоте не скажет.

В английской и французской речи причастия и деепричастия встречаются куда чаще и звучат куда разговорней, непринужденней, чем в речи русской. Еще в прошлом веке деепричастия хлынули к нам вместе с другими галлицизмами, не в диковинку было высмеянное Чеховым незабываемое: «Подъезжая к станции, у меня слетела шляпа».

Живой, тем более современной русской речи деепричастия не очень свойственны, и причастными оборотами люди тоже говорят редко, разве что в официальных и торжественных случаях, обычно – читая по бумажке. Деепричастие у нас признак либо речи книжной, либо – на другом полюсе – речи не вполне литературной, областной: я вставши, он не евши .

В литературе причастиями и деепричастиями надо пользоваться с оглядкой. Два‑три деепричастия в одной фразе, особенно в сочетании с причастиями, почти всегда тяжелы и неестественны, затрудняют восприятие.

«Он был абсолютно прав, спрашивая вас…» – да полно, говорят ли так живые люди? Не естественней ли: Он совершенно прав (он правильно сделал), что спросил вас…

«Мощные прожекторы были направлены  вверх, облегчая  кораблю посадку». А правильно было бы:…направились вверх, они облегчали … либо уж:…направленные  вверх, облегчали

Страсть к деепричастиям нередко ведет к хрестоматийной классической ошибке.

«Производя  измерения, линейка невольно задевала то одного, то другого» – это уже совсем по чеховской «Жалобной книге»! Производила измерения все же не сама линейка, ею  задевал соседей тот, кто  производил измерения!

И опять ошибка (притом у человека одаренного, культурного – настолько въелись в обиход и сбивают c толку неточные деепричастные обороты!):

«…Глядя  на нее… и слушая , как она болтает, вас охватывало  щемящее чувство жалости».

Зачастую даже оригинальный автор, тем более переводчик, загипнотизированный французским подлинником или каким‑нибудь английским «ингом», путает последовательность времен и событий. Это ошибка обычная и притом коварная: не всякий редактор ее замечает. И вот вышла книжка, а в ней: «Покинув … свой письменный стол, он отправился исследовать подвалы, не обнаружив  там… ничего зловещего».

Выходит, что герой сперва не обнаружил ничего там, куда потом отправился! При том, что одно деепричастие уже есть в начале фразы, правильней и грамотней было бы сказать: отправился  обследовать подвалы, но не обнаружил  там…

Или: «Я тащился домой, скорчившись за рулем, и приехал  поздно, застав  квартиру пустой». Тут не только плохи два разных деепричастия рядом, но и прямая ошибка со вторым: ведь сперва  приехал, а потом  уже (приехав!)  застал.

Или: «Он куда‑то убежал, вернувшись  только к вечеру»! А естественно сказать, что человек убежал и вернулся только к вечеру. Иначе получается обратный смысл: вернулся только к вечеру – и потом опять  куда‑то убежал!

Русский язык и здесь дарит нам самый верный и надежный способ избежать тяжеловесности, нелепостей и прямых ошибок: все тот же глагол.

Героиня «вошла и завизжала, выскочив  из комнаты». Попробуйте понять, завизжала она, когда вошла  и увидела что‑то страшное, а потом уже выскочила? Или с визгом выскочила? Как будто визжит уже тогда, когда выскочила, но психологически это меньше всего похоже на правду.

А между тем проверить себя несложно. Довольно подставить, как в алгебраической формуле, какие‑то самые простые значения. К примеру: проснувшись, я делаю зарядку , но едва ли наоборот: я просыпаюсь, делая зарядку ! И все же часто фразу строят именно так.

 

* * *

 

Едва ли стоит сводить деепричастие с причастием : «…дымок, поднимавшийся  над жареной картошкой, отражаясь в зеркалах…»

Или: «…волокли человечка без пиджака, не переставая  что‑то вопившего ». Было бы правильно, если бы деепричастие относилось к сказуемому (волокли, не переставая  делать что‑то еще), а тут лучше, вероятно: он  (ясно ведь, что не пиджак!) не переставая  что‑то вопил .

Такие столкновения далеко не всегда правильны, и чаще всего их воспринимаешь с трудом. Тем более незаконно для русского языка деепричастие, относящееся к существительному. Однако встречается и такое, да еще у серьезного критика, который в газетной статье поучает талантливого писателя: «…не может пройти бесследно эта бесконечная смена миров, попадание  из одного в другой, не успевая  заскочить в собственный…» Школьнику за это «попадание не успевая», пожалуй, влепили бы двойку! А вся беда от того же: отглагольное существительное предпочли глаголу.

«И никто не увидит нас вернувшимися обратно» – а по смыслу и логике надо: очевидно, мы не вернемся (никто нас больше не увидит).

«Старик чувствовал себя преданным »– это уже не перевод, так написал большой, хороший писатель. Его подвел пассивный оборот, было бы лучше – чувствовал, что его предали , ведь преданный  сперва ощущается как верный ! Нечаянность, обмолвка, с кем не бывает… А вот совсем другой почерк:

«…он видел себя (с близкой женщиной) вдвоем на… пляже наслаждающимися  миром и покоем…»

Да разве не естественней хотя бы: он представлял себе, рисовал в воображении, он уже мысленно видел, как они наслаждаются

«Он… почувствовал себя преследуемым, совершающим  все свои поступки под воздействием  какой‑то роковой пружины».

И от этих корявостей и нелепостей снова мог бы спасти глагол. Хотя бы: Ему чудилось, будто его преследуют , будто он действует  под нажимом, давлением пружины.

Из другого перевода. О дятлах на дереве: «…два сумасшедших  рыжеволосых  врача, простукивающих  грудь пациента и восхищенно хихикающих над обнаруживаемыми ими  симптомами болезней: червоточиной… пятнами гнили и полчищами личинок… грызущих их  пациента». Весь строй и самое звучание этой фразы – свист, шипение, чихание – выдают совершенную глухоту переводчика. А ведь так легко перестроить:…два рыжих врача простукивают … и хихикают , обнаруживая (находя) симптомы болезней: червоточину… пятна гнили и полчища  личинок, что (или – которые) грызут  их пациента. Все тот же спасительный глагол мгновенно преображает фразу, она становится более четкой, чистой, динамичной.

Грустно, что до этого не додумался переводчик, этого не присоветовал вовремя редактор. Поменьше стало бы причастий, совпадающих косвенных падежей, шипящих согласных, зато побольше ясности. Было бы легче понять и представить себе тот образ, картинку, которую хотел нарисовать автор. А значит, и автор и читатель только выиграли бы. Но… напечатан, к сожалению, именно путаный, причастно‑деепричастный вариант – шипящий, свистящий, чихающий , а главное, тяжелый и невнятный.

 

Словесная алгебра

 

«По сведениям, поступавшим из разных источников »– это не сообщение ТАСС, это говорит живой человек! Почему же не сказать живыми человеческими словами: Как я понял по рассказам, как рассказывали мне разные люди…

Справедливо писал когда‑то с гневом и горечью Ефим Дорош:

«По местному радио передают объявления о работе агитпунктов. В конце каждого объявления одна и та же фраза: „После доклада – культобслуживание“. Концерт, надо полагать, или кино. Как‑то незаметно в минувшие годы сложился этот холодный, мертвенный язык: „головной убор“, „городской транспорт“, „осадки“… Что это, боязнь конкретности, пускай не осознанная, боязнь подробностей? Тяготение к выхолощенным абстракциям? Любовь к выспренности? Или же стремление привести все к единой норме?»

Спору нет, изредка чисто канцелярские слова и обороты даже нужны – для портрета или речи сухаря‑чиновника, для «жанровой сценки» в совершенно определенном духе. Но тем важнее, чтобы весь окружающий текст и речь других людей были совсем иными – живыми, естественными. Вот тогда ярче, отчетливей станет ироническая или осуждающая характеристика.

Взять, к примеру, острый, насмешливый памфлет «Закон Паркинсона», напечатанный когда‑то в журнале «Иностранная литература». Вот тут канцеляризмы на месте! От них памфлет еще злей, смешней и беспощадней, это – сознательный прием. Но и «Закон Паркинсона» был бы скучен и однотонен, будь игра построена только на одних канцеляризмах.

Беда, если канцеляризмы присущи самому переводчику, писателю. В огромном, подавляющем большинстве случаев лучше заменить официальное или книжное слово – разговорным, длинное – коротким, сложное – простым, стертое, безликое – конкретным, образным. Этому не так уж трудно научиться даже без постоянной подсказки редактора стороннего – с помощью внутреннего «саморедактора», воспитывая собственное ухо и глаз. И быстро убеждаешься: это вовсе не ведет к упрощению или старомодности, ничуть не бывало! Это лишь очистит и прояснит любую прозу. Напротив, казенные, необязательные слова, слова‑штампы всякую фразу только засоряют и запутывают.

 

Очень, очень редко уместно официальное:

Почти всегда можно и нужно сказать просто:

следовательно

значит, стало быть

действительно

в самом деле, впрямь, вправду, по‑настоящему

заблаговременно

заранее, вовремя, загодя

направлялся

шел

произошло, происшествие

случилось, случай

лично, самолично

сам

обнаружил

увидел, заметил, нашел, открыл

не выразил никакого удивления

ничуть не удивился

не стояла необходимость

незачем было

на расстоянии ста миль

за сто миль

по мере удаления

чем дальше

не играет никакой роли

неважно

на протяжении (по истечении) двух часов

за два часа, через два часа, два часа спустя

в южном направлении

к югу, южнее

это вызвало у меня раздражение

я злился, сердился, досадовал

 

Кстати, «раздражение» подчас отдает медициной (раздражение и покраснение кожи!), почти всегда лучше – злость, гнев, досада.

 

Часто пишут так:

Когда можно хотя бы так:

Все это послужило причиной  ужасной неприятности.

Из‑за этого вышла (получилась) большая неприятность.

У меня были кое‑какие знания по археологии.

Я кое‑что понимал, смыслил (немного разбирался) в археологии.

Посмотрел перед собою  

Посмотрел вперед

Плохой я судья человеческих сил и способностей, если эта женщина не отберет у тебя твоего приятеля.

Либо я ничего не понимаю в людях, либо она отобьет у тебя…

Это самое большое наслаждение  в моей жизни – посидеть  вот так в одиночестве, в темноте, окруженным  батареями пишущих машинок.

Люблю  посидеть вот так в одиночестве (или – один): тихо, вокруг ни души, только батареи пишущих машинок, для меня это самое большое наслаждение (или – первое удовольствие, или даже – что может быть лучше, приятнее).

Глядя на великолепное зрелище  морского простора

Любуясь морским простором

Несмотря на полное отсутствие физического сходства, она чем‑то напоминала ее.

Внешне (с виду) она была совсем не похожа на… и все же чем‑то напоминала ее.

 

И в романе, особенно не современном, вместо «в соответствии  со своим характером» лучше написать «в согласии …».

В переводном рассказе о балованной жене читаем: «К сожалению, это  в каждом случае оказывалось сопряженным с очень большими расходами».

Тяжело, скучно, неуклюже – все тот же канцелярит! И еще своего рода языковая алгебра . Ведь словечко это  – безличный алгебраический значок. Довольно подставить конкретное значение – и фраза оживет: На беду, всякий раз ее прихоти обходились слишком дорого  (стоили огромных денег).

Словесные иксы и игреки, всякие this, that, it, несчетные он  и она  почти всегда, за редчайшими исключениями, лучше в переводе раскрывать, расшифровывать. Одно дело – писательский прием, своеобразная манера, допустим, Хемингуэя с постоянными «сказал он», «сказал я». Это отлично выразили по‑русски наши мастера еще в 30‑40‑х годах. Но совсем другое дело – особенности чужого языка, чужого строя речи механически переносить в русский перевод, в русскую книгу.

В английском, во французском тексте обычны безликие the man, the woman, cet homme, the person. По законам языка артикль или местоимение обязательны, без них обойтись нельзя: по ним француз или англичанин тотчас понимает, о ком или о чем речь. Русскому существительному этот «почетный караул» вовсе не нужен. И потому в переводе куда лучше, естественней не повторять снова и снова он  или буквально – этот человек, эта женщина , а подставить либо имя героя, либо то, что в нем главное (мальчик, солдат, старик, прохожий). И если в подлиннике the creature или l’animal, la bête, вместо животного вообще  тоже надо бы подставить что‑то определенное – собака, лошадь, кошка.

Чем конкретнее  слово, тем лучше, образней, убедительней текст (все равно, оригинальный или переводной) и тем меньше нелепых сдвигов и ошибок.

По‑английски можно в сущности о любой живой твари сказать creature. Но если зверолов, перечисляя всех, кого поймал, говорит: «животные, например колибри », это чуть смешно. Да, для науки и крохотные пичуги, и змеи – животные, но в рассказе все же лучше что‑то другое, смотря по контексту (в данном случае – подопечные, пленники, пассажиры).

Незачем, к примеру, the planet’s early life переводить «древние представители органической жизни ».Это без всякого ущерба можно передать проще и короче: первобытные твари  или существа, на худой конец – организмы . Ни к чему казенное «человек учился использованию сил природы » (отглагольное существительное, два родительных падежа кряду!). Лучше – учился обуздывать, покорять  эти силы. Тем более, что и в подлиннике не стандартное, бесцветное use, а более живое, образное harness.

Обычное английское human being в переводе лучше заменять естественным человек , и напрасно порой допускают уродливую кальку «человеческое существо»! Лишь очень редко, в произведениях старой классики, уместно какое‑нибудь (может быть, даже прелестное) создание .

«Есть одна особа  – она добра, чиста, преданна, она любила бы меня». Это перевод одного старого романа. В подлиннике даже не person, просто one. И куда вернее, естественней по‑русски: Есть одна чистая душа  – добрая, преданная…

«Седая, исхудавшая, беспомощная фигура » – сказано о старике, и хочется эту «фигуру» расшифровать, обратить некий икс в конкретный образ. Допустим, нельзя просто «старик» – рядом «состариться» (впрочем, можно заменить: одряхлеть, прожить свой век). Но в полном согласии со стилем автора можно найти иную замену, пусть даже «тень», только бы не переносить из чужого языка бесцветное, обобщенное figure.

Или: «Фигура  женщины поместилась в карету» – право же, лучше бы сама эта женщина уселась в карету. Без словесной алгебры стало бы живее, зримее.

А сколько этих фигур , уже не навязанных иноязычным подлинником, наши авторы пускают разгуливать по страницам отечественной прозы!

Еще один распространенный алгебраический значок, обычный штамп и живучий паразит нашей речи – расхожее словечко вещь . «Я тебе скажу одну вещь» – а верней бы: вот что  я тебе скажу (если за этим следует что‑то конкретное), либо, напротив: я тебе кое‑что  скажу. В перевод эти вещи  попадают еще и по милости французского chose, английского thing. А куда как лучше получается без этой пустопорожней скорлупки.

«Странная вещь , до чего она меняется…» – так в хорошем переводе думает о женщине герой одного хорошего романа.

Не лучше ли: Странно  (или – как странно, вот странно ), до чего она меняется…

А в плохом переводе встретишь и такое: «Похороны на море не входят в число радующих  зверолова вещей ».

Или человек кричит со сна. «С ним и после бывали такие вещи ». А почему не: бывало такое, так бывало .

Старик думает о смерти: «Одна вещь  печалила его в предчувствии конца». А по‑человечески было бы: Только одно  его печалило.

Даже когда «вещи» употреблены в не столь отвлеченном и обобщенном смысле, они отнюдь не украшают художественную прозу и лучше обойтись без них.

Героиня одного романа, как уверяет переводчик, «пела восторженные дифирамбы » другой, которая «была так очаровательна и так превосходно умела носить вещи ». А здесь по смыслу, по интонации верней бы: первая восхищалась  второй, превозносила ее (хвалы эти произносятся не в лицо, а за глаза) – она… так хорошо одевалась !

Французское qualite, английское quality часто переводят первым по словарю значением – качество , а оно гораздо чаще означает достоинство . Мать мечтает, чтобы сынишка «унаследовал все качества  отца, не будучи …» – она не договорила, отец малыша погиб слишком недавно, она еще не смеет вслух заговорить о его слабостях , но видеть в сыне хочет явно не все отцовские качества, а именно достоинства .

«Я слыл человеком щедрым и действительно был таковым». А надо бы: так оно и было, и это была правда, и в самом деле скуп не был.

Или: «В этой сфере (герой) хочет быть единственным, и он им остается». А по‑русски естественней: и ему это удается (либо – и добивается своего).

– Непременно пойди навести мать.

– Да, я это сделаю.

Опять ответ буквальный, дословный.

Англичанин не повторит один и тот же глагол дважды, а на второй раз заменит его универсальным to do. Но по‑русски говорят: Да, я пойду , а лучше – да, конечно (непременно) . И однако опять и опять, даже в очень современной прозе, где нужна особенно свободная, непринужденная интонация, читаешь все то же:

«Возьми (пленника) себе. Храни его хорошенько». И в ответ буквальное, скучное, вымученное: «Я это сделаю ». А в согласии со всем тоном рассказа, с нравом говорящего надо куда непринужденнее: а как же! (или – еще бы !).

Словесная алгебра присуща отнюдь не только переводу, она тоже признак канцелярита, ее сколько угодно и в наших журналах, газетах, книгах. И она всегда портит, сушит, обесцвечивает любой разговор и любую повесть.

 

А если без них?

 

Влюбленные повздорили. После размолвки, оставшись один, влюбленный юноша старается понять: как это случилось? Думает он об этом так: «Мы совершили ошибку, и вот ее неизбежный результат ».

А дело‑то происходит в середине XVIII века, и герой романа – хоть и грамотный, но простодушный юнец, притом недавно из деревни. Отчего же он так странно выражается?

Да оттого, что у автора‑англичанина есть слово result. И переводчик, возможно, рассудил: зачем это слово переводить, существует же оно и в русском обиходе. А возможно, и не рассуждал, а попросту механически перенес этот самый результат  в русский текст.

А результат  ни ко времени, когда развертывается действие романа, ни к обстоятельствам (ссора влюбленных!), ни к характеру героя никак не подходит. Куда правдоподобней в устах этого героя прозвучало бы: и вот к чему она (ошибка) привела, и вот что из этого вышло .

Тот же юноша (весь роман написан от его лица) говорит: «Я долго бродил в одиночестве и читал сам себе нотации ».Пожалуй, он еще мог бы читать себе нравоучения , а в согласии с его характером и с эпохой вернее: сам себе выговаривал, осыпал себя упреками .

А вот другая книга, где тоже рассказ идет от первого лица, то есть требует особенно естественной, непринужденной интонации, да и герой‑рассказчик еще моложе – совсем мальчишка, ему всего 14 лет, и время еще более раннее – XVI век… И однако в переводе он изъясняется то как современный архитектор, то как музыкальный критик: «Планировка  города» – там, где можно хотя бы: расположение улиц . «Я хорошо помнил… модуляции ее  голоса», а можно: переливы или – как звучал  ее голос.

«Я… провожу рекогносцировку » – говорит не военный, а одна женщина другой о своих попытках нащупать почву, разузнать , как бы той помочь.

В романе о жизни венгерской деревни, притом деревни не современной, а XVII века, герой выражается так: «Перед лицом компетентных  судей… я изложу оправдывающие меня моменты ».

«Ситуация развивалась по инерции» – и это о любви…

Читаешь такое – и уже не веришь ни авторам, ни героям, ни их чувствам. Потому что слышишь не крестьян Средневековья, не романтических юнцов – современников Шекспира или Наполеона, не живых мальчишек и девчонок, а заседание вполне современного месткома. Ведь все это чистейший, классический канцелярит. И обилие чужеродных иностранных слов – быть может, самая верная его примета, поистине самый «характерный симптом ».

Не собираюсь, подобно ретроградам начала прошлого века, объявлять гоненье на все иностранное и вступаться за «мокроступы». Со школьной скамьи нам памятны строки из «Евгения Онегина»:

 

Она казалась верный снимок

Du comme il faut … (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

 

И еще:

 

…Всех этих слов на русском нет;

А вижу я, винюсь пред вами,

Что уж и так мой бедный слог

Пестреть гораздо б меньше мог

Иноплеменными словами,

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь.

 

Мораль, как говорится, ясна: иноплеменные слова и речения не грех вводить даже в самую высокую поэзию. Но – с тактом и с умом, ко времени и к месту, соблюдая меру. Ведь и сегодня многое, очень многое прекрасно можно выразить по‑русски.

Общеизвестно: когда‑то иностранные слова, особенно с латинскими корнями, приходили в нашу страну вместе с новыми философскими, научными, техническими понятиями и явлениями, для которых в русском языке еще не было своих слов. Многие прижились и давно уже не воспринимаются как чужие. Но еще Петр I, который так рьяно заставлял домостроевскую Русь догонять Европу во всех областях, от кораблей до ассамблей, вынужден был запрещать чрезмерное увлечение иностранными словами. Одному из своих послов царь писал: «В реляциях твоих употребляешь ты зело много польские и другие иностранные слова и термины, за которыми самого дела выразуметь невозможно; того ради впредь тебе реляции свои к нам писать все российским языком, не употребляя иностранных слов и терминов». Век спустя на защиту родного языка встает В.Г.Белинский: «Употреблять иностранное, когда есть равносильное русское слово, значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус». Пройдет еще век, и на ту же тему В.Маяковский напишет «О фиасках, апогеях и других неведомых вещах»:

 

Чтоб мне не писать впустую оря,

мораль вывожу тоже:

то, что годится для иностранного словаря,

газете – не гоже.

 

Казалось бы, если газете не гоже, то художественной прозе и поэзии уж и вовсе не к лицу. Но именно от газет (а затем и от радио, еще позже – от телевидения) пошло все шире, все напористей и в обыденную жизнь, и в литературу то, что годится лишь для иностранного словаря, для сугубо специальных статей и ученых трудов.

Не только в газетных статьях и очерках, но и в рассказах, и в романах счету нет этим самым интуициям, результатам  и моментам , всевозможным дефектам, фиаскам  и апогеям .

Особенно легко эта словесная шелуха проникает в перевод. Переводчику непозволительно забывать простую истину: слова, которые в европейских языках существуют в житейском, повседневном обиходе, у нас получают иную, официальную окраску, звучат «иностранно», «переводно», неестественно. Бездумно перенесенные в русский текст, они делают его сухим и казенным, искажают облик ни в чем не повинного автора.

И вот скромные домашние хозяйки, трехлетние карапузы, неграмотные индейцы, дворяне, бюргеры, бедняки, бродяги, легкомысленные девчонки – все без разбору, во все века и эпохи, при любом повороте судьбы, в горе, радости и гневе, объясняясь в любви, сражаясь и умирая, говорят одним и тем же языком:

«Передо мной встает проблема …»

«Это был мой последний шанс …»

«В этот роковой момент …»

И читатель не верит им, не видит и не ощущает ни радости, ни горя, ни любви. Потому что нельзя передать чувство языком протокола.

Вот тут и должен стоять на страже редактор! Нет, не писать за переводчика, а просто отметить слова‑канцеляризмы грозной редакторской «галочкой» на полях. Ведь любому грамотному человеку нетрудно самому избавиться от этих словечек, найти простейшую замену:

«Передо мной трудная задача …»

«Это была моя последняя надежда …»

«В эту роковую минуту …»

Нет, право же, трудно сочувствовать героине современного романа, если, огорченная неладами с любимым человеком, она не пытается понять, что произошло , а начинает анализировать ситуацию . Пожалуй, читатель не посочувствует, а усмехнется или зевнет. И как легко вовсе обойтись без этой самой ситуации ! В крайнем случае довольно сказать – обстановка, положение . Не надо анализировать , можно оценить, взвесить, обдумать .

И в минуты сильного волнения, внезапного испуга или горя куда вернее человеку потерять не контроль  (controls), а власть над собой, самообладание , утратить хладнокровие , даже – потерять голову !

Если о герое сказано, что once more he was optimistic, перевести надо не «он вдруг опять загорелся оптимизмом », а хотя бы: он снова воспрянул духом . Неуместно во внутреннем монологе: он на все смотрит слишком пессимистически . Вернее – смотрит слишком мрачно, все видит сквозь черные очки

И очень плохо – «он ощутил глубокую депрессию ». В подлиннике‑то depression, но по‑русски все‑таки уныние , а еще лучше просто: он совсем пал духом .

Женщина в трудную минуту немногими обыденными словами резюмировала  то, что было у нее на душе, а надо бы: выразила, высказала .

Человека, одержимого мучительной, неодолимой страстью, на миг «охватило чувство какой‑то экзальтации ». Право, ничуть не менее выразительно прозвучал бы самозабвенный восторг .

«Теперь, вооруженная… любовью, она прекрасно видела все возможные ходы, все соблазны и альтернативы. Интуиция  подсказывала ей…» Неужели о чувствах, о глубинных душевных движениях не лучше сказать: она видела все соблазны и распутья, чутье  подсказывало ей…

«Но с годами такого рода импульсы  значительно потеряли в силе», – говорит старик, которому не грех бы выразиться проще: Но с годами такие порывы  почти утратили надо мной власть.

Другой герой действует, «повинуясь внезапному импульсу ». Не лучше ли – побуждению, порыву  или даже просто – неожиданно для себя ?

Или вот о взаимоотношениях сестры с братом: «Выслушивая его проекты , она всегда умела подсказать какую‑нибудь дополняющую или улучшающую их деталь ». А вернее: Что бы он ни задумал , она всегда умела подсказать какую‑нибудь мелочь , от которой его планы становились еще полнее и лучше.

Из разговора тех же сестры с братом о старике‑отце: «Все же нам следует относиться к нему с максимальной снисходительностью , в последнее время я замечаю в нем разительную перемену».

Не естественней ли живому человеку сказать: «Нам надо быть как можно снисходительнее  к нему, в последнее время он очень переменился»?

Мать боготворила новорожденного сына: «Видимо, он был для нее компенсацией  за все, что она утратила». А по‑человечески верней бы: он был для нее наградой , он вознаградил  ее за все, или, наконец, – возместил ей все, что она утратила.

«Поговорить  с ним было единственной компенсацией », когда можно: только  разговоры с ним и вознаграждали

«Как чудесно он реагировал …» на улыбку любимой женщины – так передается в современном романе мысль женщины о любимом человеке! Верней бы: как чудесно он отзывался, откликался  на ее улыбку.

Счету нет оборотам вроде «отреагировал на ее слова» вместо – откликнулся, отозвался  на них; «трудно предвидеть их реакцию » вместо – предвидеть, как они к этому отнесутся ; «бурная реакция » вместо, скажем, волнение  или возмущение .

Молодая женщина ищет выход из сложной трагической путаницы личных отношений. «Она проснулась, лежала и думала повышенно интенсивно , как всегда бывает рано утром». А не стоило ли обойтись без учено‑казенной интенсивности , даже если она и есть в подлиннике? К примеру, человек может думать напряженно, сосредоточенно ; может четко, ясно работать мысль . Можно найти и еще слова и выражения, которые отвечали бы характеру и настроению героини. Она рассуждает трезво, расчетливо, но все же перед нами внутренний мир человека, а не доклад агронома о севе.

А уж когда повествование отнюдь не рассудочно и не холодно, когда герой взволнован, потрясен каким‑то сильным чувством, стократ неуместны чужеродные, газетные слова – они только расхолаживают читателя.

«Смысл всего происшедшего дошел до него благодаря интуитивному  проблеску». Да просто человека вдруг осенило, озарило !

«Сходство ситуаций разительное », – думает некто в минуту смертельной опасности, вспоминая, что и другой попал в такую же переделку , но чудом остался жив.

Человек, горячо и преданно любящий, вдруг узнал, что ему не отвечают настоящей взаимностью, его полюбили «с горя». Потрясенный, он не знает, как теперь посмотреть в глаза любимой. Никогда еще предстоящая встреча с нею так его не пугала, не радовала так мало… А в переводе сказано, что никогда еще он не шел к любимой женщине «с меньшим энтузиазмом ».

И в самой обыденной жизни герои, в том числе и дети, вдруг что‑нибудь принимают с энтузиазмом , когда уместнее сказать – с восторгом, радостно , даже весело !

 

* * *

 

Бездумное, механическое внесение иностранного слова в русский текст нередко оборачивается и прямой бессмыслицей . Искажается не только чувство, образ, становится невнятной и мысль . Особенно опасно это в переводе. Вместо того, чтобы вникнуть, вдуматься в то, что сказано у автора, и раскрыть, донести до читателя суть, настроение и окраску сказанного, иной переводчик просто калькирует одно за другим слова подлинника, передает их первое по словарю буквальное значение.

Англичанин, один из «столпов общества», в современном романе произносит: I don’t believe in segregating the sexes. Anachronistic. Переводчик покорно переносит на русскую страницу: «Я не сторонник сегрегации. Анахронизм ». «Пол» целомудренно пропущен. Фраза получается рубленая, не разговорная, да притом для нашего читателя загадочная, непонятная: для него сегрегация  связана с прежней обстановкой в ЮАР, но вовсе не с обычаями английского «света», где после обеда мужчины остаются выкурить сигару, а дамы переходят в гостиную поболтать о своих дамских делах. И перевести надо не дословно, а в соответствии с характером говорящего примерно так:

Глупый это обычай, что после обеда дамы уходят. Анахронизм какой‑то. А при другом повороте вместо анахронизма преспокойно можно сказать: это безнадежно устарело.

Другой перевод, другая загадка. Что это, по‑вашему, значит: «Он изводил ее своим пафосом »? Как часто переводчик механически берет из подлинника слово pathos, pathetic, не вдумываясь, не раскрывая его значения. А ведь в одном случае это значит, что человек или поступок был трогателен , в другом – жалок , а в приведенной фразе верней: изводил ее своими жалобами, нытьем .

Порой доходит до анекдота:

«Всякий, кто хоть раз видел неистовый, сифонообразный протест  разъяренной и перепуганной кошки, сможет представить себе реакцию  (тетки) на постыдное намерение племянника».

Что означают эти reaction и protest и siphon – like? Очевидно: кто хоть раз видел, как шипит  и фыркает (точно сифон с содовой) разъяренная кошка, ясно представит себе тетушкин отклик (или – как встретила тетушка намерение племянника)! В этом духе и написал другой, настоящий переводчик, потому что от «сифонообразного» перевода редакция, к счастью, отказалась.

 

* * *

 

А какую бестактность , душевную глухоту выдает подчас бездумное употребление иностранного слова!

Банда расистов избивает негра, и в переводе получается: «Они перехватывали друг у друга привилегию  сбивать его с ног». «Привилегия» тут бессмысленная калька. Переводить надо было не слово, не букву, а дух и смысл: каждый старался первым  добраться до него и сбить с ног.

Канарейка «быстро сориентировалась » в незнакомой обстановке. Несчастная пичуга, не по крылышкам ей такая нагрузка! Надо хотя бы – освоилась . Да и о человеке почти всегда лучше сказать не сориентировался , а разобрался, освоился, догадался, нашелся .

Страсть к иностранным словам порождает иной раз самые странные и дикие словосочетания, безвкусицу, стилевой разнобой .

«Да, некоторые контакты …выходят боком »!

«Все это страшно нелогично , но… колдуны … народ алогичный ». Хотя бы уж: не признают логики, чужды логике, что ли!

«Все эти реплики  приходилось выкрикивать во всю глотку ».

Герой рассказа (пусть даже фантастического, и пусть даже имя его Питатель) лягнул  другого (по имени Аккумулятор) – но безрезультатно ! Вот уж поистине стилистическая каша! А надо бы: лягнул, но промахнулся , либо – но без толку , но это не подействовало  (или уж, для пущей иронии, – не возымело действия !).

«Дерзновенный моментально  подвергнется казни» – не правда ли, странное сочетание? В стилизованном, намеренно архаизированном повествовании это моментально  поистине торчит колом.

«В старину все деревенские новости концентрировались у колодца »! И это не перевод!

Или в телепередаче: «Я не могу сконцентрироваться » – вместо сосредоточиться, подумать .

«Экономика страны базируется на четырех китах »! Да, спокон веку Земля – и та стояла на трех китах, пускай уж и экономика на них стоит , пускай опирается или покоится . Но когда на бедных животных она со всей канцелярской тяжеловесностью базируется , даже у выносливых китов мороз по коже!

О планете Венера: «Огромный, теплый, влажный мир – вот чем был новый фронтир  Земли». Так говорит в фантастическом рассказе возница , и переводчик не чувствует возникшей разностилицы, несовместимости этих слов, взятых, что называется, из разных ящиков.

Это непереведенное frontier попадается в фантастике не раз, а нужно ли оно – большой вопрос! «Людям нужен новый фронтир ». Если недостаточно уже привычных пионеров, первопроходцев, первооткрывателей, покорителей новых земель  и новых миров , можно поискать что‑нибудь другое, но понятное, русское, не разрывающее ткань русского повествования. Куда верней перевести не дословно, а раскрыть: людям (человечеству) нужно идти вперед, открывать новые просторы , надо, чтоб было где приложить свои силы и проявить мужество.

Нет, не надо о тумане над озером писать: «Ветер формирует  из его клубов полосы», а о толстой женщине, застрявшей в дверях: «Она блокировала  вход»! И не надо в 1751 году баррикадировать  дверь, когда человек попросту накрепко, наглухо запирает ее на все засовы. Тут уж слово плохо согласуется не только со своими соседями, но и с эпохой : тогда оно еще не было столь привычным, как после Французской революции, и вряд ли попало бы в простой, житейский обиход.

 

* * *

 

Необдуманное перенесение чужого слова в русский текст нередко подводит переводчика, играет недобрые шутки и с автором, и с читателем. Возникают неточности и ошибки .

«Абсолютно безапелляционный оппонент » – упрямый, не переспорить? А смысл: он меня убедил !

И уже не в переводе: «Спортсмен выполнил упражнение с апломбом ». Но апломб, излишняя самоуверенность – вряд ли достоинство, спортсмен просто действовал уверенно .

В переводах не редкость «офицеры полиции», а у одного переводчика появились даже шофер  – «младший полицейский офицер, одетый  (!) в штатское », и «офицеры справочного стола ». Все это, мягко говоря, престранно. Английское officer далеко не всегда «офицер», а здесь все это попросту полицейские  (иногда даже сыщики в штатском !) либо служащие, чиновники .

Не раз и не два встречаешь политиканов там, где politician вовсе не окрашен авторским неодобрением и означает просто – политик , политический деятель («Толпа почтительно расступилась перед группой политиканов  и чиновников»).

В рассказ польского автора вкраплены английские слова. Крейсер называется «Брейв » (надо бы перевести – «Отважный », «Храбрый »). А из динамика в переводе «загремел голос спикера »! Но это же не английский парламент! И speaker здесь попросту – диктор .

У писателя‑фантаста в лаборатории стоит большой танк  со стеклянной крышкой, резиновыми трубками и проводами. Он упоминается опять и опять. В русский обиход танк  вошел в ином, военном обличье. А здесь tank – бак, резервуар . Это второе значение, не столь широко известное, в ходу главным образом в химической промышленности, и переводчик напрасно загадывает читателям загадки.

В рассказе о Первой мировой войне офицер «ощупал карманы  своей туники ». Какие уж там у античных туник карманы и какие туники в 1914 году! Просто переводчик увидел знакомое слово да так и перенес его в русский текст – и не вдумался в то, что получилось, не заглянул в словарь, где ясно сказано, что tunic – просто мундир !

Анекдот? Ох, немало у нас таких анекдотов. И хорошо, если редактор вовремя заметит, что в переводе люди «медленно поднимались к небу, точно на могучем элеваторе ». В отличие от чисто английского lift, в Америке elevator – лифт, подъемник, но для нас элеватор  все‑таки зернохранилище !

А как быть, если редактор ошибки не заметил? И вдруг читатель с недоумением обнаружил, что планета Венера стерильна ? Это уже прямое вранье, английское sterile здесь никак нельзя переносить в русское повествование. Писатель‑фантаст хотел сказать, что планета бесплодна, лишена жизни .

Дико звучит в серьезной философской повести: дружба наша импотентна . В подлиннике impotente означает – бесплодна, напрасна, бессильна , ни одному из «друзей» ничего не дает . Но ни сам переводчик, ни редактор в журнале, где напечатан был перевод, не почувствовали, как пародийно, нелепо исказило авторскую мысль необдуманно взятое взаймы слово. Ведь в русском языке оно имеет не то значение, вернее, у нас значение его более узко, ограниченно, чем во французском или в английском.

Слово, взятое из подлинника механически, оставленное без перевода, не рождает живого образа, не передает ясно мысль иностранного автора. На таком слове читатель поневоле спотыкается, о цельности впечатления и восприятия нечего и мечтать.

 

* * *

 

Ну, а если иностранное слово не искажает чувства? Не затуманивает мысль? Не приводит к стилистическому разнобою и прямым ошибкам?

Все равно в огромном большинстве случаев оно не нужно , даже вредно: разрывает художественную ткань , придает бытовой, лирической или трагической прозе официальную, казенную  окраску.

Повествование вовсе не требует газетной официальности, и все‑таки читаешь: «Если бы поехали туда всей компанией, мы бы все реорганизовали » – вместо: перестроили, переделали, устроили по‑другому . (Ведь это компания в самом обыденном, простом значении слова, а не торговая фирма.) А нам «остается сидеть здесь маленькой группой, обреченной на деградацию » (вместо – на вырождение  или даже вымирание ).

Люди, уцелевшие после катастрофы, «осознавали, что им остается только одна альтернатива : умереть с голоду или разделить судьбу ушедших», – да просто они оказались перед выбором , а может быть, и «выбор» не нужен, просто: людям оставалось либо умереть, либо…

Отец рассуждает о будущем своей маленькой дочки: «…мир, в котором ей предстоит расти, вряд ли будет находить пользу в сюсюканье, в эвфемизмах , наполнявших мое детство» (а куда как лучше – в недомолвках  и полуправде ). И он старается «говорить с ней об ужасных и причудливых зрелищах  с одинаковой объективностью ». А право, не худо бы перевести все это на обычный человеческий язык: отец старается говорить правду , говорить честно, откровенно обо всем, что попадается девочке на глаза страшного и удивительного.

Другой отец, человек чуткий и скромный, опасается своей старомодностью дискредитировать  сына‑подростка в глазах соучеников. По всему настроению, по складу характера куда правдивей прозвучало бы: опасается уронить сына в их глазах . А в каких‑то других поворотах можно бы сказать и осрамить его, повредить ему

Свадьбу справили конфиденциально . А нельзя ли: без огласки, без шуму ? Мало ли слов и оттенков, которыми ту же мысль можно отлично выразить по‑русски! Или в обычном житейском разговоре: «Я тебя не критикую », когда надо бы просто – не осуждаю .

Чем лучше повесть или рассказ, чем одаренней и человечней автор, тем обидней читать (даже не в переводе), что, допустим, два голоса корреспондировали  друг другу (вместо – отзывались, перекликались , как‑то соответствовали, что ли). И дико слышать, что «после смерти отца все братья и сестры (Леонардо да Винчи) вступили в коалицию », чтобы лишить его – незаконнорожденного – наследства.

Случай очень показательный и опять не из перевода. Теоретик поучает поэта. Может быть, и не очень удачна строка «два наводненья с разницей  в сто лет», но что взамен «неточной» разницы предпочел бы увидеть критик? Более точное (и такое поэтичное!)… интервал .

Перевод современного романа. Герой «мгновенно пожалел о своих словах. Даже на него самого они произвели шоковое впечатление », то есть он и сам поражен, потрясен  тем, что у него вырвались такие слова. А шоковое  бывает состояние  – и это уже из обихода «Скорой помощи». И странно «человеческий постфактум », уместней бы – послесловие к судьбе, развязка судьбы .

В газете кто‑то горячо отстаивает чистоту русского языка, а на другой полосе – беседа «за круглым столом», да не о чем‑нибудь, о поэзии, и уважаемые собеседники не раз повторяют: «поэты одной генерации », «каждая последующая генерация »…Ну почему о поэзии  надо говорить не по‑русски? Чем не угодило сим знатокам слово поколение , которым не брезговал Пушкин?

Конечно, переводчик, не совсем глухой к слову, просто не сможет вложить в уста героя возглас: «Прекратите вашу аргументацию ! «В подлиннике No arguments! – но живой нормальный человек скажет хотя бы: не спорьте, довольно споров . Такую откровенную кальку встречаешь только в очень плохом переводе (что, увы, тоже не редкость). Примеры же не столь разительные, нелепости чуть менее вопиющие попадаются на каждом шагу.

Человек пишет апология  там, где достаточно восхваления , люди привилегированные  – там, где вернее и выразительнее сильные мира сего , «семья, базирующаяся на корысти» вместо основанная, построенная

Даже в газетной статье или очерке, тем более в обыкновенном повествовании далеко не всегда надо писать, что человек или явление доминирует , лучше – господствует, преобладает, берет верх ; ни к чему монополизирует  там, где вполне довольно присваивает . Незачем говорить «описания эти истинны и универсальны », когда можно сказать, что событие или явление описано правдиво  и всесторонне  (либо, быть может, – со всей полнотой ).

«Он обошел молчанием абсолютно нетипичный эпизод » – не лучше ли совершенно  исключительный случай ?

«Она поддерживала с нами постоянный контакт » – а женщина попросту часто виделась  (встречалась) со своими друзьями!

В таком же неофициальном, житейском повествовании вдруг читаешь: «Теперь он вывернется наизнанку, чтобы реабилитироваться ». А надо бы просто: оправдаться !

Или: «Паркреабилитировал  (в глазах героя)… короля» (самодура, который, однако, этот парк неплохо устроил) – опять же довольно бы: оправдал ! Тем более что рассказ – о событиях вовсе не официальных, и казенные, газетные словеса тут не требуются.

«Ты ее идеализируешь » – иногда можно и так. Но в живом разговоре двух простых, не склонных к книжности людей вернее хотя бы: Не такая уж она хорошая, как  тебе кажется.

В нашу речь прочно вошло: энергичный человек, энергичные действия (хотя подчас ничуть не хуже – решительные). Но незачем людям говорить энергично или даже «полным энергии  голосом», верней: бодро, властно, с силой, напористо , смотря по характеру и обстановке. В девяти случаях из десяти о человеке лучше сказать, что вид у него не импозантный , а внушительный  или солидный (в каком‑то повороте даже, может быть, величественный ) А если люди сражались «действенным, но малоимпозантным  оружием бюрократизма», то можно лишь пожалеть, что редактор не предложил заменить малоимпозантное  хотя бы на малопочтенное .

«…Были симптомы , внушавшие опасения». Но ведь это о чувствах и настроениях людей, медицина тут не при чем – уместнее русское слово: некоторые признаки  внушали опасения.

Незачем he was disoriented переводить «он получил дезориентирующие  сведения» – лучше неверные , и нет нужды в обиходном разговоре жаловаться, что собеседник тебя «совсем дезориентировал », достаточно: запутал, сбил с толку .

Как ни печально, иной переводчик способен написать, что героиня «находилась под действием ложной пропаганды  тетушек» (очевидно, она заблуждалась , ее сбили с толку их рассуждения, разговоры ) или что герой был тетушками проинструктирован (то есть выслушал их наставления ). Он «решил стать писателем», но его родственники оказались «весьма скептичны !». Тут не надо бы даже – оказались отчаянными скептиками , в рассказе, написанном очень иронически и чуть старомодно, верней прозвучало бы: маловерами . Но слова вроде sceptic почти всегда переносят в русский текст нетронутыми даже хорошие, опытные переводчики.

«Скептичные  скелеты деревьев» – что сие значит? «Она эманировала  злобу вокруг себя» – а может быть, попросту источала  злобу, дышала  злобой?

В самом современном тексте незачем человеку стараться «переделать максимум  дел в минимальное  количество времени» (да еще «с любезной миной »!). Неудачного соседства не было бы, если б герой старался втиснуть  (уложить, вместить ) как можно больше дел  (или успеть как можно больше ) в самый короткий срок  (в самое малое, короткое время, как можно быстрее ).

И если через несколько страниц уместно: «иногда мне хочется изобрести такой концентрат », то уже не стоит продолжать: «который в минимальном  объеме выражал бы максимум вещей », а вполне хватило бы в самом малом объеме  выражал бы как можно больше понятий . Вероятно, переводчик соблазнился сжатостью, «концентрированностью» фразы и не почувствовал, какая она получилась казенная. А ведь это говорит о себе живой человек – не сухарь‑теоретик, а чуткая, думающая женщина.

Героине современного романа, женщине работающей, вполне интеллигентной, опостылели капризы докучной заказчицы. «Бывают дни, когда проблемы  мадам (такой‑то) меня не волнуют», – говорит она. «У вас (свои) проблемы ? «– спрашивает собеседница. И дальше передаются мысли героини о себе: «Ее проблемы  все те же»… (следует перечень). Неужто не вернее трижды повторенные проблемы  заменить словом заботы ?

Не надо хозяйке решать проблему , что сготовить на ужин, достаточно просто решить, что сготовить . В быту француженки или англичанки, в рассказе или романе европейского автора problem сплошь и рядом означает отнюдь не мировую проблему, а просто самую обыкновенную задачу !

Почему в переводе человек «победоносно взглянул на слушателей над архаичными  очками»? Да потому, что в подлиннике archaic. А проще и грамотней было бы: взглянул… поверх старомодных очков.

«Она не поблагодарила меня за советы, никак не прокомментировала  их». В подлиннике comment, но естественней хотя бы: никак на них не отозвалась  (ни слова не ответила ).

«Не буду вступать с тобой в дискуссию » – в обычном житейском разговоре простые бесхитростные люди, не книжники и не чиновники, уж наверно скажут: не стану спорить  (а может быть, смотря по настроению, ввязываться в спор ).

Вошла лимфатического вида  служанка. Lymphatic означает вовсе не только внешний вид: она была вялая, малоподвижная, неповоротливая, медлительная , а может быть, и ленивая !

«Они впали в панику » (еще пример слепоты и глухоты!). Словом panic у нас тоже часто злоупотребляют, ведь по словарю паника – это крайний, неудержимый страх, внезапный ужас, охвативший, как правило, сразу множество людей. Бывает, конечно, что толпу охватит паника  или человек панически  чего‑то боится. А чаще можно и нужно сказать хотя бы: ими овладел ужас, они насмерть перепугались, ему стало страшно, он был в страхе, его охватил ужас, он страшился, смертельно боялся, отчаянно, до смерти боялся .

Точно так же и sympathy по‑русски далеко не всегда – симпатия , чаще – сочувствие , подчас – приязнь, расположение, доброжелательство  (особенно в прозе писателей‑классиков, в книгах о людях и событиях прошлого или позапрошлого века), и антипатия  почти всегда менее уместна в русской фразе, чем неприязнь .

Не реже попадает в русский текст еще одно злополучное слово – интеллект . Особенно в современной научной фантастике, где действуют представители иных миров, наши братья по разуму. И вот в уста не слишком культурного землянина переводчик вкладывает такое: «Они странные и красивые, это верно, но с интеллектом  не выше, чем у дождевого червя». А говорящий явно не способен так выражаться, он скажет хотя бы: но разума  (даже мозгов!) у них не больше…

Бедная, бедная научная фантастика… Без конца можно черпать из нее примеры канцелярской тяжеловесности, канцелярской сухости. В любом плохом переводе (а подчас и в неплохом!) встречаешь кальку вроде «Я не рекомендую  тебе с ним связываться», когда так и просится: не советую . Но, кажется, только в фантастическом рассказе можно прочитать, что «мама… иногда чувствовала парадоксальную  жалость» к девочке, – а вернее да и человечней безо всяких непереваренных, непереведенных paradox: как ни странно , мама порой жалела девочку.

А вот опять – отнюдь не фантастическое, повседневное, то, что встречаешь на каждом шагу.

«Припоминаю знаменательный инцидент ». Конечно же, incident равнозначен нашему случай, происшествие, событие , и нет в нем того оттенка, что в выражении «пограничный инцидент».

«Закончил объяснение  задач нашего эксперимента » – а куда лучше: объяснил, для чего нужен наш опыт . Научности и серьезности это не повредило бы даже в деловом отчете, а в романе, в разговорах и раздумьях людей – тем более! Зачем unprecedented experience переводить как беспрецедентный опыт ? По смыслу это беспримерное, небывалое, неслыханное событие . Зачастую experience просто попытка, испытание, проба . Сухой эксперимент не всегда необходим даже в научном тексте.

«Мы оказались в тисках дилеммы » – а лучше перед выбором , нелегко нам было сделать выбор , у нас не было выхода .

Когда англичанин восклицает: absurd! – верней и естественней перевести не абсурд , хотя и это слово мы тоже позаимствовали из европейских языков, а чушь, вздор, чепуха, нелепо, смехотворно , в каких‑то случаях – бред  (то есть перевести так, чтобы русский читатель воспринимал русское слово, как европеец воспринимает absurd).

И когда оратор в парламенте was competent, то есть умно и умело отвечал на запрос, не надо тащить в русский текст «он был компетентен », куда вернее: он был на высоте , он говорил толково, дельно, находчиво . А в ином случае просто – знал свое дело  (знал, что говорит ).

Привыкнув к иностранным словам и словечкам, иные литераторы то ли для солидности, то ли, как им порой кажется, для иронии вставляют их в самые неподходящие речи и описания. Тем легче поддаются этому соблазну переводчики.

У автора буквально: едва герой достиг (добрался до)  клочка тени, места, где можно укрыться от палящих солнечных лучей, едва он туда дополз … А у переводчика «едва маневр  был завершен»! У автора: the greatest journalistic scoop. Тут даже можно бы сказать, что описываемое событие стало величайшей сенсацией за все время существования газет. Но переводчику этого мало, он вставляет два иностранных слова: это, мол, был рекорд информации !

В подлиннике просто: How would you like it? – А как бы вам это понравилось ? В переводе: «Улыбалась бы вам такая перспектива

В подлиннике suggestions – намеки, можно перевести: напрасно вы намекаете , что с вами поступили непорядочно, я не хочу этого слушать. А в переводе: «Я не желаю выслушивать инсинуации  (!), что с вами поступили непорядочно». О человеке сказано: faithful – верный, преданный , можно бы – воплощенная преданность , но переводчик ставит: воплощенная лояльность !

Два брата ехали, «оцепенев в атмосфере темного купе и стараясь симулировать  сон». Через 20 лет при переиздании «исправлено»: имитировать  сон! Одно французское слово заменили другим, даже менее верным. А смысл этой невнятицы по‑русски очень прост: братья забились каждый в свой угол и притворялись (прикидывались) спящими, делали вид, будто спят .

Что было бы с человеком, попади он «в аналогичную ситуацию »? Это уже не из перевода, а из оригинальной повести. Почему‑то хорошему, думающему литератору легче написать так, чем хотя бы: окажись он в таком же (подобном) положении  или попади он в такой переплет . Тем легче злополучную situation перетаскивает в русский текст переводчик:

«Братья… когда сумма всех необходимых факторов с  учетом возможных ошибок покажет, что ситуация  сложилась с балансом риска  два – один в нашу пользу, мы начнем восстание». Это не пародия! Это опубликованный перевод фантастического рассказа, причем обстановка – средневековая, действуют воины и монахи, а разговаривают они, как заправские канцелярские крысы XX века.

Увы, так переводят не только начинающие, и отнюдь не только фантастику (которой и вправду нередко занимаются неопытные переводчики, непрофессионалы).

«Такую ситуацию  нелегко распутать» – а почему не узел ?

«В такой отчаянной ситуации » – почему не в беде ?

«Ситуация  не оставляла мне выбора» – а почему не просто у меня уже не было выбора ?

Одаренный переводчик, притом не новичок, не смущаясь пишет: «Таков был итог  трезвого анализа ситуации корреспондентом ». Хотя вполне в его силах и возможностях сказать: Вот к чему пришел корреспондент, трезво оценив (обдумав) положение . Тем более что рядом, в рифму к ситуации, есть еще «кто согласится быть свидетелем эксгумации ?». А надо просто: кто захочет смотреть, как извлекают мертвецов  (или трупы) из могилы

«Он был упрям, но тут он нарвался на другого упрямца. На этот раз инициатива  оказалась в руках собеседника». Да, initiative в подлиннике есть. Но не лучше ли, не вернее ли даже в современном романе о хитросплетениях парламентской политики сказать хотя бы: Конечно, он был упрям, но тут нашла коса на камень. Хозяином положения  оказался собеседник.

«Командирам предоставили полную инициативу » – а лучше бы: командиры могли действовать самостоятельно .

А если переводчик пишет: «Инициатива разрыва  исходила от него», он еще и глух, ибо не замечает совершенно не нужную тут рифму!

И не надо переводить буквально: «отозвался с сарказмом » – не нужен и плохо звучит этот «свист». Не лучше ли по‑русски: язвительно  (а может быть, даже ехидно) отозвался?

 

* * *

 

Есть тут и еще одна беда.

Слова яркие, нестандартные – те же самые ехидно, язвительно, едко  – становятся редкостью, даже насмешку  встретишь не часто: их вытесняет одна и та же ирония . Пусть и она по‑своему неплоха, но плохо, когда какое‑то одно слово заменяет многие, живые и образные, и они постепенно выпадают из обихода, «вымирают, как мамонт со льда».

Странно звучит (о человеке, который считался в определенных вопросах знатоком и высказывался немногословно, но весьма уверенно): «его спокойный, сдержанный детерминизм ». Философский термин не очень к месту, вполне хватило бы уверенности или решительности .

Насколько естественней, когда, скажем, cynical переводится равноценным русским словом (и не всегда одним и тем же, смотря о ком и о чем речь). Конечно же, у коровы глаза не циничные , а равнодушные , и у какого‑нибудь мальчишки физиономия едва ли циничная  – скорее попросту дерзкая, нахальная . И конечно, ни к чему в хорошем английском рассказе:

«Даже движения его ног казались циничными »!

«Террор  в лесу» – а смысл: лесные страхи, ужасы .

К сожалению, очень и очень многие авторы и переводчики уже не ощущают чужеродности  заемного слова в русской фразе – страницы их так и пестрят иноплеменными словами.

В неплохом переводе сложного и впрямь иронического текста сказано: «Простые механизмы  жизни раздирали деликатную  розовую кожицу моего тельца». Не знаю, как насчет «механизмов», но кожица, вероятно, просто нежная  (чувствительная ).

Из другого, тоже очень неплохого перевода: «Дом… был одним из тех курьезных  зданий», которые столько достраивают и переделывают, что в них уже ничего толком не разберешь. Переводчик не догадался подставить русское: несуразных, нелепых , а может быть, хватило бы и своеобразных .

О ручье: мягкий вкус профильтрованной листьями воды – а надо бы: процеженной  сквозь листья, отцеженной листьями.

И еще: человек слушал «птиц, насекомых, нервный  шорох сосновых иголок» – вот тоже коварное слово! Как часто nervous переводят буквально, и оно некстати придает повествованию то ли медицинский, то ли «дамский» оттенок. Шорох сосновых иголок скорее уж тревожный, беспокойный . Когда у героя художественной прозы неспокойно на душе, ходить из угла в угол или постукивать пальцами по столу ему тоже хорошо бы не нервно , а тревожно, беспокойно, взволнованно . Но, к сожалению, и в обыденной нашей речи, и в литературе нервы  встречаешь поминутно, словно в истории болезни.

«Она выглядела, как обычно, цветущей , но издерганной  и нервной » – переводчик не заметил, что это плохо сочетается. А суть в том, что у героини рассказа вид был , как всегда, цветущий , однако она казалась неспокойной и озабоченной .

«Она так нервничала» – а лучше: волновалась, огорчалась, тревожилась, не находила себе места, не находила покоя (только не «переживала»!).

«Его нервы не выдержали» – а куда лучше: ему изменило самообладание, не хватило выдержки, он потерял власть над собой.

«Никто бы не подумал, что он мог до такой степени распустить свои нервы ». Вподлиннике that he had not been able to trust his nerve (не nerves ) – что ему могло изменить мужество ! Это можно бы счесть нечаянной «глазной» ошибкой, но пристрастие к тому же злополучному словечку обнаруживается снова и снова. «Он начал нервничать», а у автора: His nerve began to fail him – опять‑таки мужество ему изменило. Кто‑то ухитрился даже космический корабль окрестить «Нерва »! А это, конечно, «Мужество» или «Отважный».

«Он нервировал  меня», а в оригинале he was baiting me – поддразнивал, искушал , в данном случае – старался вызвать на разговор . Не стоило бы придираться к этим все же случайным промахам, не будь они так показательны. Затасканное, стершееся слово употребляют кстати и некстати, уже не вдумываясь, почти не замечая.

А вот как легко и удачно избежал его молодой переводчик: «От волнения у нее зуб на зуб не попадал ».

Если книга – все равно, написанная по‑русски или на русский язык переведенная, – пестрит иноплеменными словами, это всегда плохо. Но есть среди них особенно зловредные, пронырливые и настырные слова, слова‑паразиты, от которых поистине отбою нет. Они не несут никакой информации, не прибавляют ничего нового. Это – всевозможные факты, моменты  и иже с ними. В 99 случаях из 100 их можно выбросить без малейшего ущерба для фразы. Словесная труха эта отвратительно засоряет речь, сушит мысль и чувство, искажает образ, живых людей с их горем и радостью обращает в манекены.

«Но не сам факт  неудачи послужил причиной отчаяния» – факт  совершенно лишний. Лучше: Но не сама неудача привела его в отчаяние .

«Последнее было таким постыдным фактом » – а почему не просто: это было постыдно ?

«Прокомментировал этот факт» – господи, да просто: объяснил, в чем тут дело!

«Никогда раньше я не пытался этого анализировать , просто констатировал  тот факт , что не все идет гладко». Если человек не болен тяжелой формой канцелярита, он, уж наверно, скажет:…я не пытался в этом разобраться, видел (понимал) только

«Фактически  дело обстояло так…» – а зачем фактически? Дело обстояло  так, или: А на самом деле , или даже просто: Оказалось

Герой переводного романа обнаружил, что после грозной катастрофы в живых остался только он с тремя друзьями. «Меня поразил этот факт , страшный и нежданный». Право, уж лучше бы в такую трагическую минуту человека поразило страшное и нежданное открытие !

Негр, всемирно известный музыкант, вернулся в родной город, на юг США. Он осмелился приехать в спальном вагоне: «Факт , необычный для негра в этих краях». Да просто: поступок , для негра в этих краях необычный, неслыханный, либо – такого негры в этих краях себе не позволяют . Либо – о таком в этих краях не слыхивали .

«Туземцев… нисколько не смущал тот факт , что они не понимают языка пришельцев». Канцелярский, газетный термин никак не сочетается с неграмотными туземцами. Факт тут – и еще в сотнях, в тысячах подобных случаев! – мусор, ненужность, надо сказать просто: нисколько не смущало .

«Он мужественно признал тот факт , что друг для него потерян». А не вернее ли потрясенному утратой человеку признать горькую истину ?

Роман о Венгрии, крестьянский быт, позапрошлый век. Читаем: «Саранча из фактора , уничтожающего пищу… превращается в фактор , создающий ее…»

А вот другой зловредный паразит нашей речи:

«Самый маленький шанс  лучше, чем полное отсутствие надежды». А почему бы не сказать: самая малая искра надежды  лучше, чем безнадежность ?

Пишут: «не стоит упускать шанс » вместо – упускать случай, возможность ; выпал шанс вместо – выпало счастье, посчастливилось, повезло, улыбнулось счастье  (или удача); «наконец я получил шанс  рассказать о своих похождениях» вместо наконец‑то я мог, сумел, мне удалось рассказать

«У нас мало шансов на победу » – а надо бы: едва ли мы победим . «Всегда есть шанс » – говорит священник (!). Уж конечно, в его устах естественнее надежда !

И право же, подчас эти шансы приводят на память речи бессмертного Остапа Бендера или крик воровской души из ранних стихов Сельвинского: «А у меня, понимаешь ты, шанец жить…»

«У меня не было абсолютно  никаких шансов  на спасение» – абсолютно  рядом с никаких  лишнее, оно ничего не прибавляет к смыслу, не усиливает интонацию, а, напротив, разжижает, разбавляет фразу.

«Это абсолютно  исключено» – исключено  само по себе решительно и недвусмысленно, абсолютно  здесь лишнее. Говорят, пишут, переводят: абсолютно верно  – вместо совершенно верно, абсолютно невозможно  – вместо никак нельзя, абсолютная темнота  – вместо хотя бы непроглядная тьма  или темно, хоть глаз выколи, абсолютно одинокий  – вместо очень  (совершенно) одинокий, один как перст . А вместо «это уж абсолютно  глупо» в разговоре куда правдоподобней прозвучало бы – это уж совсем глупо , и даже в ином случае, прошу прощенья, – он просто (круглый) дурак !

«Вся эта болтовня не дала абсолютно никаких результатов ». Непритязательной болтовне  совсем некстати два таких книжных, официальных привеска, лучше: ничего не дала, ни к чему не привела, от нее не было никакого толку , либо, наконец, – все это были пустые  (никчемные, зряшные, пустопорожние ) разговоры .

В романе десятки раз «абсолютно» стояло там, где лучше бы «совершенно». Оно примелькалось, обесценилось. И в том единственном случае, когда слово это и впрямь необходимо, поставлено в своем истинном значении: нечто приобрело «абсолютную ценность » – оно уже не воспринимается.

Порой доходит до анекдотов. Пишут: «Никто не предполагал… что какой‑нибудь фермер будет начинать с абсолютного нуля ». Переводчик имел в виду, разумеется, на пустом месте  и не заметил, что в текст ворвалось совсем некстати инородное физическое понятие: температура ‑273°!

Юный герой одного рассказа был «единственным, кого не затрагивала… радостная, праздничная атмосфера ». Вот еще одно слово‑паразит! Достаточно сказать: мальчика не заражало общее веселье , он не разделял праздничного настроения . Иногда атмосферу  лучше передать словом волнение , иногда – обстановка , да мало ли способов избежать чрезмерной учености или казенщины!

Из газетной заметки: «Увы, дальнейшие события лишь подтвердили, что подобная атмосфера  ни от чего не гарантирует ».

А вот случай, когда атмосфера употреблена в прямом значении слова, и все‑таки в переводе не грех бы ее избежать. В переводном романе (и даже не очень современном) речь идет о белой мыши на подводной лодке: «…это создание со своим  более хрупким организмом предупреждало моряков о порче атмосферы ». А надо примерно: по этому хрупкому зверьку моряки замечали, что воздух становится негодным для дыхания.

Если бы начинающих литераторов, редакторов, переводчиков можно было учить за партой, не худо бы на обложках тетрадей (как для первоклашек таблицу умножения) помещать примерный список соответствий: слева – образчики того, как чаще всего переводят (вернее, заимствуют без перевода!) иностранное слово, справа – как в девяти случаях из десяти (даже в статье или газетном очерке, а тем более в художественной прозе!) его надо бы перевести. Список получился бы длиною метра эдак на три. Думается, вышло бы вполне наглядно. И пусть бы начинающий литератор запомнил как дважды два, что

 

не стоит писать так:

когда лучше так:

Это полный контраст тому, что было

Совсем не то, что было

аргументы

доводы, соображения

Стол стоял в центре  комнаты

Среди, посреди, посередине

оказался в центре  событий

в гуще

Не надо совать носа в детали  

… в подробности (а может быть, – заниматься мелочами или даже крохоборством)

Они привыкли держаться изолированно  

отчужденно, обособленно, разобщенно, привыкли к одиночеству

Он оказался изолирован от остальных

отделен, оторван (или даже просто – одинок)

Сделал паузу  

умолк, примолк, ненадолго замолчал

Наступила пауза  

На минуту все затихли, стало тихо, настала тишина (затишье), наступило молчание, все смолкло

После небольшой паузы  сказал

Немного помолчав, сказал

Заботливо культивировавшиеся цветы

Заботливо выращенные, ухоженные

Сердито отпарировала

Сердито возразила

Скудная растительность вызывала ассоциации  с тундрой

напоминала (наводила на мысль) о тундре

Она командует ситуацией

она хозяйка положения

я моментально уснул

мигом, сразу, тотчас же

дождался удобного момента  именно в тот момент  

улучил минуту как раз тогда, в то мгновение

В этот самый момент  раздался стук в дверь

Тут в дверь постучали

Это мне в данный момент не  необходимо

Мне сейчас не нужно (ни к чему)

Момент  выбран удивительно удачно

Это сделано (вышло) очень кстати

 

Кстати, момент  – это своего рода пробный камешек, лакмусовая бумажка, по которой легко отличить переводчика (и вообще литератора) неопытного либо зараженного канцеляритом.

Мы давно забыли, что и секунда, минута  тоже слова западноевропейского происхождения: они стали у нас своими, обыденными. В моменте  же и сейчас есть призвук официальности, газетности: данный, текущий  сочетается с ним привычнее, чем роковой . Пушкин покинул своего героя «в минуту злую для него». А многие наши писатели всюду, где, смотря по смыслу и настроению, можно и нужно сказать время, минута, секунда, миг, час, мгновенье, тотчас же, с той поры, отныне, до тех пор , обходятся одним и тем же способом:

«В момент , когда пробьют часы» – а почему бы не как только  (или едва ) пробьют?

«С того момента , как мы познакомились» – а не лучше ли: с тех пор, с того дня, с того часа ?

«Бывают такие моменты , когда стихия требует от человека сообразительности и моментальных  решений» – это уже нелепо. А надо бы: В иные минуты  стихия требует… мгновенных (молниеносных)  решений.

«Но своего апогея  вечер достиг в тот момент , когда…» – читаем мы в формально «точном», буквальном, нетворческом переводе, а по смыслу и тону вернее: Лучшей минутой за весь вечер была та

Не странно ли в резком объяснении между двумя близкими людьми: «Мне кажется, ты мог бы выбрать более подходящий момент , чтобы предать меня». Разве не ясней будет горечь, ирония, если сказать: Удачно же ты выбрал минуту(или подходящую …)

Бывает даже и так, что в подлиннике написано «But it isn’t the kind of trouble any of us would want banging over us when we’re fighting for our skins». А в переводе: «Но разве можно допустить, чтобы подобная угроза висела над человеком в критический момент ». Даже если бы он был в подлиннике, этот «критический момент», по‑русски он все равно безлик, невыразителен, и легко заменить его чем‑то конкретным, раскрыть, расшифровать, как алгебраический значок. Но у автора его нет. Переводчик даже не калькирует, а прибавляет от себя, хотя перевести надо примерно:

«Но когда дерешься не на жизнь, а на смерть , не годится, чтобы над головой висела еще и такая угроза».

Это далеко не редкость: даже когда в подлиннике нет моментов, фактов, ситуаций , многие переводчики, по привычке к штампу, вставляют их сами. Щедро сыплют ими и люди, пишущие по‑русски. И не чувствуют, не замечают, какой казенной, нудной становится их речь. Не живая речь, не повествование – протокол!

 

мобилизовала  все свои силы

собрала, призвала на помощь (а может быть, и собралась с духом)

адекватно

равноценно, равнозначно

Пантера атаковала  девушку

напала, бросилась на

результаты

плоды, выводы

Хитрость эта дала положительные результаты  

Хитрость удалась

 

«Его усилия были безрезультатны» – отчего не напрасны или тщетны? Или, допустим: он старался понапрасну, зря старался, его усилия пропали даром?

 

Это произвело неожиданный эффект  

впечатление (действие, воздействие)

Чудо дало только временный эффект  

поразило людей лишь на минуту (а вернее: впрочем, изумленные люди быстро опомнились)

Он чувствовал себя вознагражденным за беспокойство регулярными беседами с другом

Частые (постоянные) беседы вознаграждали его

Он позволил себе сделать короткий антракт  в работе

перерыв, передышку

в моральном аспекте

в нравственном отношении, с точки зрения нравственной

Он был измучен морально и физически

измучен телом и душой

 

«Вам не кажется, что в моральном  отношении мы с вами пара?» – было сказано у одного переводчика. В подлиннике: «…Don’t you think you might treat me as a moral equal?», то есть примерно: Мы одинаково смотрим на жизнь, взгляды (понятия) у нас одинаковые, и вы можете относиться ко мне, как к равному, – вам не кажется ?

«Вид комнаты вызвал во мне сентиментальные чувства » – а надо бы: при виде этой комнаты я расчувствовался  (или даже растрогался ).

 

Без всяких инцидентов  он долетел до места назначения

Без всяких происшествий, без помех, благополучно

Он побледнел, и агрессивность  его исчезла

и храбрости у него сильно поубавилось

Они могут ответить на ваши вопросы во всех деталях  

подробно, толково, обстоятельно ответить

Инстинктивно  она отшатнулась

невольно

Особый инстинкт  подсказывал ей

Какое‑то шестое чувство, чутье (а иногда нюх! или какой‑то внутренний голос!)

 

То же и с интуицией . Далеко не всегда верно и хорошо сказать, что человек что‑то почувствовал, так или иначе поступил интуитивно , почти всегда лучше: невольно, бессознательно, неосознанно, сам того не сознавая .

Далеко не всегда хорошо сказать, что человек судит о чем‑то, относится к чему‑то объективно . Не хуже, а подчас много лучше и вернее вместо газетного, давно уже стертого, надоевшего объективный  поставить хорошие русские слова: беспристрастный, справедливый .

Хорошо ли в задушевном разговоре: «Я не могу это игнорировать »? Не лучше ли: Не могу закрывать на это глаза ?

Девица «высокомерно игнорировала » слова кучера, а вернее: пропустила мимо ушей !

То же самое ignore, смотря по контексту, можно перевести и как не обращать внимания , и как смотреть сквозь пальцы  – да мало ли возможностей? Надо ли напоминать и доказывать, что язык наш богат и разнообразен? И право же, в огромном большинстве случаев, когда избавляешься от иностранного слова, русская фраза становится и яснее, и ярче.

Получается нелепо и обидно: десятки, если не сотни совершенно разных книг, написанных разными людьми, на разных языках, в разное время, в совершенно несхожей манере и на самые разные темы, становятся неотличимо похожи друг на друга: тот же стертый, однообразный неживой язык, те же казенные слова‑штампы. Слова эти въедаются, как репьи, даже в добротную ткань хороших переводов – и не только переводов, но и оригинальной прозы. К ним привыкли, их вовсе не считают лишними не только неумелые и неопытные литераторы.

Всячески избегать этих въедливых словечек, отсеивать их, как шелуху, не мешало бы каждому литератору. Заметить их и в крайнем случае предложить замену тому, кто сам не сразу ее найдет, – долг каждого редактора. Заменять нужно, можно и не так уж трудно.

Ибо – таковы азы нашего дела – за исключением редких случаев, когда того особо требует характер повествования или героя, русское слово всегда лучше и уместнее иностранного. Это справедливо и для газеты, для публицистики, но стократ – для художественной прозы.

 

Куда же идет язык?

 

Бывает, что литератор, переводчик сыплет иностранными словами по недомыслию, по неопытности – такому можно что‑то растолковать и чему‑то его научить. Гораздо опасней, когда ими сыплют по убеждению, из принципа, теоретически обоснованно. Намеренно, упорно переносят в русскую книгу, в русскую речь непереведенные слова из чужих языков в уверенности, что слова эти будто бы и непереводимы – и переводить их вообще не нужно!

Порочность этого буквалистского принципа прекрасно показал в своей книге «Высокое искусство» К.И.Чуковский, писал об этом теоретик и мастер переводческого искусства И.А.Кашкин (он учил этому искусству других, именно вокруг него возникла в 30‑х годах блестящая плеяда истинных художников перевода); были и еще серьезные, убедительные работы.

Сейчас «война» между двумя школами перевода – уже история. Однако горькие плоды ее оказались, увы, долговечными. Несколько десятилетий Диккенс, например, был доступен нашим читателям только в буквалистском переводе. В таком виде иные лучшие, значительнейшие его романы вошли и в 30‑томное собрание сочинений, изданное огромным тиражом. И кто знает, когда теперь будут заново переведены «Оливер Твист», «Домби и сын», «Дэвид Копперфилд», «Записки Пиквикского клуба»…

А между тем как верно и талантливо, умно и проникновенно, с каким блеском воссозданы на русском языке нашими лучшими мастерами другие его романы! Рядом с ними злополучные переводы буквалистов выглядят плачевно: чуть не по полстраницы занято не текстом самого Диккенса, а сносками и примечаниями к «принципиально» оставленным без перевода словам, объяснениями того, что же должны означать гиг, бидл, атторней, солиситор  и прочее. Родителям, библиотекарям, учителям нелегко приохотить ребят к чтению Диккенса, многие отчаивались в своих попытках: ребята не в силах пробиться к сюжету сквозь колючие заросли непонятных слов и набранных бисером примечаний. Где уж там взволноваться мыслями и чувствами героев, изъясняющихся этим чудовищным языком, где уж там почувствовать сострадание, уловить прославленный юмор Диккенса… «Кто это выдумал, что он хороший писатель? Почему ты говоришь, что про Домби (или Оливера, или Копперфилда) интересно? Ничего не интересно, а очень даже скучно. И про Пиквика ни капельки не смешно!» – такое приходилось и еще придется слышать не только автору этих строк.

А жаль.

 

* * *

 

Далеко не всякое иностранное слово, которое пытались вводить даже такие исполины, как Пушкин, Герцен, Толстой, прижилось и укоренилось в русском языке. Многое, что вначале привлекало новизной или казалось острым, ироничным, с годами стерлось, обесцветилось, а то и совсем отмерло. Тем более не прижились все эти солиситоры, бидлы  и гиги  – они не обогащают язык, ничего не прибавляют к каретам, коляскам, двуколкам  или, скажем, к стряпчим, поверенным  и судейским крючкам , при помощи которых переводчики творческие, не буквалисты и не формалисты, прекрасно передают все, что (и как) хотел сказать Диккенс.

Казалось бы, и теоретически, и практически все ясно, многократно показано и доказано. Превосходная русская проза тех, кто воссоздал на русском языке того же Диккенса, Стендаля, Рабле, десятки лучших произведений классической и современной литературы, – все это может многому научить не только переводчиков.

А если люди учиться не желают? Если, воображая себя сверхсовременными открывателями и архиноваторами, они упорно твердят зады?

К примеру читаешь: «Появился столик на колесах, а за ним бой  – человек лет шестидесяти». А мы ведь уже научились боя  заменять, смотря по эпохе и обстоятельствам, слугой, лакеем, официантом . Последние два тоже иностранного происхождения, но давно укоренились, и нет нужды в наше время заимствовать для того же понятия еще и английское слово.

Мало кто помнит, что, допустим, слесарь  и контора  – слова немецкие, они давным‑давно обрусели, так же, как и минуты, секунды, лампы  и многое множество всякого другого.

Но вот выходит из печати сборник рассказов, и – жив курилка! – мелькают никому не нужные бейлифы и ланчи .

Редкость, единичный промах, «нетипичный случай»? Ничего подобного, такими переводами и сейчас хоть пруд пруди. Опять кто‑то субсидирует  женщину, а не содержит , кто‑то разгуливает «в шляпе – американской федоре  (!) с лентой» и т. п. Возрождается высмеянный десятки лет назад атторней  с подстрочным примечанием, и не только автор, сам герой говорит: «Он был когда‑то генеральным атторнеем  и снова сможет им стать » – классический образец дурной кальки, давно отвергнутого формализма и буквализма.

Непостижимо, зачем надо, как говорили в старину, гальванизировать  этот труп?

Жил в прошлом веке известный пушкиновед, замечательный знаток русского слова П.И.Бартенев. Его внучка вспоминает: «Весьма ревностно дедушка относился к русской речи». Оригинальности  Бартенев не без оснований предпочитал самобытность, орфографии – правописание . Его нелюбовь к иностранным словам доходила порой «до чудачества». Однажды «к деду разлетелся брандмейстер и, желая блеснуть образованием  (курсив мой. – Н.Г. ), лихо начал: «Я явился… констатировать факт пожара  по соседству с вашим владением и о мерах ликвидации оного ». Дед рассвирепел: «Что, что? Какие мерзости вы пришли мне тут рассказывать?»».

Не такое уж, в сущности, чудачество.

 

* * *

 

Пожалуй, точно так же этот страстный ревнитель чистоты языка встретил бы и нынешнего переводчика, у которого люди и машины названы «единственными подвижными компонентами пейзажа ». И заметьте, еще сто с лишним лет назад как раз полуневежда, собрат чеховского телеграфиста щеголял теми самыми иностранными словами, которые у нас кое‑кто считает непременной приметой современности!

Разумеется, не все иностранные слова надо начисто отвергать и не везде их избегать – это было бы архиглупо. Как известно, нет слов плохих вообще , неприемлемых вообще : каждое слово хорошо на своем месте, впору и кстати.

Но пусть каждое слово (в том числе и иностранное) будет именно и только на месте: там, где оно – единственно верное, самое выразительное и незаменимое! А в девяти случаях из десяти – приходится это повторять снова и снова – иностранное слово можно, нужно и вовсе не трудно заменить русским.

Забыты хорошие, образные обороты: человек замкнутый  или, напротив, открытый . На каждом шагу встречаешь: контактный, неконтактный  – и за этим ощущается уже не живой человек, а что‑то вроде электрического утюга.

Давным‑давно некий семилетний поэт, сочиняя стишок, донимал родителей вопросом: как лучше – а роплан или э роплан? Малолетнему стихотворцу было простительно: а эроплан никак, хоть тресни, не лез в строчку, разрушал размер, а самолет  в ту пору относился еще только к сказочному ковру…

Еще раньше не кто‑нибудь, а Блок вводил в стихи «кружащийся аэроплан », но он же пытался и найти замену, стихотворение «Авиатор » он начал строкой: «Летун отпущен на свободу». Многие годы спустя летун  осмыслился совсем иначе, но как хорошо, как полно заменили аэроплан  и авиатора самолет  и летчик . А чем плох вертолет  вместо геликоптера ?

Рецептов тут, конечно, нет. Ведь прочно вошло в наш обиход, даже в детские стишки и песенки, взятое у англичан и французов короткое и звонкое метро  и не привилась подземка , которую еще в «Городе Желтого Дьявола» ввел Горький, опираясь на американское subway . Рецептов нет, но возможности русского языка необъятны, и засорять его ни к чему.

Есть еще и такое «теоретическое оправдание» у любителей заемных слов: это, мол, нужно для «экзотики», для «местного колорита».

В 20‑30‑х годах в переводной литературе такой приметой «местного колорита» были всевозможные хэлло, о’кей, олрайт . Тогда они были в новинку, и на сцене Камерного театра в знаменитом «Негре» это «хэлло » помогало Алисе Коонен и ее партнерам перенести зрителя в новую для него, непривычную обстановку. Очень долго переводчики, даже лучшие, оставляли такие слова в неприкосновенности. Но сейчас уже установлена простая истина, одна из основ перевода: своеобразие иноземного быта надо живописать не формалистически оставленными без перевода словечками, а верно воссоздавая средствами русского языка  ту особенную обстановку, быт и нравы, что показаны в переводимой книге языком подлинника.

Как некстати бывает холл  в скромном доме, где‑нибудь в глуши или, допустим, в позапрошлом веке, где естественна передняя  или прихожая ! И как необязательны, чужеродны в книге, напечатанной по‑русски, всякие ленчи  и уик‑энды , усиленно насаждаемые у нас любителями ложной экзотики.

В австралийской и новозеландской литературе нередко встречается слово swag . Это соответствует русской скатке , только вместо шинели скатано  и надевается через плечо одеяло, а в него закатаны, завернуты еще кое‑какие нехитрые пожитки. Просто и понятно, сразу рождается зрительный образ: вот с такой скаткой через плечо, как по старой Руси с котомкой за плечами, бродят по стране в поисках работы сезонники‑стригали и всякий иной не оседлый люд. Swagman, то есть человек со «свэгом», – это чаще всего именно сезонник , а подчас и прямой бродяга, перекати‑поле .

Так или вроде этого и надо переводить. Однако формалисты упорно, наперекор всем доводам и уговорам вставляют «свэги» и «свэгменов» в русский текст, загромождают книгу сносками и примечаниями.

Окончание «мен » в составных словах, как правило, вообще не нужно, ведь английское man  – это человек , и куда лучше сказать полицейский , чем полисмен . Но одни об этом просто не задумываются, а другие полагают, будто так «колоритнее», забывая, что переводная книга должна все же стать явлением русской литературы, должна читаться так, как будто она написана по‑русски , а не на каком‑то особом гибридном языке.

Вспоминается: в начале века Игорь Северянин (а он ведь славился словесными изысками и нововведениями) вложил в уста влюбленной женщины такое:

 

Нельзя ли по морю, шоффэр ? А на звезду?

 

Так и писалось тогда на французский манер это новое, редкостное слово. Минули десятилетия, шофер  давно потерял всякий привкус изысканности, понемногу его заменяет водитель  – простое и ясное слово чисто русского строя.

И стоило послушать, как в наши дни водитель  такси, просидевший сорок лет за баранкой, брезгливо рассказывал: «Теперь всякий мальчишка – хоть не безусый, а бородатый да гривастый, мода такая – не обратится к тебе по‑людски, а все шеф  да шеф . И откуда они только набираются…»

В самом деле, откуда? Из кино? Из книг? Понаслышке от приятелей, побывавших за границей, от туристов?

Мальчишке, может, и невдомек, что не все стоит перенимать и не всем щеголять. Но в сотый раз спросим себя: кто же должен прививать ему вкус, чувство меры, бережное отношение к родному языку? А заодно – и уважительное отношение к человеку, с которым разговариваешь?

И кто будет прививать работнику слова, говорящему и пишущему, уважение к языку, на котором мы все говорим с колыбели, на котором обращаемся к читателю? Кто, если не мы сами – литераторы, редакторы, учителя?

Когда‑то Ильф и Петров живо изобразили одноэтажную Америку и своего проводника по ней, его кар  и неизменный возглас «Шурли!». Но в наши дни поездки за рубеж не редкость. И каждый пишущий спешит украсить статью, очерк, путевые заметки, роман новыми штрихами «местного колорита». На русской странице уже чуть не половина слов – чужие. Начинает рябить в глазах.

Зачем в придачу к США, Америке, Соединенным Штатам (подчеркиваю – не в устах «модернового» стиляги, просто в заметках хорошего писателя) непереведенное Юнайтед Стейтс ?

В семье двое детей – бой энд гёрл . Почему не сын и дочь, мальчик и девочка? Для «колорита» хватило бы уже известных кока‑колы, джина, виски – так нет же: люди ужинают жареными чикенз , покупают «бутылочки с джинжер эль », потягивают оранджус . Писавшийся у нас когда‑то на французский манер оранжад  давным‑давно уступил место апельсиновому соку  – зачем же теперь его переводить на английский?

Зачем читателю спотыкаться о джинжер эль , да еще почему‑то несклоняемый?

Конец 1971 года. В Нью‑Йорке – митинг сторонников мира. По словам журналиста, оратор призывает: «Все, кто требует… немедленного прекращения войны, кричите «Ай »!».

– Ай ! – мощно ответил зал.

– Ну, а те, кто хочет победы во Вьетнаме, кричите «Ней »! – Гробовое молчание».

Что это значит? По смыслу читатель угадает: да и нет. Но сперва его наверняка смутит это «ай ». Оно не похоже даже на знакомое многим «йес ». А у нас ай  – вскрик боли, испуга.

В газетном очерке четырежды введена сабурбия  – спрашивается, чем автору очерка не угодил пригород ? Тут же четырежды басинг  с пояснением в скобках: «от слова bus – автобус». Без счета – десегрегированная  школа и еще многое. Даже не поймешь, на каком языке это написано! Все это можно передать по‑русски: совместная школа, совместное обучение белых и черных, школьные автобусы и «битва» за них.

А уж с сабурбиями  надо воевать без пощады, не то скоро нам придется читать по‑русски с помощью английского словаря!

Обязан ли каждый читатель знать, что такое тенцент, тьютор, инициация, блэк‑аут ? Кстати, их нет в обычных словарях русского  языка: ни в многотомном академическом, ни даже в словаре новых слов. И все же в одном переводе почтенный профессор вспоминает юность, однокашников – и… тьютора  (почему бы не по‑русски – наставника, учителя ?). У другого переводчика в хорошем романе – «инициация  перед путешествием», а человек просто готовится к путешествию, ждет  его, предвкушает .

«У меня наступил блэк‑аут»! И это даже не с английского, это Ст. Лем! A blak‑out  здесь значит – я потерял сознание , у меня потемнело (помутилось) в глазах .

Зачем писать, не переводя: «честный серв » (по смыслу раб, слуга , в других случаях – приспешник, прихлебатель , а то и подхалим )?

Зачем в повести (не в учебнике географии!) раз десять – эстуарий , отчего не устье реки?

Зачем нужен трен жизни  вместо образ ? Может быть, это ирония? Ну, а отленчевались ? Тут уже иронии нет и в помине, так почему бы не позавтракали, пообедали, перекусили ?

Зачем загадывать читателю загадки? Вот некто «присел на корточках у фондю , в которой что‑то шипит». Что за штука этот урод «фондю» и с чем его едят? Во французско‑русском словаре такого не нашлось, в «Ларуссе» это – изысканное, хотя и скороспелое блюдо из сыра со специями. Но не обязательно же нам разбираться во всех тонкостях кухни всех стран. И не лазить же по словарям не одного – нескольких языков, если у того же автора на другой странице едят «суп и стейк »! И зачем кокетничать стейком , если у нас уже давно «прижился» бифштекс?

Многим, особенно в портовых городах, уже знакомо словечко «бич» – оставшийся на берегу моряк (чаще – ленивый, негодный, спившийся). Но обязан ли читатель или зритель телевидения знать, что такое бич‑бой  (видимо, служитель на пляже)?

Не странный ли адрес – «Лавандовый суип »? Похоже на суп. А не лучше ли перевести – Лавандовая аллея ?

В уважаемой газете, которая часто выступает в защиту языка, на тех же страницах появляется: «Ни одна «суперстар » экрана не в состоянии больше собрать такую аудиторию, как «шоустар »…»Есть же у нас слово звезда , есть даже фестиваль «Московские звезды»! На тех же страницах бьет в глаза крупно набранный заголовок: «Последняя суперстар » (уже без кавычек) с подзаголовком «в объективах массмедия …». Что это, автор хотел пококетничать тем, как по‑свойски он себя чувствует в стихии наимоднейших зарубежных словечек? Но не каждый читатель обучался английскому, может, он, бедняга, учил немецкий или французский…

Американизмы вторгаются сейчас чуть ли не во все языки мира, особенно в западноевропейские. Вместе с модными новинками, рекламой, фильмами, джазом импортируется  и модный жаргон. Как сообщали газеты, французское правительство, например, приняло закон о защите языка, о запрещении включать во французский язык новые англицизмы. Во Франции год от году растет тревога всех, кому дорог родной язык. Она прорывается и в переведенном у нас романе Ж.‑Л. Кюртиса «Молодожены». Героиня романа, некая дамочка , так и сыплет американскими словечками и оборотами. «Этот незаконнорожденный жаргончик один ученый профессор окрестил  «франглийским », тщетно надеясь тем самым убить его в колыбели », – пишет автор.

Находятся и у нас дамочки  обоего пола, которые уже сварганили такой же незаконнорожденный жаргончик наподобие франглийского – какой‑то, черт его знает, амрусский  – и из пижонства или по недомыслию щеголяют им на каждом шагу. Но зачем же нам этот жаргон пополнять, давать ему доступ в газету, в журнал, в книгу, зачем же его узаконивать?!

Недостаток вкуса, такта и чувства меры достигает подчас таких «высот», что поневоле вспоминаешь бессмертную пародию Мятлева «Сенсации и замечания г‑жи Курдюковой за границею, дан л’этранже». Вон еще когда приходилось оружием сатиры воевать с засорителями родного языка. Но ведь эпопея мадам Курдюковой писалась чуть ли не полтора века назад! Неужто мы с тех пор не стали разборчивей, не научились бережней относиться к родному слову, разумней и строже – к слову заемному?

Мало того, что без толку и меры вводят иностранные слова, – делают это еще и с ошибками. Уже не раз встречалось апробированный  – очевидно, забыли или не знают, что апробировать значит одобрять, утверждать , и производят это слово от русской пробы !

Или вот в интересной статье читаем: «Мелодия приводит на память один  из популярных шансонов  Сальвадоре Адамо». Почему не сказать песню ? А уж если понадобился «французский прононс», так ведь chanson – женского рода, не один , а одна ! Вот и получилась та самая смесь «французского с нижегородским»…

Обозреватель говорит с телеэкрана о нашем госте: это «один из ведущих лидеров » своей страны. А ведь этот обозреватель подолгу живет в той стране, говорит на ее языке и не может не знать, что лидер – это и есть ведущий  (от lead – вести), а отсюда – руководитель.

В меню «легюм из овощей», a légumes и есть овощи!

Вдвойне обидно встретить такой оборот в хороших записках хорошего писателя: люди пили «горьковатый биттер ». Но bitter и есть горькое  (пиво)! Так разве не лучше обойтись без непереведенного названия и без этого двуязычного «масла масляного»?

Множество иноязычных слов и терминов принес и приносит, к примеру, спорт – они приходят с каждой новой игрой. Часть их постепенно отмирает: мы говорим теннис , но мало кто помнит, что вначале игра называлась лаун‑теннис. А пинг‑понг  все чаще заменяют настольным теннисом , говорят о маленькой ракетке , то есть сводят инородное название к прежним, привычным.

Уже трудно себе представить не только наш быт, но и наш словарь без хоккея, футбола, волейбола, баскетбола , но почти привился было ручной мяч . Однако в последнее время его опять вытесняют гандболом . А нельзя ли найти что‑то свое? Ведь вот забылись беки, хавбеки  и голкиперы  – их прекрасно заменяют русские слова: защитники, полузащитники, вратари .

Одно время даже матч  стали заменять состязаниями  и товарищескими встречами . Кое в чем тогда пересолили, но были и удачные находки. Как спокойно мы обходимся, например, без недавно еще модного слова скетч  – его успешно заменяет хотя бы сценка , чье иноземное происхождение давным‑давно позабылось.

 

* * *

 

Дружно взявшись за дело, после многолетних стараний и призывов ревнители чистоты языка и противники его порчи в последние годы кое‑чего добились. Например, с вывесок почти исчезли безобразные чудища вроде Мосгостехснабсбыта . Борьба с заемными, инородными словами тоже идет волнами, кампаниями. Но не успеешь худо ли, хорошо ли отбиться от чего‑то одного, хвать – надвигается новый вал! Иностранные слова и термины захлестывают нас. Как тут быть?

Прежде всего – опять‑таки отбирать строже. Принимать только то, что несет в себе полновесное зерно, беспощадно отбрасывая шелуху, мякину. Заменять или переводить русским равноценным словом все, что такой замене и преображению поддается. Так оно шло – стихийно, само собою – и в прошлом. И все мы, кто причастен к работе со словом, должны этому разумному отбору и замене всячески помогать.

С каждым новым явлением науки, техники ширится и поток новых терминов. Не худо бы и его ввести в какое‑то русло. Тут тоже необходима мера, незачем перенимать все подряд.

Вышел на экраны, показан по телевидению документальный фильм. Люди смотрят, волнуются, запоминают. А название – «Единственный дубль »! Но слово дубль  означает повторение ! В картине «игровой» могут быть десятки дублей – повторно снятых эпизодов. Суть же этого фильма: все в нем – сцены в падающем самолете, пожар, убийства – подлинное, не повторялось  и неповторимо. И назвать бы его вернее «Единственный кадр» или «Без дублей»!

Могут возразить, что дубль стал профессиональным термином и равнозначен кадру , хотя бы и первому. Ответ один: беда, что почти в каждой профессии создается свой жаргон без всякой мысли и заботы о правильности русского языка, а печать, радио и экран такой жаргон распространяют в ущерб нашей общей грамотности. И опять мы слышим знакомое оправдание: «это вошло в язык».

Да ведь потому и «вошло», что мы плохо защищаем чистоту нашей речи! Ведь и шанс, проблема, момент, ситуация  тоже многие говорят на каждом шагу, к месту и не к месту – и это очень печально! Это и есть результат , а вернее – горький плод бездумного, бессовестного обращения с русским языком.

И как всякая измена русскому языку, неумеренное употребление «ученых» иностранных терминов ведет к шероховатостям, сдвигам, а то и прямым ошибкам.

В одном переводе (кстати, неплохом) встречаешь названия Фарсайд  и Эртсайд . В первый раз выходит совсем непонятно: «загадки Фарсайда» звучат, как какой‑нибудь «слой Хевисайда», «Сага о Форсайтах» или «теорема Пифагора». А это попросту обозначает теневую, обратную сторону (side) Луны и «лицо» ее, обращенное к Земле.

В переводе с японского (быть может, переводчик и редактор владеют японским, но не знают английского?) мы находим Инланд , лежащий ниже уровня моря. Как и Фарсайд, это кажется названием:

«Ну и пусть прорвет плотину, ну и пусть затопит огромные просторы Инланда». Но ведь на самом деле это просто суша, внутренние земли (Inland), часть страны, удаленная от побережья. Зачем же оставлять непереведенное слово? Что это – непродуманность или опять щеголянье экзотикой?

Многие и многие теоретики, ученые, журналисты убеждены, что мудреные «иноплеменные слова» – это непременный, неотъемлемый признак современности, примета века.

Рьяным сторонникам сверхсовременного стиля и невдомек, что тут они оказываются заодно с самыми допотопными формалистами и буквалистами. Этот канцелярит по убеждению, концелярит принципиальный  прорастает и в художественную литературу, и в разговорную речь. А его поборники утверждают, что так и должно быть. Все равно, мол, дело идет к общему, всемирному, единому языку. Развиваются международные связи, с каждым годом на Земле становится больше слов единых, универсальных, общих для всех стран и языков – как всеобщи, всем одинаково знакомы неисчислимые понятия и термины в области науки, техники, политики…

Однажды «Комсомольская правда» рассказала о старом ученом‑лингвисте Д.Г.Баеве, который много лет работал над созданием всеобщего языка. Язык этот очень прост и всем понятен.

«Медикос рекомендо променадере анте ноктус дорма фор консервация де санита». Да, и не посвященный, а просто грамотный человек без особого напряжения поймет, что врачи рекомендуют гулять перед ночным сном для сохранения здоровья ,

Справедливо: в мире давно уже существует интернациональная лексика, есть слова, получившие международное гражданство и всем понятные: отель, портмоне, реванш, шлагбаум, штраф, старт, камера  – таких слов тысячи. И есть много приставок, тоже понятных на всех языках: де монтаж, анти патия, ре организация, экс порт, суб тропики… Сходна конструктивная система морфологии и синтаксиса английского, русского, французского, немецкого, испанского языков. Можно образовать множество составных слов: если ваза – сосуд , то понятно, что такое фруктваза или флорваза .

Спору нет, всеобщий язык полезен, им легко овладеет каждый. Смогут объясняться друг с другом люди из разных стран, и уже невозможна будет трагическая немота человека «без языка» в чужом краю (помните рассказ Короленко?). Это всем доступно и понятно, как морской язык флажков или азбука Морзе, и объяснить можно будет куда больше, чем, допустим, жестами.

И мысль о всеобщем языке далеко не новая. Еще в первой половине XVII века ее высказал Декарт. Люди изобретали такие языки давно, создано их было немало – десятки, главным образом на основе латыни, ведь латинский алфавит знаком огромному большинству людей. Но, составленные искусственно, так сказать, рожденные «в колбе», они, подобно младенцу из колбы – гомункулусу, оказались нежизнеспособными. Испытание временем по‑настоящему выдержал только эсперанто. Он живет уже сто лет, распространен довольно широко, есть на нем и литература, даже художественная.

Но неужели такой язык способен заменить  языки национальные? Неужели в десять тысяч общепонятных алгебраических символов, сухих значков словесной морзянки, втиснешь то необъятное богатство, которым одарили нас Пушкин и Тютчев, Гоголь и Чехов, Блок и Твардовский?!

Всеобщий  язык нужен вовсе не для этого. Честь ему и место, но именно только к месту и ко времени. Как и всякий сверчок, любое ученое, официальное или искусственно созданное слово должно знать свой шесток и служить только по назначению. До всемирного и всечеловеческого такому языку очень, очень далеко.

Позволю себе еще одну ссылку.

Как‑то в «Новом мире» напечатан был интересный очерк В. Беркова об Исландии, стране с очень своеобразным бытом и культурой. Вот любопытный и весьма поучительный отрывок из этого очерка:

«Есть еще одна черта у исландского народа – это любовь и интерес к родному языку. Язык и литература – это то, что на протяжении многих веков сплачивало народ. О колоссальном богатстве исландского языка писалось много. Много писалось и об исландском пуризме – стремлении не допускать иностранные слова в язык. В исландском почти нет иностранных слов[1] : то, что в других европейских языках выражается интернационализмами, здесь обозначается словами, созданными из средств родного языка . Для таких понятий, как, например, революция, социальный, техника, космос, мутация, калория, спектр, стадион, автобус, кинофильм, атом, факультет, энергия, фотоаппарат, и для тысяч и тысяч других понятий современный исландский язык использует свои слова, не прибегая к заимствованиям . При бурном развитии современной науки и техники, когда буквально каждый день приносит новые понятия, такая борьба против иностранных слов, конечно, очень нелегка . Но пока… (она) ведется довольно успешно … Причина (этой борьбы) кроется в стремлении очень маленького народа сохранить в чистоте то, что он считает одним из своих величайших национальных достояний, – язык».

Родной язык – драгоценнейшее достояние каждого народа, будь он велик или мал. И опыт исландцев, право же, очень интересен. Быть может, тут есть и какая‑то чрезмерность, пересол, и, скажем, на русской почве такое вернуло бы нас к пресловутым мокроступам , а это уж совсем лишнее. Но, бесспорно, в бережной и ревнивой любви исландцев к родному языку есть большая мудрость.

Нельзя, невозможно позволить канцеляриту, проникающему почти в каждый национальный язык (канцелярит тем и отличается, что он наполовину состоит из слов «всеобщих»), оттеснять и вытеснять этот национальный, родной язык.

Это невозможно не только потому, что «общепонятный» словарь очень ограничен, не вмещает великого множества оттенков мысли и чувства, а значит, сделал бы речь и литературу бедной, нищей, скованной, а ведь в картотеке Института русского языка собрано 440 тысяч слов. В 17‑томном академическом Словаре русского языка – 150 тысяч слов.

Это невозможно еще потому, что, хочешь не хочешь, «международные» слова почти все – с латинскими корнями и латинскими приставками.

Да, разумеется, на всех языках, во всем мире понятны Советы  и большевик, колхоз  и спутник . Прелюбопытно и поучительно было встретить в одном западном романе современного автора слово «nogoodnik», построенное из английской основы «no good» плюс суффикс нашего «спутника». А ведь едва ли автору знакомо очень близкое к его выдумке (даже по звучанию!), прелестное по выразительности старое русское слово негодник . Такое встречное влияние, обратная связь, бесспорно, существует.

И все же, несомненно, идет некоторая «латинизация» языка. Можно, повторяю, на этой основе построить всеобщий язык, чтобы использовать его как вспомогательное орудие. Но перейти на такой язык значило бы отказаться от исконно своих, родных слов, вытеснить их заемными или искусственно составленными, по сути – отказаться от родной речи! Это уж такая противоестественная дикость, что и обсуждать, казалось бы, нечего. А меж тем…

А меж тем на практике именно в этом направлении гнут и ломают нашу речь и литературу поборники тьюторсов  и оранджусов . И уверяют, что таков вообще естественный путь развития языка!

Читаешь: «…сюрвейер их не выпустит. Сивер осмотрел штекер фидера…» На каком языке это написано? Два с половиной русских слова на строчку, затерянные, сиротливые. А ведь это даже не перевод!

В интересных путевых заметках хорошего писателя читаем: «Удивительна эта способность русского языка так обкатать чужое слово, что оно уже и чужим не кажется. Теперь у английского parking образовалось целое семейство близких и дальних родственников. Тут и „припарковаться“, и „парковочка“… Шофер нашего посольства однажды сказал: „Ну‑кась я вот тут припаркуюсь бочком, авось да никто не выгонит“. И на слух все слова тут были русские».

Справедливо подмечено. Русский язык в своей необъятности, гибкости и силе может многое усвоить и преобразить. Чуть не сто лет назад одна чеховская героиня «робко замерсикала » – тоже звучит совсем по‑русски! Однако язык не всеяден, это ведь не страус, глотающий камни, и незачем ему поглощать чуждую пищу без разбору и меры.

В «Литературной газете» опять и опять разгораются споры о языке. И кое‑кто пишет: нашему языку никакие нововведения не страшны, все полезное он усвоит, лишнее отбросит, за века ничто не замутило его чистых вод, не замутит и впредь.

Но ведь в веках  не было миллионных  тиражей газет и книг, да и миллионного читателя, ибо сама грамота была не так уж широко доступна народу. И не было радио, телевидения, новых источников информации – и, увы, нередко источников порчи языка. А теперь они ежедневно, ежечасно обрушивают на нас водопады, лавины сообщений, новостей – и… тех же канцеляризмов.

Со столь мощным потоком уже не так легко справиться. За нынешнее десятилетие промышленность может загрязнить реку сильнее, чем за минувшую тысячу лет. То же и с языком. Теперь самые чистые воды можно замутить, загубить очень быстро.

И правы те, кто бьет тревогу, зовет встать на защиту природы и на защиту языка.

Ну, разумеется, смешно спорить: язык не застывает, не стоит на месте, а живет и развивается, отмирают одни слова, возникают другие.

Но человек на то и человек, чтобы учиться управлять всякой стихией, в том числе и языковой.

 

Мертвый хватает живого

 

Да, язык живет и меняется, но нельзя допускать, чтобы он менялся к худшему. Не пристало человеку быть рабом стихии. Его долг – спасать от мертвечины все, что ему дорого. Быть рачительным хозяином языка, не дать живой воде его уйти понапрасну в песок.

Каждая реакция, ситуация , каждый обобщенный алгебраический значок канцелярита вытесняет из обихода с полдюжины исконных русских слов, обозначающих конкретные оттенки чувств.

Это и есть оборотная сторона канцелярита: язык утрачивает краски, понемногу забываются, выпадают из обихода образные, полнозвучные, незатрепанные слова. Они пылятся бесполезным грузом в литературных запасниках, вдали от людского глаза, и уже не только школьник, но и иной писатель, редактор слыхом не слыхал об отличном, ярком, выразительном слове и должен искать в толковом словаре его значение…

Да и отнюдь не редкие слова мы начинаем путать, искажать. Сбиваются даже очень одаренные люди.

Речь о Первой мировой войне. «Воздушный бой  был новостью… Приобретение… сноровки в воздухе  вызывало у летчиков  гордость… Они ощущали себя… своего рода землепроходцами »! (Все же – первопроходцами ?)

Известный поэт печатно хвалит начинающего. Сперва оговаривается: «Мы часто разбрасываемся словом талант , забывая, что это высокое слово применимо в поэзии к таким истинным явлениям  нашей литературы, как… Пушкин». Потом все же применяет это большое слово к рецензируемому поэту и в доказательство приводит стихи:

 

И чтоб согреться в лютый час,

Деревья вдоль завалинки

Пустились в дружный перепляс

В огромных снежных валенках.

 

Да, неплохо. Правда, еще вопрос, можно ли это ставить в одном ряду с Пушкиным. Но дальше сказано: «Только вдохновенное видение русской природы могло родить вот такие чистые и откровенные строки».

Спрашивается, при чем здесь откровенность ? Может быть, автор хотел сказать, что эти стихи звучат как откровение ? И что означает истинное явление ? Словам приписан какой‑то не тот смысл – и они не раскрывают мысль автора, а лишь сбивают читателя с толку.

А у другого писателя герой ошеломлен чьим‑то откровением  – вот тут‑то нужна откровенность !

В первом издании этой книжки, в 1972 году, оба эти примера приводились еще как редкая ошибка. Но откровение вместо откровенности  все нахальней «входит в язык». Все чаще читаешь, что, допустим, герой опасается размякнуть – «начнутся приступы откровения , мягкотелость…»

Один наш прозаик рисует свою героиню так: слабогрудая  улыбка, согбенная  головка! Чуть дальше о ней же: согбенный  образ. Что же она – дряхлая старуха или калека? Ничуть не бывало: хорошенькая девушка, и ко всему у нее вьющийся  затылок!

Или вот один переводчик пытается уверить читателей, что у героини волосы цвета вороньего  крыла. Так и напечатано! Вероятно, выводя сие на бумаге, переводчик думал только о немецком слове der Rabe или die Krähe и не представлял себе, что же стоит за словом, какой рождается зрительный образ.

Очерк в журнале «Подъем», герой – наш современник, молодой парень из казаков. У него тоже «гордый, цвета вороньего  крыла, чуб». Уж наверно, очеркист неплохо знает родной язык, и, наверно, очерк прочитан был редактором. Неужто в тех краях, в самом сердце России (журнал печатался в Воронеже!) не отличат серую  ворону от черного  ворона?

Отличат, конечно, когда увидят на дереве, а не на печатной странице. Один читатель возразил мне: есть несколько пород ворон, в том числе и черная. Да, верно. Но в поговорку, в речение искони вошел именно ворон: и тот, что ворону глаз не выклюет, и тот, чье крыло – символ самой черной черноты, в отличие от вороны, которая (пуганая) куста боится. Неужели «вороново крыло » уже забывается, уходит в прошлое вместе со многими золотыми крупицами русской речи?

Странно исказилось слово «усугубить ».Некогда оно означало – удвоить, позже – еще и усилить, увеличить (заботу, внимание и т. п.). Но ведь стали писать: усугубить положение, ситуацию ! 200‑тысячным тиражом распространялись такие словесные уроды: «Никто не назвал бы ее (самку кита) красавицей, усеявшие переднюю часть плавников вздутия только усугубляли картину »!

Или: «Положение усугубляется  тем, что…» Примерно так «вошло в язык» безграмотное «переживать» в значении волноваться, огорчаться. Сначала словечко это было одной из примет пошлой, мещанской речи, оно могло прозвучать в едкой пародии Аркадия Райкина, вложенное в уста какой‑нибудь обывательницы: «Ах, я так переживаю!». А потом началась цепная реакция. Спортивный комментатор восклицает: «Мы переживаем за наших ребят!» – и слышат его миллионы болельщиков.

С этим «переживать» скрепя сердце примирился даже К.И.Чуковский. Но с десятками, сотнями таких непрошеных гостей мириться нельзя – иначе нас затопит поток обыкновенной безграмотности. Так «входят» чудища: многоаспектный, агентесса, селитебные  (жилые!) районы, маскульт  (а это видите ли, массовая культура).

Из толстого современного романа: «Оказывается, в свое время на квартире у „цветочницы“ неоднократно останавливался Апресян. Хозяйка своеобразной «гостиной » знала… кому она предоставляет убежище…» Совершенно ясно, что автор не отличает гостиную от гостиницы . «Не задавай наивных вопросов, мы не дети, – с явной интрижкой  ответил…» другой герой того же романа. Поневоле усомнишься: да понимал ли автор смысл слова, которое вывела его рука? Может быть, герой отвечал с ехидством, с подковыркой, намекал на  какую‑то интрижку ? Но отвечать с интрижкой  до сих пор по законам русского языка было невозможно (смотри любой словарь).

Молодежный журнал печатает весьма лихо написанный роман. Один из героев – ученый! – предостерегает летчиков: «Не блудите в небе»! Ученому  (так же, как и автору) полезно знать русский язык хотя бы настолько, чтобы не смешивать глаголы блудить  и блуждать  (плутать, сбиваться с дороги), вряд ли ученый боялся, что летчики в небе станут предаваться одному из смертных грехов. Кое‑кто уверял, будто так говорят все летчики, это примета профессии. Но если уж «для колорита» вводить профессиональный жаргон, делать это надо бы так, чтобы читатель понял, что это именно жаргон, порча языка. Ведь вот летчик из летчиков, прославленный М. М. Громов, вспоминая о своем штурмане, пишет, что тот «никогда не «блуждал » в воздухе»!

И в отечественной поэзии встречаются головоломки.

 

Из сердца вон. Потом долою  с глаз ,

Как будто мне глаза застлало дымом.

 

Что за слово такое – долою ? Судя по окончанию (вроде метлою), это творительный падеж, но чего ? Известно существительное мужского рода дол , а женского – дола  – в русском языке как будто нет. Не сразу угадаешь в этой загадочной незнакомке безобидное наречие «долой ».

В рассказе одного автора человек «сидел… облокотив лицо на руки, растянув щеки и глаза »! Картина престранная. И к тому же автор не чувствует, что глагол происходит от локтя , не отличает облокотиться  от опереться . Молодой, неопытный? Но ту же странную оплошность допустил и один из самых искушенных наших писателей: у него некто стоял, облокотясь задом  на стол!

В газетном очерке о большом художнике сказано: он «рано приобрел знаменитость ». Приобрести  можно известность , художник же сам – знаменитость , либо стал знаменитым .

А каково: «к нашей неожиданности»? Или «он к этому не имеет никакого прикосновения»?

Грустно читать в интересных воспоминаниях, что не все гимназисты, а лишь избранные были «обличены  правом носить… медаль». Случайная опечатка? Но дальше: «обличили  доверием». Ручаюсь, автор прекрасно знает разницу между словами обличать  и облечь, облекать . А вот не ускользнуло ли это различие от редактора и корректора?

Читаем в стихах: «Сто рожилы‑аксакалы». Спрашивается, кого и что они сторожат? Опять проглядел корректор?

Что такое безответные голы ? В нашем языке и литературе не редкость безответное чувство, безответная любовь . И так же хорошо знаком нам безответный человек  – забитый, пришибленный, робкий Акакий Акакиевич или Макар Девушкин. Но по всему своему звучанию и окраске никак не подходит это слово к счету, который не удалось сравнять игрокам.

«Сколько за этим напряженного труда, рас траченной энергии!» – с искренним волнением и сочувствием говорят с экрана о победителях конкурса музыкантов. Оговорка? Или человек забыл, что за траченная, по траченная с пользой  энергия совсем не равноценна рас траченной зря, впустую ?

Не в переводе, в оригинальном рассказе «в темноте… печально вспыхивал и гас огонек уединенного курильщика ». Надо думать, огонек все же – не курильщика, а его папиросы, курильщик же – не уединенный , а одинокий . Уединенный может быть уголок, куда удалился человек, искавший уединения, но в применении к человеку это давным‑давно устарело.

И опять, опять – слова не в том значении, втиснутые не к месту и не ко времени.

В газетной заметке об аварии, связанной с падением уровня воды в проливе, «сыграла злополучную роль  перемена направления ветра». Роль  ветра тут – зловредная, зловещая, роковая , какая угодно, а злополучна не роль – но корабль, попавший в беду!

«Представление продолжалось ». Это напоминает о цирке, об эстраде, а речь о том, что люди знакомятся , друг другу представляются!

Телевизионный «Клуб путешественников» рассчитан на самую массовую аудиторию, и вдруг в передаче трижды (значит, не случайная обмолвка) повторяется: «Он олицетворяет в себе …» Докажите после этого школьнику, что это – ошибка, что олицетворять  можно только собою , а в себе – воплощать . Кстати, одно время передачу эту напрасно стали называть клубом… путешествий , ведь клуб объединяет людей ! Хорошо, что хоть и через годы название исправили.

Некий герой «никогда… не отдаст своего сыназа … сироту, подобранную на паперти». Неужели переводчику не известно, что отдавали замуж, выдавали за  кого‑то – девиц, а мужчин – женили  на подходящих (или не очень подходящих) невестах?

Известный писатель пишет, а в журнале, не смутясь, печатают, что женщина сидит не в головах  у покойника (вспомните Блока: «что ты стоишь три ночи в головах…») – она сидит в голове ! Нет уж, простите, сидеть  или засесть в голове  может только неотвязная мысль . Впрочем, возможно, и тут, как с «обличенными  доверием», грешен корректор. Но читателю от этого не легче.

В солидном журнале пишет о переводном романе серьезный автор, доктор наук. Пишет так:

«Он на редкость соответствует нашему  национальному стереотипу о  французе: высокий, гибкий, улыбчивый, с тонким интеллигентным лицом, в руках гитара и кудри черные до плеч ». Да не усомнятся в моем уважении к автору и к его интересной статье. Но сказать можно: соответствует (уж если!) нашему стереотипному  (стандартному, устоявшемуся) представлению  о французе. Или для вящей учености – стереотипу француза . А стереотипу о  – грамотно ли это? И при чем тут незабвенный Владимир Ленский, который «кудри черные до плеч» привез отнюдь не из Франции, а «из Германии туманной»? Всегда ли кстати мы цитируем Пушкина?

А вот печатается отрывок из нового романа: герою предстоит драка, и, глядя на противника, он «стиснул скулы , переступил с ноги на ногу…» Но позвольте, в такой обстановке и в таком настроении можно стиснуть  если не кулаки , то зубы, челюсти  (и тогда обтянутся, резче выступят скулы). А стиснуть скулы  – это как?

В том же отрывке на героя смотрит другой: «…перенес тяжесть тела с одной ноги на другую, поставив локти на теплый металл трактора, удобно устроил на ладонях ненавидящие глаза …» У автора вышло совсем не то, чего он хотел: глаза на ладонях  – значит, ладонями закрыты, но тогда как же смотреть  и видеть?

В одном рассказе герой боднул соседа… плечом!

Роман одного из кавказских прозаиков. В русском переводе читаем:

«Сердце мое облегчилось ».

«…Когда преодолеешь такое расстояние, где‑то оставляешь часть своего горя и дальше уже идешь немного облегчившись ».

О старухе: «Пускай поплачет, облегчится ».

И наконец, такое. Толстая женщина на балконе рубила и ела капусту, потом ушла в дом и – «балкон опустел, балкон облегчился , похудел балкон».

Если настолько не владеешь русским языком, что не чувствуешь разницы между глаголом облегчиться  и оборотами на сердце полегчало, стало легче на душе, идешь налегке , – не надо браться за перевод, не надо представлять русскому читателю своего собрата в нелепом, карикатурном обличье.

Уж если не всегда и не все пишущие справляются с оборотами и словами, пока еще распространенными, повседневными, не диво иному запутаться в словах старых, более редких. В переводе современного романа вдруг встречаешь: «Доктор… старался говорить с надлежащим степенством »!

Доктор, надо думать, старался говорить степенно , как оно ему и подобало. Но переводчик спутал два редких слова: степенность  со степенством  (второе запало в память прочнее – может быть, от пьес Островского, ибо, как известно, «вашим степенством » в прошлом веке величали на Руси купцов…).

А ведь это беда! Мы привыкаем к одним и тем же штампам, хорошие и разные слова понемногу забываются, становятся в диковинку. Потом иной автор и вспомнит редкое слово, но уже не ощущает его по‑настоящему, упускает какую‑то малость, некое невесомое «чуть‑чуть» – и слово оказывается не ко двору. Крохотное смещение оттенков меняет смысл и окраску написанного.

Читаешь, – к счастью, еще не в готовой книге, а в рукописи: «Он был ревностный  и нежный супруг». Имеется в виду – он был внимателен, заботлив , любил и оберегал жену. Переводчик неточно ощущал старое слово ревностный , забыл, что существует устойчивое сочетание – ревнивый муж . Получилось невнятно, даже двусмысленно. И в той же рукописи человек увлеченный делает свое дело с ревностью  – вот тут как раз надо ревностно , то есть с жаром, усердно .

В первом издании книжки этот случай был приведен как смешное недоразумение. Но и эта путаница встречается все чаще, даже в газетах, а значит, внедряется в сознание массового читателя. Так и печатают, что к чьим‑то спортивным успехам люди относятся по‑разному, но «наши соперники – очень ревностно ».

Пишут: «Душа разрешается  от тела», забыв и уже не понимая, что раз решается женщина от бремени, душа же от тела – от решается.

В Москве выставлен портрет кисти Леонардо да Винчи. Это подлинный праздник культуры, и к нему приобщает молодых читателей газетный очерк. А в нем: «Разве не современно своей пытливостью, искательством , ясным умом лицо дамы с горностаем…»

Помилуйте, да разве искательство – то же, что пытливость, искания, поиски, ищущий ум ? Искательство – отнюдь не свойство прекрасной женщины Возрождения, которую обессмертил Леонардо, это «добродетель» нашего льстеца и подхалима Молчалина. Право же, непростительно путать столь разные слова и понятия!

«Он жил с постоянным ощущением своей обязательности  перед хорошими людьми». Можно сказать «он человек обязательный », но перед другими сознаешь, выполняешь обязательства или обязанности .

«Это не по его ведомости », а правильно – ведомству .

О городе с нежностью произносят, что он «вечно юный и вечно старый », а по мысли и чувству надо бы – древний  и вечно юный.

В повести весьма опытного, уважаемого прозаика «…каждое слово звучало значительней, серьезней, а значит, и ранимей »! Смысл‑то обратный, ранимей  стали те, кто  слышит такое слово, а вот само оно  стало ранящим , сильнее ранит !

«Где‑то в вышине , ровно в преисподней , один‑другой огонек – это в горах пробираются машины…» Спокон веку преисподняя все же находилась у нас под  ногами, глубоко внизу , об этом говорит и самый корень слова, может быть, автор об этом забыл?

Или вот крупный газетный заголовок: «Пленящие  узоры». Откуда это? Нет такого слова в русском языке! Автор перепутал, редактор проглядел – и получился уродец, помесь пленяющих  и пленительных .

Еще из газеты: «Свободное, проникающее , идущее от сердца» исполнение (об игре пианистки). Уж если проникающее , так надо хотя бы «до глубины души». Но пишущий явно имел в виду проникновенное .

«Неделя» сообщает: «В преклонном возрасте  Хемингуэя спросили: «Какой бы вид спорта вы предпочли сейчас?» Усмехнувшись, он ответил: «С удовольствием бы бегал. Человек начинает осознавать прелесть бега, когда ему стукнет 75…»»

Не странно ли здесь звучит преклонный возраст ? Хемингуэй – человек огромной энергии, страстный охотник, спортсмен, путешественник – немного не дожил до 62. Конечно, и это старость, но вовсе не столь глубокая. Однако слово преклонный  становится редкостью, подлинная его окраска уже полузабыта, и в «Неделе» не ощутили ее.

Роман прошлого века, разговор о хорошенькой молодой женщине:

– А кто эта Лавальер?

– Очаровательная хромуша .

Конечно же, в переводе классики, да еще в разговоре с графом такое просторечие неуместно. А надо бы взять прелестное и, видно, забытое слово – хромоножка .

Один переводчик заставил набожную негритянку говорить сыну‑музыканту: «Когда ты играешь на скрипке, я прямо вся млею »! Отличное слово поставлено не к месту, бестактно и безвкусно, потому что переводчик забыл или не ощутил оттенка: млеть  тут могла бы влюбленная девица, у матери сердце замирает . И та же старая негритянка говорила: «Ты своей игрой славил  дьявола», потому что забылось естественное в этом случае тешил .

Конечно, есть счастливые исключения, но общий, обиходный наш словарь становится год от году бедней, ограниченней. Всюду одни и те же наскучившие штампы, каждому незатасканному слову радуешься, как доброму другу.

Говорят и пишут, к примеру: эх, я ошибся, просчитался, иногда – дал маху, даже – сел в лужу… Но часто ли встретишь старое, выразительное – я оплошал ? У многих литераторов проще, легче рука выводит – непрекращающийся , в лучшем случае непрестанный  шум или плач, но многие ли напишут неумолчный ?

О подростке пишут: ловкий, находчивый, толковый, реже – смышленый. А как удачно в недавнем переводе: расторопный паренек ! Отличная находка для competent!

Как славно, выразительно жалуется у одного переводчика старушка: ведь мог бы человек поставить обычное, стертое «Мы теперь старые, слабые », ан нет, нашел «Мы старые и немощные ».

Или вот о мальчике, которому страшновато и неуютно одному в темноте. Проще простого было сказать (так и сделали бы девять из десяти переводчиков) ему стало холодно . А насколько лучше и как теперь нечасто встретишь: ему стало зябко .

Холодно и на душе, и в природе, человек смотрит на серое, зимнее, неприветливое небо – и обычно пишут: небо низкое, холодное, может быть, угрюмое. Но часто ли встретится слово стылое ?

О холоде не в переносном, а в буквальном смысле тоже напишут скорее, что человеку очень холодно, он промерз, дрожал от холода, реже – застыл, окоченел, и совсем уже редко встретишь продрог . И принимаешь как подарок, если начинающий переводчик пишет, что поздние цветы на осенней клумбе дрогли .

Ведь как хорошо, не шаблонно… но тоже забывается и отмирает.

Тот же начинающий [2]  должен был показать, как фантазирует мальчуган – разносчик молока: вечером, в дождь он бредет по деревне с тяжелыми бидонами и развлекается, воображая себя рыцарем, а бегущую рядом собачонку – верным оруженосцем. Он кидается in the battle. Спросили еще с десяток молодых переводчиков, как бы они это передали, и все отвечали: кинулся в бой, в битву , кто‑то прибавил в гущу драки, в сражение . А тот, кто переводил, нашел отличное, редкое, очень подходящее к рыцарским фантазиям юного героя и почти уже забытое слово: герой кинулся в сечу !

Сколько таких жемчужинок тускнеет без прикосновения теплой человеческой руки в сокровищнице русского языка.

Быть может, естественный путь развития и приведет когда‑нибудь к тому, что все земное человечество заговорит на едином языке. Тогда, в далеком будущем, быть может, он – единый – и вберет в себя многообразие всех  языков, и ничего не будет утрачено из богатства всех национальных культур и литературных традиций. Быть может. Но пока дико и смешно всеми этими богатствами пренебрегать. Дико и вредно паровым катком канцелярита заглаживать своеобразие каждого  языка, распространять все шире общегазетный, общепротокольный волапюк или даже сухой, алгебраический язык общенаучный – и зарывать в землю исконные свои сокровища.

Казалось бы, простая истина, но ее приходится повторять вновь и вновь.

Сводить к бедному, убогому и уродливому «современно‑общепонятному» канцеляриту живой, образный язык, живую речь народа, мудрость, задушевность и красоту искусства – преступно. Канцелярит во всех своих проявлениях, а прежде всего обилием чужих, чужеродных слов, отравляет нашу речь. Воистину, по известному старому выражению, мертвый хватает живого !

Вольно или невольно ограничивать язык рамками «современно‑общепонятного», рамками фактов  и ситуаций, моментов  и компенсаций  – все равно, что ту же Волгу и все живые, прихотливые реки и ручьи нашей земли выровнять по линеечке и заковать в бетон.

Нет уж, пусть язык, как река, остается полноводным, привольным и чистым! Это – забота каждого живого человека, тем более – забота тех, кто со словом работает.

 

Туманы…

 

Один из мастеров нашей современной прозы, автор многих известных книг, признанный стилист, пишет так:

«Стихия музыки, как  предметная значимость, как  некогда брошенное  милое тело, неодолимо влекла к себе Психею, и она… залетала то под готические своды кирхи, где  посередине громадного, некрасивого и холодного пространства  лютеранского храма  лежала, как бы распростертая  на полу, широкая, совсем простая и все же невероятно торжественная, как  его собственная органная музыка, могильная плита Баха, в течение многих лет заставлявшая  ежедневно звучать неподвижный воздух, хранящий  голос Лютера, раздававшийся  иногда с трибуны, высоко прилепившейся  к каменному столбу, как  маленькая неуклюжая беседка, сделанная  руками малоталантливого каменотеса , слепого последователя  великого реформатора …»

Фраза еще не кончена, но довольно и этого. Всякий видит: сказано туманно. Цепь придаточных предложений, причастных оборотов и родительных падежей не сразу поддается расшифровке. Но вы перечитаете еще раз, на худой конец дважды перечитаете – и все‑таки поймете, что с чем связано и к чему клонится. И конечно, тут не просто нечаянность, огрех: автор с умыслом ведет нас длинными, вязкими периодами, затягивающими, как дурной сон. Ведь и вся повесть в какой‑то мере – о дурном сне…

А это, думается, получилось уже неумышленно:

«Вряд ли (песик) понимал, что у  нарядной девушки Ренуара с  вишневыми губками, в  деревенской соломенной шляпке с  маками или васильками и с  каким‑то странным мохнатым существом в  руках, в  котором (он) хотел и никак не мог признать своего брата собачку, но все же в  глубине души чувствовал нечто родственное, заставлявшее  его еле слышно повизгивать и еще  шибче кружиться на поводке вокруг все еще  прелестных ножек… хозяйки».

Вот тут и в самом деле точка. Фраза кончена. А между тем перечитайте ее дважды, трижды – и попробуйте понять, где же тут логическое сказуемое? Чего  все‑таки не понимал песик, что  было у  нарядной девушки? Не перемудрил ли часом уважаемый мастер, не упустил ли чего‑то в этом хитроумном, сверхсложном построении? Кстати, не заметил он и другого: пожалуй, уже не девушка, а шляпка оказалась «с  маками или васильками и с … мохнатым существом в руках»! А читателю и вовсе трудно не заплутаться в этом тумане…

Другой столь же сложный период, раскинувшийся ни много ни мало на половину просторной журнальной страницы, кончается так: «…пассажиров по старой памяти везут именно отсюда в автобусе за город, где и пересаживают в уже готовый… экспресс с удобными купе, барами, ресторанами, кафетерием и старыми неграми‑проводниками в  золотых очках и белых перчатках, ласковых и предупредительных , как добрые няньки из хороших домов».

Надо полагать, не очки и не перчатки были ласковы и предупредительны. Можно отмахнуться – мол, куда глядел корректор. Но, по совести, где тут доглядеть корректору или редактору, если не доглядел сам автор? Человеку стороннему куда трудней на двадцати шести строках, среди десятков придаточных предложений не запутаться, не потерять начисто нить авторской мысли.

Так что же, скажут, нельзя писать длинными периодами?!

Упаси меня боже провозглашать что‑либо подобное. Можно, все можно. Можно писать периодами хоть в страницу. Но – так, чтобы читатель мог понять  написанное!

Слово дано человеку для того, чтобы скрывать мысли, сказал мудрец. Однако в литературе слово призвано все же не скрывать, не затемнять, но прояснять мысли и чувства, приобщать к ним читателя.

Печально, когда литератор не стремится к ясности, считает ее необязательной, даже излишней. Воображает (жестокое заблуждение!), будто простой, короткий, вразумительный оборот ниже его достоинства, и, дабы не уронить себя в глазах читателя, выражается выспренне и мудрено. Нет, «высокий штиль», крайняя усложненность оправданы и хороши только тогда , когда они действительно призваны передать правду образа, характера, настроения. Тогда и читатель их поймет и примет.

Вот, к примеру, переводчики одного из труднейших писателей современности Фолкнера (кстати, переводчики очень разного склада и опыта) совершили подвиг: в «Осквернителе праха», в «Деревушке», в «Особняке» самые головоломные Фолкнеровы периоды по‑русски все же построены правильно и до мысли добраться всегда можно.

Не так‑то просто передать стиль и манеру каждого автора. Мопассан несравнимо лаконичней Бальзака, Ренар писал совсем иначе, чем Роллан, а допустим, Брэдбери или Сэлинджера не сравнишь с тем же Фолкнером. Классика и современность, романтизм и реализм, эпопея и короткий рассказ, философское раздумье и сатира – все это требует особой интонации, особых слов, разной окраски.

Стиль и манера письма у каждого своя. Никто не покушается стричь под одну гребенку Льва Толстого и Чехова, Алексея Толстого и Олешу. У одних – прозрачная, ясная речь, короткая, предельно четкая фраза, у других – длинные плавные (или совсем не плавные!) периоды, усложненное повествование, требующее внимания и вдумчивости. Уж какими могучими глыбами громоздится проза Льва Николаевича! Но, согласитесь, читая толстовскую страницу, всегда понимаешь, с чего он начал, к чему ведет и чем кончит.

Разговор не о современных зарубежных экспериментаторах, не о тех, кто пишет темно и невнятно из принципа, да еще и знаков препинания не признает. Как правило, люди все же пишут для того, чтоб их понимали .

И однако написанное остается подчас невразумительным. Непонятным аж до головной боли. Один литератор искусством простоты и ясности еще не овладел, другой из принципа не считает нужным стремиться к простоте, а третий о ней и не задумывался. Один строго отбирает и выбирает слова, отбрасывает все лишнее, добивается сжатости и ясности. Другой не боится лишних слов, фраза у него кудрявая, прихотливая или широкая, размашистая… Может показаться, что и речь тогда свободнее, палитра богаче. Но подчас неразборчивость мстит довольно жестоко.

Попробуйте сразу понять, что бы это значило:

«…они… принимали эти сведения с рассеянным безразличием , какое мы обычно числим за участниками великих войн, изнуренных  бранными трудами, старающихся  только не ослабеть духом при выполнении  своего… долга и уже не надеющихся  ни на решающую  операцию, ни на скорое перемирие».

Перечитав эти строки раз‑другой, вы убедитесь, что изнурены бранными трудами, стараются не ослабеть духом и уже ни на что не надеются… не кто‑нибудь, a войны ! Наверно, и редактор, и даже корректор, сбитые с толку сложным построением этой многоэтажной и многоспиральной фразы, не заметили, недоглядели…

Ну, а если бы заметили? Исправили бы согласование? Получилось бы безразличие , какое мы… числим за участниками … войн, изнуренными бранными трудами, старающимися … и не надеющимися

Не было бы неправильного согласования и прямой бессмыслицы в одном месте, но совпали бы падежи при нескольких причастных оборотах – и образовалась бы другая невнятица и путаница. И это не случайность, а свойство канцелярита : затруднять восприятие, путать мысли, наводить на читателя (помните рассказ Чехова?) сонную одурь.

И тут, как всегда, смыкаются канцелярит отечественный и буквализм переводческий. Истово, слово за словом переводя иноязычный текст, рабски сохраняя чужой синтаксис, чужие грамматические формы, переводчик невольно впадает в то же самое туманное многословие и не всегда умеет «отредактировать» сам себя. А порою и редактор не помогает отбросить лишнее, напротив – у переводчика сказано свободнее, а иной рачительный редактор «притягивает» его поближе к подлиннику. Отсюда такие противоестественные построения:

«Ты единственная женщина, какую я когда‑либо любил ». Выходит совсем нелепо, как будто говорящий любил давно и уже успел разлюбить! А надо бы просто: До тебя я никогда никого не любил!

Обороты вроде «из всех, кого  я когда‑либо встречал, ты единственная, кто  покорил мое сердце» – классическая калька. Это очень обычное канцелярски‑переводное построение въедается уже не только в перевод. А не лучше ли хотя бы: Многих женщин я встречал на своем веку, но ты одна, ты единственная , но только ты  покорила…

 

Из всех живущих в Англии  этот самый богатый человек в тот день был самым несчастным

Самый богатый человек в Англии, он был в тот день и самым несчастным

Я был первым, кто это обнаружил

Я первый это открыл

 

Чужой синтаксис выпирает, точно каркас плохого зонтика, так и хочется перевести все это обратно на язык подлинника!

«И здесь перед нею был (сын) , хорошо знавший  о всех ее хитрых уловках и о лживости ее, и здесь она сама с  глупым и фальшивым лицом» – так переданы в одном старом переводе горькие материнские раздумья. А верней примерно так: И вот  ему стали известны все ее хитрости и обманы, и она чувствует себя  такой фальшивой и глупой…

Если упомянут человек, «решительно настроенный не упустить такое зрелище », не лучше ли: он ни за что не упустит

«Поймать зверя было одной из главных причин, почему мы отправились туда». А можно хотя бы: отправились… прежде всего затем, чтобы поймать…

«Взять его с собой не повредит ». А грамотнее: не вредно !

«Они могут отказаться принять  мой подарок». Нормальный человек скажет: пожалуй, не примут , либо – может быть, откажутся  от подарка.

Такое выводит бесталанный или нерадивый переводчик, бездумно копируя строй чужого языка. Но так пишут и наши журналисты, публицисты, прозаики, такое построение встречается все чаще – и ни ясности, ни выразительности написанному не прибавляет.

«…Мы являемся теми, кто  больше всего видел льющейся крови», – читаем в переводе 30‑х годов. Сложное построение с придаточным предложением. Откуда? Зачем? Да попросту без всякой нужды переведен вспомогательный глагол: по‑французски без avoir или être нельзя, а по‑русски получается канцелярит.

В сверхсовременном тексте: «Даже будучи  нетрезв» (а почему бы не подвыпив ?); «будучи  совершенно трезвым, он казался хмельнее, чем сидя  в баре за стаканом вина».

Никчемные чужие глагольные формы лишены содержания и только утяжеляют фразу.

Но ведь этим «является» и «будучи» и не в переводах счету нет!

«Эта сказка остается любимой  детьми и с наслаждением читается ими ». Помилуйте, да почему не сказать хотя бы: «Эту сказку и сейчас любят  дети и с наслаждением ее читают »! Ведь и яснее, и убедительней, и, как говорится, динамичнее! Но нет, тот, кто произнес по радио эти слова (сам писатель, да еще обращался он к детям!), предпочел пассивный оборот . А пассивные обороты – верный и непременный признак канцелярита.

Давно известна истина: нельзя переводить иноязычную фразу слово за словом. Прежде всего надо перестроить ее по законам своего  языка. В немецкой, французской, английской фразе порядок слов почти всегда определен строгими рамками и правилами, которые ломать нельзя. Русские подлежащие и сказуемые, определения и дополнения куда подвижнее.

Но подвижностью этой не надо злоупотреблять (даже и не в переводе!), иначе получится бессмыслица вроде рассказов «Про пожары для детей»: кто и зачем, любопытно знать, устраивает для детей  пожары?!

Очевидно, назвать надо было по‑другому, хотя бы «Детям – про пожары».

И всякий раз переводчику очень важно определить для себя степень свободы , какая допустима в обращении с подлинником.

Перестраивая фразу по‑русски, всегда можно найти равноценную замену любому (значимому, а не вспомогательному!) слову, образу, выражению подлинника. Но вовсе незачем непременно «сдавать слова по счету». Порою для верной интонации, даже для ритма вместо одного слова понадобятся два, иначе фраза окажется оборванной, незавершенной. А иногда вместо трех слов довольно одного. Но это, как правило, свобода в рамках фразы . Как говорится, от точки до точки. Очень редко можно позволить себе разорвать фразу автора или, напротив, слить две воедино. У каждого автора – пусть он не гений, не классик, а самый заурядный рассказчик – своя интонация и свой замысел, своя логика. Нарушать их переводчик не вправе. Но строй прозы должен быть ясен, ясной, естественной должна быть каждая строка. Порядок слов в каждой фразе должен быть непринужденным, чисто русским, пусть она звучит по‑русски. Только по‑русски – и в переводе тоже, непременно! В переводе – так же, как и в прозе отечественной!

 

Не своим голосом

 

Помните, у Некрасова в Ледовитом океане лодка утлая плывет и молодой пригожей Тане Ванька песенки поет?

 

Хорошо поет, собака,

Убедительно поет…

 

Да, объясняться в любви не только стихами, но и прозой надо убедительно , иначе Таня Ваньке не поверит.

А меж тем в сотнях рассказов, романов, очерков, переводных и отечественных, разные люди по разным поводам разговаривают так, что кажется, вот‑вот сотни тысяч читателей отзовутся знаменитым громовым «Не верю !» Константина Сергеевича Станиславского…

Все язвы и уродства канцелярита, о которых уже говорилось, вдвойне безобразны и нетерпимы в живой речи  героев.

Кто поверит герою старого романа, если он объясняется так: «Я убедился, что ваша прекрасная внешность соответствует вашим душевным качествам ».

Звучит совсем как пародия! А надо хотя бы: убедился, что душа ваша так же прекрасна, как и лицо .

И девушка на это отвечает: «Я ценю оказываемую мне честь ».

А что бы ей ответить: Вы оказываете мне большую честь, либо: Это для меня большая честь, либо уж: Я очень польщена…

Мы настолько отравлены канцеляритом, что порою начисто теряем чувство юмора. И уже не в романе, а в жизни, в самой обыденной обстановке человек вполне скромный всерьез говорит другому: «Я выражаю вам благодарность».

Он не чувствует, что это не только вычурней, напыщенней, чем хотя бы я вам очень благодарен , но и попросту нескромно: выражают  или выносят  благодарность в случаях торжественных, официальных, в приказе. В обычных же условиях мы благодарим друг друга – проще да и теплее. А уж если выражаться почтительно и немного старомодно, можно благодарность (и даже нижайшую!) не вынести , а принести .

«Тогда я нанесу ему визит »,»Я доложу  ему о нашем разговоре» – читатель подумает, что беседуют дипломаты. И ошибется: разговаривают он  и она . «Я должна  тебе кое‑что доложить » – это из самого что ни на есть личного разговора. А вот, не угодно ли, о свиданиях влюбленной пары: график свиданий! Тут казенное словечко еще и неверно: никто не составлял заранее графика свиданий и никто не вычерчивал кривую прошлых, уже состоявшихся встреч.

А ведь и в жизни, и в хорошей книге речь  должна быть убедительной, правдивой, достоверной .

Литераторы подчас забывают, что у разговорной речи свои законы . Многие слова, обороты, построения, которые в авторском повествовании возможны, порой (не очень часто!) нужны, порой (с грехом пополам!) простительны, совершенно невозможны, противоестественны в речи живых людей.

Но вот разговор:

– О вашей идее… никто из них ничего еще не знает. И давайте сообщим им ее  не сразу…

– А как бы подведем их самих к мысли о желательности ее осуществления  у нас… – горячо подхватывает  (собеседник).

Попробуйте горячо (а значит, быстро) произнести такую фразу!

Роман конца прошлого века, тот самый, где влюбленный говорил девушке о ее «душевных качествах». В час банкротства человек взволнован, потрясен, но при этом изъясняется так:

– Мы не можем допустить, чтобы  вы пошли на это, не будучи осведомлены  (об истинном положении дел), – как ты считаешь, брат?

Естественней примерно: Ведь это такой опрометчивый шаг, мы обязаны вас предупредить – правда, брат?

Еще из объяснений в любви: «Вы уже немного знаете, что я человек состоятельный, но мне бы хотелось, чтобы это не влияло на ваше отношение ко мне ».

Это говорит не сухарь или денежный мешок, нет – ученый чудак, человек достойный, притом одинокий и несчастливый. И верней хотя бы: Пожалуйста, сейчас не думайте об этом (забудьте) , либо: Я хотел бы, чтобы сейчас вы об этом не думали.

 

Объяснение продолжается:

А можно бы:

– Скажите, могли бы вы быть счастливы, имея мужем вот такого человека, как  я?

– Вы уже немного знаете, что я за человек, – могли бы вы быть счастливы с таким мужем?

 

Девица отказывает жениху, потому что ей сделал предложение другой, богатый. Но об этой причине она лицемерно умалчивает:

 

Со времени разорения моего бедного отца я не могу допустить мысли , что из‑за меня ты жертвуешь своей карьерой. (Помимо канцелярита здесь еще и двусмысленность!)

С тех пор, как мой несчастный отец разорился, мне нестерпимо думать, что из‑за меня ты жертвуешь своей карьерой.

Тщательно взвесив  все обстоятельства , я решила освободить тебя от твоих обязательств .

Я все (тщательно, хорошо) обдумала и решила освободить тебя от твоего слова (или, как говорили в старину, вернуть тебе твое слово).

 

Кто поверит, будто живые люди тревогу, волнение, радость, ревность, злость выражают так:

Не естественней ли, не достовернее ли сказать хотя бы так:

– Я кое‑что знаю о причинах внимания, которым он окружает вас.

– Я знаю (догадываюсь), почему он к вам так внимателен.

 

Девица почти в истерике выгоняет из дому того, кто, сам не подозревая, помешал ее помолвке с другим:

 

– Это твое последнее слово? – спрашивает он. – Последнее слово, которое ты от меня слышишь .

– Да, последнее, больше ты от меня ничего не услышишь (или уж: Да, последнее, между нами все кончено!).

 

Недобрый старик, да еще хмельной, огрызнулся в таких выражениях:

А надо бы:

– Я не позволю, чтобы меня постоянно отодвигали  на задний план.

– Нечего меня (вечно) оттирать…

 

Такая речь трижды нелепа и неправдоподобна в книгах очень современных, в устах героев нынешних (а подчас и послезавтрашних – в фантастике!).

Не странно ли, что бойкий журналист в разгар стремительно несущихся событий говорит обстоятельными, гладкими, зализанными фразами из учебника: «Вы не возражаете против того, чтобы я включил  магнитофон?»

А естественней (да еще при таком характере и профессии, в такой обстановке!) просто: Я включу  магнитофон – не возражаете ?

Из другой книги. Муж разговаривает с женой: «Так случилось, что необходимость в приобретении…запонок совпала с достаточным для их покупки количеством денег в моем кармане». А нужно: Мне понадобились приличные запонки, и я как раз был при деньгах.

И чуть дальше: «Мы договорились… что не позволим себе опуститься и стать неряхами, как это происходит с некоторыми семейными парами, занимающимися  разведкой планет… Ты, наверно, помнишь ту ужасную пару… мужа и жену, пригласивших нас  пообедать…»

Рассказ‑то, конечно, фантастический, где же еще супружеская чета может заниматься «разведкой планет». Но вряд ли даже в самых фантастических условиях, в самом дурном сне люди разговаривают эдаким языком!

Из семейной ссоры в современном детективе: «По крайней мере я могу поведать миру, что ты на самом деле собой представляешь и как ты обращаешься со мной».

У автора I can let the world know, тон летописца или пророка ни к чему, жена сгоряча крикнет примерно: Всем расскажу  (все узнают), какой ты  на самом деле и как со мной обращаешься!

Врач – больному: «Покажите мне, как глубоко вы можете вздохнуть ».

Буквально – и совершенно неправдоподобно. Тот, кто вывел это на бумаге, наверняка не раз слышал и сам: «А ну‑ка, вздохните поглубже …»

В сердцах, в жарком споре люди говорят так:

– …с тобой я никогда не был полицейским, – сказал он напыщенно  и возмущенно  (хоть бы – со злостью!).

– Да ты вообще ни разу в жизни не был ничем другим. И не можешь быть . Фараон уже никогда человеком не будет.

Право, этой  женщине, в таком  разговоре естественней было бы выражаться иначе. К примеру: Да ты всю жизнь такой! И не переменишься, куда тебе! Фараон – он фараон и есть !

Легкая, насмешливая полупритча‑полусказка. Но в первом варианте перевода фантастические персонажи разговаривали так, как показано в левой колонке, хотя лучше бы – как показано справа:

 

– Ты совсем не изменился с тех пор, как  я видела тебя  (столько‑то) лет тому назад.

– …За те годы, что мы не виделись (за столько‑то лет, что…), либо: – Мы столько лет не виделись, а ты ничуть не изменился.

– Будут мужчины спорить за право  танцевать со мной первыми?

– И мужчины будут наперебой меня приглашать?

– Они будут  (!!!)

– Да, еще бы! (или даже – все как один! Ибо тут важна не буква, а окраска, тон)

– А в городе все увидят меня красивой? Это не просто воображение или твое притворство?

– …увидят, что я красивая? Может быть, ты меня обманываешь?

 

Поневоле вспомнишь, как бойко и бездарно переводила хорошенькая mademoiselle в «Дорогих уроках» Чехова…

Или: «Да , черт подери, компания была невеселая, клянусь, нет !» Нет, не верится! Ни во сне, ни в бреду, ни в пьяном виде живой человек так не скажет. Так может написать только обделенный слухом и чутьем переводчик‑формалист. Суть и настроение, а не форму этого сердитого возгласа наверняка лучше передаст что‑нибудь вроде: Да, невеселая была компания, черт подери, можете мне поверить. Или тоном выше: Вот провалиться мне, компания была не из веселых!

Плохо, если герой книги изъясняется неестественным, «не разговорным» языком. Ну, а если он вдруг заговорит «не своим голосом»? Беда, если автор не слышит неуместной развязности, никчемной выспренности, фальшивых интонаций.

Трудно поверить, что врач способен заявить тяжело больному, да притом давнему своему другу: «И вот, глядя на вас сейчас и принимая во внимание состояние вашего здоровья вообще, я полагаю , что вы прооколачиваетесь  с нами еще несколько месяцев, а то и лет».

Спешу успокоить читателя: до печати дело не дошло. Переводчик пытался передать to be around нестандартным оборотом, но где же, как говорится, был слух его души? Получилась смесь кальки и развязности, по меньшей мере странная в таком  разговоре. Мужественному человеку, другу врач может сказать правду, но не теми словами! Естественней и тактичней: думаю, вы протянете, продержитесь  еще несколько месяцев.

Интонация говорящего зависит от его нрава, от всей обстановки и настроения. Тут в переводе никак нельзя рабски следовать форме, синтаксису подлинника. Энергичный, напористый, грубоватый человек скажет скорее

 

не так:

а иначе:

– Здесь нужно все уничтожить.

– Мы тут не оставим камня на камне.

– Вы нам вовсе не нужны!

– Обойдемся без вас!

– Выхода нет, так как  дело наше не терпит промедления  (а получается длинно, долго и медленно!)

– Выхода нет, дело наше спешное!

 

И если человек спешит, станет ли он выговаривать нескончаемое: «Иду незамедлительно »?

Совсем иначе звучит каждое слово у литератора, наделенного подлинным слухом, душевным чутьем.

Лирическая повесть. Две старушки совершили легкомысленный не по годам поступок – купили машину, не очень умея ею управлять, покатили по улице и чуть не задавили человека.

– Как ты думаешь, он умер?

– Мистер К.?

После недолгого молчания следует короткий ответ: «Да». И если так сделать в переводе, смысл ответа окажется: «Да, умер». Поэтому переводчик отходит от буквы подлинника, и ответ звучит иначе: «Кто же еще…»

Все окончилось благополучно. Старые проказницы больше не будут кататься по городу, но им разрешено оставить машину у себя. И поначалу переводчик написал: «И на том спасибо ». Но спохватился: уж очень лихо получается для этих старушек, для их настроения, ведь они еще не оправились от испуга. И переводчик находит психологически и стилистически верный тон: «Все‑таки утешение …»

Речь старика. В подлиннике дословно: «Я знаю, у вас самые похвальные намерения. Но так как я нахожусь уже в  весьма почтенном возрасте, то  с моими желаниями все‑таки следует считаться в первую очередь …»

В переводе: «…но я все‑таки уже достиг  весьма почтенного возраста. И с моими желаниями не грех  считаться…»

Переводчик не следует покорно и слепо за подлинником, отбрасывает все лишнее, перестраивает фразу по‑русски, и она становится ясной, непосредственной, ей веришь. Ибо служебные, подсобные слова и словечки в живой речи нередко оказываются помехой. Фраза спотыкается, точно у иностранца – новичка в русском языке.

«Как я могу быть уверен, что вы не придумаете все, что хотите ? «Нормальный человек, даже и полицейский комиссар, скажет хотя бы: Откуда мне знать, что вы не выдумываете ? (А допрашивая человека попроще, он и сказал бы, пожалуй, просто: Почем я знаю, может, вы все врете.)

Как известно, в английском языке практически нет местоимения ты . Англичанин беседует на ты только с богом, да иногда – в высокой поэзии, чаще всего в прошлые века – с возлюбленной. Но когда у переводчиков‑формалистов бродяги, воры, дети (например, в «Оливере Твисте») разговаривали «на вы», когда «на вы» почтительно обращались к собаке, кошке, младенцу, по‑русски получалось нелепо и фальшиво.

В старом переводе известного романа Уэллса вспыльчивый Невидимка гневно кричал: «Не уроните  книги, болван !» Но этому переводу добрых полвека.

А вот, не угодно ли, не столь давно в переводном рассказе один герой пролаял  другому: «Куда лезете !» А в современном детективе полицейский – сущая горилла! – говорит так: «Бросьте  пороть чепуху. Не думайте, что  я настолько глуп, чтобы  слушать вас».

Уж до того гладко, до того книжно…

Поанглийски никак нельзя написать, допустим, he touched the brow with a hand или he put a hand in the pocket, а надо: his brow, his hand, his pocket. По‑русски совершенно ясно, что человек сует в карман или подносит ко лбу свою  руку, а не чью‑либо еще. Чаще всего, если лоб или карман – его собственный, это ясно и так, особо оговаривать незачем. Надо лишь оговорить, если он тронул чей‑то чужой лоб, скажем, лоб больного ребенка, либо запустил руку в чужой  карман.

А вот у неумелых переводчиков или у буквалистов и формалистов то и дело читаешь: он сунул свою  руку в свой карман, он провел рукой по своим  волосам…

Но заметьте, у иных литераторов и не в переводе множество лишних местоимений, мусора вроде: Я позвал его в свою  новую квартиру вместе с его  женой, и они пришли вместе со своими  детьми.

Говорят даже так: «Заткни свою глотку!» Право, местоимение тут столь же необязательно, как в возгласе «Хоть ты  плачь!». Или в сообщении: «К нему вернулась его  прежняя твердость духа» – чья же еще?!

Особенно некстати лишние местоимения, союзы, связки в отрывистом взволнованном диалоге.

 

– …Будешь ли  ты добр ко мне?

– Ты будешь добр ко мне? (или: ты не обидишь меня?)

– Да, я буду добр.

– Да. Буду (или: нет, не обижу). А еще естественней просто: – Буду или да (или – нет)

– Я  верю тебе. О, я  верю.

– Верю тебе. Верю.

 

Изумленный отец услыхал, что богач просит руки его дочери.

«И что же ты ему  на это сказала?» А в подлиннике очень коротко, даже отрывисто: «And you said?» – «Что же ты сказала?» (или даже: Ну, а ты?) И дальше: «And you will say…»

 

– Каков же будет твой ответ?

– Что же ты ответишь?

 

Почти всегда лучше отсеять вспомогательные глаголы, неизбежные в западных языках . Это тоже – азбука профессии. Вспомогательный глагол с инфинитивом делает фразу тяжелой, громоздкой. Незачем переводить «смог  наконец разгадать», «мог  отчетливо видеть» – все эти can и could в русском тексте не нужны. (Однако тем же постоянно грешат и не переводчики.)

«Я могла бы быть готовой  к завтрашнему дню, если б это было нужно ». Истово переданы все чужие глагольные формы, но кто же поверит, будто живая женщина так разговаривает? Скажет она, разумеется, проще: Я буду готова  хоть завтра, если надо .

Столь же невозможен, фальшив такой канцелярит и во внутренней речи, в раздумьях . А ведь внутренний монолог, поток сознания так обычен в современной прозе. В западном оригинале местоимения он, она  все же остаются, по‑русски они не обязательны, и в переводе лучше раздумья и ощущения передавать безлично или от первого лица . Сколько‑нибудь чуткий переводчик всегда поймет, где и как это можно и нужно сделать. А нечуткий загубит самую трагическую страницу.

Развязка хорошего романа, развязка бурной судьбы. Человек умирает. Смутно, в полубреду воспринимает он окружающее; обрывки ощущений – мучительная боль, жажда – перемежаются обрывками мыслей, воспоминаний… И вот как это выглядит в переводе:

«Ему  больно. Он  ранен. Очевидно, он жертва  какого‑то несчастного случая… Он хочет  поднять руку – руки в кандалах… ему хотелось бы попить ещеему  больно. У него  болит все… очевидно, о нем  позаботились, перевязали его раны. И вдруг одна мысль пронизывает его  дремлющий мозг. Ему  ампутировали ноги. Какое значение имеет это теперь. Его  ноги… Ему хотелось бы знать …»

«Ему  больно» и «его ноги» – снова и снова повторяются эти слова на нескольких страницах и вкупе с канцеляризмами начисто разрушают впечатление. А ведь эту смертную муку надо передать по‑русски так, чтоб за душу хватало. И правдивей вышло бы, дай переводчик все это изнутри. Хотя бы так:

Больно. Он ранен. Наверно, случилось какое‑то несчастье… Поднять бы руку – руки в кандалах… Попить бы еще. Больно. Болит все: рот, ноги, спина… Видно, о нем позаботились, перевязали раны. Внезапная мысль пронизывает дремлющий мозг. Ему отняли ноги! Теперь уже все равно (или – не все ли  равно?). Ноги… Надо бы узнать…

Другая книга, совсем иная картина, мысли и чувства в ином ключе: бешеная скачка, погоня, человек едва не погиб. У автора дословно: «Как он  потом рассказывал, ему  пришло на мысль, что  за кустами не может таиться опасность, иначе лошадь почуяла бы и шарахнулась…»

В подлиннике фраза не получается такой тягучей хотя бы потому, что английские слова сами по себе – короткие . А по‑русски выходит длинно, вяло, и читатель остается равнодушным.

И правильнее передать эту сценку сиюминутно, в движении, передать мысли и ощущения такими, каковы они сейчас , во время погони: Но нет, там, за кустами, не может таиться опасность .

Между тем нередко пишут так: (это) «…породило в ней еще большую уверенность в своих силах и умении достичь очень многого, стоит ей лишь пожелать». А надо бы примерно: (это) укрепило ее веру в свои силы – да, конечно, она сумеет достичь многого, стоит только пожелать!

 

Раздумья другого героя:

Естественней было бы:

Он должен немедленно ее увидеть.

Надо сейчас же ее увидеть.

Рассказать бы ей историю этого дома! Но этого он не может сделать .

…Да нельзя!

…Уж так устроен человек: знает, что  все это сплошное мошенничество, и все‑таки надеется, что ему повезет .

…И знаешь… а все‑таки надеешься: вдруг повезет!

 

Еще попытка изобразить внутренний мир героя. Поверите ли вы, что человек думает и вспоминает  так:

(Европа) «…где так много людей голодало и где в то же время некоторые обладали достаточными средствами, чтобы покупать шампанское, икру и женщин в ночных кабаре, где (герой, музыкант) выступал…»

А вернее передать раздумье примерно так:

…там столько людей голодает , зато кое у кого вдоволь денег  и на шампанское, и на икру, и на женщин в ночных кабаре, где он выступал…

Это тоже прием: передавая мысль, ощущение , по‑русски естественней ввести настоящее время .

Очень важно это умение показать героя изнутри , передать его раздумья и ощущения убедительно, достоверно.

 

Переводчик‑буквалист пишет, к примеру:

Живой человек, разумеется, думает иначе:

…в зале есть и белые, а они‑то не являются моими друзьями  

…а они – не друзья мне

У меня была мечта, которая теперь уже не может быть осуществлена… Я мечтал, пока не заболел и вынужден был вернуться на родину.

У меня была мечта, теперь уж ей не сбыться… А потом я заболел, и пришлось вернуться…

А вот мысли и настроения неграмотной старой негритянки – матери героя: Его мать считала, что ее сыну оказывают большую честь тем, что  пригласили его выступить перед учениками в школе для белых…

В переводе надо убрать все лишнее – и говорить (думать) за нее и от нее: Мать была польщена: какая честь, сына пригласили выступить в школе для белых!

Неужели все такие или это свойственно только мне ?

Неужели со всеми так? Или это я один такой?

 

После непривычной передряги герой выбился из сил, но еще возбужден и рассуждает буквально так:

Герой немолод, притом человек кабинетный, но сгоряча он скажет не так вяло. Вот почему в книге напечатано:

Мне следовало бы  раздеться. Я весь мокрый от пота . Теперь надо выпить побольше виски, чтобы не простудиться .

Не догадался, надо было раздеться. Весь взмок, хоть выжми. Надо выпить побольше виски, а то еще схвачу простуду.

 

Упрямая старуха решает открыть неподатливую дверь «хотя бы ценою собственной жизни». Лучше и это передать как бы от нее самой, к примеру: жива не буду, а открою , решила она.

Когда в книге разговаривают дети или люди не очень культурные, когда человек спешит, волнуется, сердится, захвачен любым сильным чувством, особенно фальшиво и неуместно каждое лишнее слово, гладкопись, казенщина, сложные синтаксические построения. От этого надо избавляться во что бы то ни стало. Лишь тогда читатель в каждом случае поверит, что такой  человек, в такой  обстановке, в такие  минуты и вправду говорит и думает именно так, а не иначе.

 

Веревка – вервие простое

 

Известно: наш век – век науки. И как жадно поглощают читатели всех возрастов книги, брошюры, статьи, рассказы о самых разных областях знания! Особенно важно увлечь поэзией познания читателей молодых – уж наверно, они‑то, сегодняшние студенты, школьники, и откроют в третьем тысячелетии многое, еще неведомое человечеству.

Но ведь ясно же, что с таким читателем надо говорить увлекательно, доступно, живо. Это вовсе не унижает науку. Как великолепно, каким образным, доступным по тому времени языком написана не просто статья – диссертация Чернышевского! Скольких юных читателей покорили на всю жизнь, помогли выбрать путь и профессию книги Фарадея, Тимирязева, Ферсмана! И разве искусство такого рассказа совсем утрачено? Прекрасно умели увлечь читателей, к примеру, Д.Данин, иные авторы альманаха «Прометей» или отлично придуманной страницы «Клуб любознательных» в «Комсомольской правде». Как просты, нужны и полезны рассказы о природе В.Пескова, статьи Я.Голованова – всех не перечесть. Жаль только, о науке, даже об искусстве, о поэзии гораздо чаще пишут совсем, совсем по‑другому.

«Анализ полученного синтеза восприятий обнаруживает ряд отдельных ощущений, слившихся в одно сложное впечатление».

«Сайентификация  материально‑вещного производства в результате вторжения науки как непосредственной производительной силы происходит одновременно с индустриализацией самой науки».

«О предках обычно говорится, что они – основоположники современного населения соответствующих мест».

«Основная цель выхода  в космос заключалась в выяснении возможности передвижения  с помощью реактивного устройства…»

А ведь куда проще, естественней сказать хотя бы: Человек вышел  в космос прежде всего затем, чтобы выяснить, можно ли там передвигаться

«Это явилось одним из главных обстоятельств, которые способствовали сохранению местной фауны».А надо бы: главным образом поэтому и сохранилась фауна.

Еще двести лет назад Хемницер в известной басне высмеял «метафизика», который, вместо того чтобы ухватиться за веревку и вылезти из ямы, философствовал: «Что есть веревка?.. орудие… слишком уж простое» и так надоел отцу глубокомысленными рассуждениями, что тот ушел и оставил «метафизика» сидеть в яме. Отсюда и пошла как насмешка над мнимой ученостью поговорка «веревка – вервие простое».

Посмеялся и Гоголь над школяром, что для пущей важности ко всякому слову приклеивал латинское окончание (лопата – лопатус!), пока не наступил на другое «орудие простое» и не получил удар по лбу. Тут уж латынь вылетела из головы и слетело с языка не «граблиус», а самое обыкновенное: «проклятые грабли!».

А нам не изменяет ли подчас это прекрасное чувство юмора?

«Композиция люстры базируется на лучших традициях отечественного люстростроения» – это ли не лопатус?

Нечто «имеет тенденцию быть результатом количественного сочетания трех факторов» – чем не вервие простое?

«Руководство совхоза, а также мастера высоких урожаев благодаря применению своей творческой инициативы  изыскали в местных лесах большие залежи старого навоза» – не правда ли, форма соответствует содержанию?

До чего же мы любим умные, солидные слова. Звучит так учено, так красиво:

«Как трансформировалось  наше представление об Африке» – а почему бы не сказать изменилось, преобразилось ?

Или: «По итогам плебисцита шахматных обозревателей  Карпов назван лучшим шахматистом года». Заглянем в словарь: плебисцит буквально «решение народа» (лат.), всенародное голосование для решения особо важных, государственных вопросов. Стоит ли поднимать на такие котурны (то бишь ходули) шахматных обозревателей и их мнение по животрепещущему, конечно, но все же несколько менее важному поводу?

Учитель истории повел ребят в Петропавловскую крепость: пускай своими глазами увидят место казни декабристов, сердцем ощутят, в каких страшных стенах, за какими решетками довелось годы, а то и десятилетия провести многим лучшим людям России, в каком каземате, при скупом свете из крохотного оконца, Чернышевский написал «Что делать?». Но с порога, точно фальшивая нота, резнуло объявление: такие‑то и такие‑то объекты… музеефицированы ! Откуда взялось это слово‑урод? Кому и зачем оно нужно?

И уж когда научный или технический термин необходим и незаменим, тем важней не окружать его другими мудреными, непереведенными словечками. Их надо избегать всегда и везде, если ту же мысль, то же понятие можно выразить по‑русски.

«Причиной моего отказа  дать им разрешение  на немедленную консультацию  с ним было то, что это  время уже заранее было зарезервировано ». Если тут уместна консультация , тем более не нужно второе иностранно‑казенное слово (не забудьте, ни у reserve, ни у consult по‑английски ничуть не обязательна строго официальная окраска!). И вполне можно все это сказать куда проще: я отказал им  (не позволил, не дал им сразу поговорить), потому что на это время была уже назначена другая консультация  (потому что в этот час на прием к консультанту должны были прийти другие).

На одной странице журнала ратуют за чистоту языка, а на другой (и не в переводе!) автор, человек ученый, резервирует за собой право вернуться к затронутому вопросу. Почему бы не – оставляет, сохраняет ?

Все это написано (а многое и напечатано, лишь малая доля выловлена редакторами еще в рукописях) в разные годы, разными людьми, в разных изданиях и рассчитано на разного читателя, обычно на читателя массового. Чем бы предостеречь – дети и люди пожилые часто болеют гриппом, пишут: люди детского и старшего возраста !

Как часто книги научно‑популярные, брошюры, статьи в газетах и журналах пишутся (и переводятся) таким вот мнимо ученым, мнимо современным языком. А это попросту плохой  язык, все тот же зловредный канцелярит. Право, даже самый серьезный доклад, самую что ни на есть ученейшую диссертацию вполне можно освобождать от многих мудреных, но вовсе не необходимых словес. Доклад, диссертация, слушатели и читатели от этого только выиграют. Ибо доходчивее станет мысль, выраженная ясно и отчетливо.

Язык истинной науки становится прекрасным, живым и доступным, когда она говорит не в узком, замкнутом кругу, а обращается и к непосвященным, когда ученый делится мыслями не только со специалистом, собратом, но с возможными своими наследниками и последователями. А усложненность, наукообразие, словесные выкрутасы нередко знак, что неясна самая мысль, что автор и сам чего‑то еще не додумал. Или же этим страдают авторы, которые уж вовсе не владеют словом, либо – на беду чаще! – те, кто стремится встать на ходули. Ведь это такое распространенное заблуждение, что ученость и простота – вещи несовместимые, что лопату приличнее именовать «лопатус».

Уже и в романе или рассказе иной раз «из мозга человека экстрагируется  информация», а право же, и в ученом труде хватило бы простого извлекается. Рециркуляционную  систему встречаешь там, где вполне возможна и уместна восстановительная . И какую‑нибудь реинтеграцию  тоже почти везде (кроме разве сугубо специальных текстов) безболезненно заменит воссоединение .

Старый многоопытный врач, профессор‑медик, делится в письме своими мыслями и огорчениями. У нас есть хорошие и всем понятные слова, пишет он, но «вы ни в одной статье не увидите, скажем, выражения… восстановление слуха  или дыхания . Обязательно будет сказано реабилитация … В русском языке слово «реабилитация» означает оправдание, возвращение доброго имени  и может относиться только к человеку. В английском rehabilitation – и оправдание человека, и восстановление функций».

Но вот кто‑то, малость поднаторевший в английском языке и не слишком занятый чистотою русского, применил звучное слово – и подхватили, и пошло‑поехало… А как было бы прекрасно, если бы каждый из нас так же озабочен был судьбой нашего языка, как старый ленинградский врач, так же остерегался вводить в обиход казенщину и мнимую ученость, в том числе и лишнюю латынь.

Увы, гораздо чаще встречается обратное. В ту же медицину ввели когда‑то термин инвазия  – и вот он уже украшает статью теоретика‑лингвиста. Спрашиваешь: зачем она вам понадобилась, инвазия, ведь это просто вторжение, нашествие, проникновение ? Внятного ответа не получаешь, но заменить слово автор отказывается наотрез, он уверен: если просто и понятно, значит, не научно.

Старый ученый пишет свои статьи просто, доходчиво. А ретивый редактор (притом ученый муж!) ему указывает: «Мы обнаружили» – это, мол, для частного письма, а в научной статье надо писать «нами обнаружено ». Ох, не этим сильна наука…

И до чего же тяжко порой приходится читателю! Попробуйте, допустим, разобраться, что бы это значило:

«В случаях назначения пенсий на льготных условиях или в льготном размере, работа или другая деятельность, приравниваемая к работе, дающей право на указанные пенсии, учитывается в размере, не превышающем стажа работы, дающего право на пенсию на льготных условиях или в льготных размерах». До смысла не докопаться, какой‑то заколдованный круг. А ведь это уже не какой‑нибудь сложный специальный текст, это напечатано «в разъяснение» закона, который касается многих, значит, должно быть ясно и понятно каждому!

Не только популярные и научно‑популярные книги, но и газетные и журнальные статьи на самые разные темы – те, что призваны воспитывать ум и душу, будить любовь к прекрасному, понимание прекрасного – подчас написаны таким мертвым наукообразным языком.

Вот вышел на экраны фильм о человеческих судьбах, о нравственности, о том, что волнует, задевает очень и очень многих. Появилась в газете критическая статья, хлынули письма – отклики на нее, особенно от молодых читателей. И среди них такое:

«…Не хотим оспаривать мнение критика… не это заставило нас взяться за перо. Дело в том, что статью пришлось читать со словарем. Чем вызвано такое чрезмерное употребление иностранных слов? Что, „чем сложнее, тем умнее“?»

Под этим письмом семь подписей, авторы его – работники вычислительного центра, надо полагать, люди грамотные. Но и правда, как разобраться без словаря, что такое «урбанизированный город», даже если знаешь, что слово урбанизированный  происходит от латинского город ? Как понять фразу: «Здесь тот же, но еще с большей безапелляционностью случай выдать  личные убеждения за некую… закономерность в сфере чувственно‑духовных отношений »! Или: «…перевоплощение  не только не грозит нивелировке , некоему «саморастворению» личности, но единственно открывает возможности для  ее подлинного самовозвышения ».

Поди пойми! «Нивелировка» в области духовной – хорошо ли это, отрадно ли? Почему надо желать, чтобы ей ничто не грозило?

Годы замужества «прошли в печальной конфронтации идеала  17‑летней девушки… с реальной прозой» – наверно, с прозой реальности, с прозаической действительностью? И почему конфронтация , а не столкновение, противоречие  или, наконец, разрыв между идеалом и прозой?

Да, явно перемудрил автор, солидности ради щедро уснастил статью не только иностранными словами, но и сверхсложными построениями. И, видно, сам запутался. Что ни абзац, то дикие, несуразные сочетания, сомнительные согласования, подчас прямая безграмотность:

«Хотя ее (жизненной ситуации) художественно‑философское оформление  необычно, поскольку ставит проблему  утраченного идеала вместе с рассуждениями над  (!) возможностью обретения  его…»

Семейное счастье «вырастает из совместных взаимопроникаемых  (?) радостей и огорчений».

Женщина выбирает «место и условия для свидетельствования  своего личного представления  на (!) любовь».

Фильм «заставляет спуститься с высот воображения об  (!) идеале на грешную землю».

Нет, недаром отозвались на эту статью сердитым письмом молодые читатели.

И до чего же этот невнятный суконный язык заразителен! Даже его противники подчас не в силах устоять. Вот пишет человек горячее, хорошее письмо в газету, приводит примеры чудовищных канцеляризмов, справедливо возмущается: «Разве это похоже на живую речь? Разве не могут ребята играть в какую‑то игру, а не принимать в ней участие ! Конечно, могут, и могут сказать об этом своими словами. Но им надо помочь». Однако и это справедливое письмо начинается, увы, так: «Хочу указать еще на один аспект проблемы культуры речи »!!!

И все‑таки отрадно, что появилось такое письмо и что таких тревожных, горьких, то сердитых, то насмешливых писем множество. Чего‑чего не встречали мы хотя бы в знаменитой почте бывшего Крохобора, затем Буквоеда!

Отрадно, что появляются статьи под выразительными заголовками: «Не перевести ли на русский?», «Как Блок Незнакомку разлюбил» и другие в этом роде.

Литературовед уж так бездушно, так деревянно «излагает» и «разъясняет» прекрасные стихи прекрасного поэта, что хоть в руки их не бери! Спасибо, вступился за обоих – за Блока и за Незнакомку – другой литературовед в упомянутой статье. Нет, не каждый из нас поверит сухарю‑теоретику, будто стихи эти любить не за что… ну, а вдруг поверит молодой, податливый читатель?

Когда язык поэзии перекладывают на канцелярит – это ли не кощунство?

 

 

2. Как кошка с собакой

 

Мистер с аршином

 

Однажды московские студентки спросили молодого африканца из Университета им. Лумумбы, чем занимается его отец. Юноша простодушно ответил: «Он работает королем».

Король – чем не профессия!

Этот королевич вправе не разбираться в тонкостях русского языка. Хуже, когда несочетаемые слова сводит вместе отечественный литератор.

Одаренный переводчик, не новичок, в английский фантастический роман вводит прозвище «Кит Китыч». Не странно ли переносить сюда из прошлого века, из пьес Островского классический российский образ, то, что накрепко связано с лицом купеческого звания и вполне определенного «ндрава»?

Кое‑кто, видимо, пытается таким способом оживить текст, приблизить его к читателю. И подчас совершает бестактность за бестактностью.

Известный зверолов в книге, написанной от первого лица, у переводчика изъясняется так: «…в конце концов сорок сороков  ящиков (с пойманным зверьем) были собраны, сколочены… и приведены в готовность к погрузке ».

Среди скучнейшей канцелярской фразы поистине ни к селу ни к городу оборот, который вызывает очень точный и очень русский образ: спокон веку говорилось, что в Москве сорок сороков церквей!

На той же странице, где один герой «пронесся через офис », о другом герое сказано, что «его комплекс неполноценности был виден за версту »; о боксерском ударе в другом рассказе сказано: «бэнг ! – прямо в челюсть», а немного дальше – «нам не дадут ни копейки ». Переводчик без нужды тащит в свой текст слова и даже междометия чужеродные (по‑русски об ударе говорят хлоп  или бац , английское bang тут совершенно лишнее) и столь же опрометчиво вставляет в сугубо американский быт невозможные в тех устах и в той обстановке и уж никак не сочетающиеся с офисами  и бэнгами слова чисто российские. Получается стилистический разнобой и безвкусица.

Автор этих строк – не единственный, кто считает не слишком уместным вводить в повествование о Западе слова и обороты очень и только русские вроде авось  и небось . Тут нужна большая осторожность и чувство меры. Думается, даже самое хорошее, но чересчур характерное, исконно русское слово, образ, речение не стоит переносить на чуждую им почву. Престранно было бы в небе Франции  облакам тянуться, словно обозу чумаков  (это уже и не русизм даже, а украинизм!), – был такой вариант в одной книге, но до печати он не дошел. А вот в старое (1937 г.) издание писем Флобера – великого стилиста! – совсем некстати вставлено было наше областное, просторечное побалакать !

Странно у Фолкнера встретить некрасовского вахлака , уместней уж было бы деревенщина .

Странно англичанину  кого‑то мерить на свой аршин . Странно, что некая мисс  «будто аршин проглотила». Получается разнобой , разностилица. И этим грешим не мы одни. Так же забавно в журнале «Америка» (1974 г.) увидеть в руках героини рассказа, молодой американки… цидулку !

В отличном переводе прекрасного современного романа вдруг читаешь: «…вы за версту  чуяли в нем муниципального  вонючку». Право же, это плохо сочетается! Наша российская, полосатая, коломенская верста  не очень к месту в Америке, да еще рядом с муниципальным , который, в свою очередь, странен рядом с метким вонючкой . Строки эти – острые, яростные, по сути памфлет, а три разномастных слова впряжены в одну фразу почти как лебедь, рак и щука.

Об этом спорят. Иные опытные мастера полагают, что версты, аршины  и многое другое в таких оборотах имеет только смысл речения и утратило первоначальную чисто русскую окраску. Так же как утратили образность выражения вроде «переборщить » или «влететь в копеечку ».

Можно спорить. Конечно, говоря по‑русски «он переборщил » или «я не сумел отбояриться », мы не вспоминаем ни о борще , ни о боярах . А вот в устах француза или англичанина это может прозвучать неожиданно, вдруг вспомнится отнюдь не европейский корень слова – и право же, лучше поставить равноценное, но нейтральное пересолил  или отвертелся !

Странно о кочевниках Сахары, о мусульманах, писать: они схватили Мохамеда, окрестили  его Барком и продали в рабство. Крещение  тут никак не годится: как раз оттого, что слово, давно уже наделенное переносным значением, попало на чуждую ему магометанскую «почву», в нем вновь оживает изначальная связь с христианским обрядом. И вернее: пленнику дали кличку, прозвище , какое здесь обычно дают невольникам.

Странно все же, когда не кто‑нибудь, а Шекспир жалуется: «Никто не платит мне ни копейки

Вместо «это влетело мне в копеечку » можно без всякого ущерба для смысла и интонации сказать стоило втридорога  или досталось (стало, обошлось) недешево , а если не платят, то ни гроша.

Грош  стал символом самой мелкой монеты, символом дешевизны на любом языке, для любой страны, он отлично заменяет и су, и пенсы, и пфенниги. В старом переводе роман С.Моэма назывался «Луна и шестипенсовик». Много ли это говорило уму и сердцу нашего читателя? Зато как звонко и выразительно – «Луна и грош»! А «Трехгрошовый роман» Брехта и поставленная по нему «Трехгрошовая опера»? (Здесь, правда, русский грош  совпал с немецким Groschen). А отличный итальянский фильм «Два гроша надежды»?

Вот такую равноценную по мысли и чувству замену надо бы искать для каждого слова и речения.

Переводчики юмористических рассказов известного фантаста Ст. Лема прекрасно воспользовались русскими фольклорными оборотами и интонациями. К примеру: «Не жестокостью досаждал своим подданным король Балерион Кимберский, а пристрастием к увеселениям… ни пиров он не устраивал, ни оргиям ночным не предавался; невинные забавы были милы сердцу королевскому: в горелки, в чижика либо в палочку‑выручалочку готов был он играть с утра до вечера…»

Но тот же самый прием в другом случае оказывается куда менее удачным.

Переводы с японского. Один из героев рассуждает: «Исчезновение людей – явление фантастическое, но… мне хочется дать ему логическое объяснение. Негоже  (!) человеку исчезать без всякой причины». «…Страна наша кипит и бурлит, словно вода в котле огромном, над разгорающимся пламенем подвешенном. Внутри страны началась смута великая… князья… противятся требованию оному… спесивые самураи неслуживые …»

Нет, для самураев интонация русской сказки не очень‑то подходит даже в фантастике. Обороты вроде допреж того  и перво‑наперво , быть может, «сыграли» бы в фантастике совсем уж отвлеченной, не прикрепленной ни к какой географии и ни к каким национальным особенностям, как у Лема. Но для Японии, пусть фантастической, этот чисто русский, старославянский тон явно не годится.

То же относится и к очень нашим, сегодняшним оборотам.

Во времена Даля слово учеба было областным, просторечным: так говорили (вместо ученье ) в Воронежской, Новгородской, Вологодской губерниях. В первые годы после Октября слово это широко распространилось – тысячи школьных, рабфаковских и иных стенных газет назывались «За учебу!». Это привилось, осталось и позже – скажем, «партийная учеба». Но странно звучит оно, допустим, в переводной книге рафинированного европейского автора. Вряд ли старый профессор скажет любимому ученику: «Вот закончишь учебу …» – это уже чужеродно.

В переводе инженер или адвокат поступил на работу  в фирму вроде «Дженерал электрик» и получает хорошую зарплату . Не лучше ли ему поступить на службу  или место с хорошим окладом  или жалованьем  (а если речь идет о механике, слесаре, то вполне годится работа , но опять же не зарплата , а заработок  или ему неплохо платят ).

В английской сказке, да еще написанной в начале нашего века, к детям приставлена нянькой… коза. И вот эта сказочная нянюшка получает выходной день  или возвращается домой после выходного ! Это и слишком современно, и слишком по‑нашему. Верней бы свободный день  или в этот день она была свободна .

В одном рассказе даже не солдат, а вполне светская женщина возвратилась домой после побывки  в Нью‑Йорке!

В другом рассказе, фантастическом, где обстановка средневековая – монастыри, воины, герой без всяких на то стилистических оснований обращается в отдел кадров .

В приключенческой повести о событиях XVII века два подростка, захваченные в плен разбойниками, именуют этих разбойников захватчиками . Но ведь слово это сейчас получило вполне определенный смысл и окраску!

В перевод романа о начале XX века вперемешку с несчетными «непереводизмами» вроде обращения «мэн ! «(примерно: эй, приятель !) вставлены очень наши и куда более современные слова братишка  (тоже как обращение), работяги, трудяги, полицаи  и даже цитата из нашей песни: «дети заводов и пашен ». Этакая стилистическая каша…

И странен, неуместен в зарубежном психологическом романе такой оборот: «мир дразнит спящих своими противоречиями и неполадками ». Это из обихода газет и производственных совещаний.

«Я проработала шесть лет… и вдруг – письмо, где говорят, что… я не сработалась с коллективом ».

Какие знакомые слова! Наверно, на заседании профкома разбирается какой‑то конфликт, неправильно уволили человека? Вовсе нет, произносит эти слова женщина «за столом, на котором лежала большая Библия и альбом в плюшевом переплете», и женщина эта – актриса, современница Шекспира! Ни к замыслу автора, ни к стилю книги «профсоюзный» тон не подходит.

Нет, не надо вводить в зарубежную прозу, да еще относящуюся к совсем другой эпохе, слова и обороты нашего нынешнего обихода. Правда, иные слова переосмыслялись и меняли окраску не раз. Лет сто назад можно было встретить в русской прозе такую, примерно, фразу: «В ее душе соревновались  радость и тревога», но в современном английском романе верней бы: спорили, боролись .

В переводе современного романа было написано: «Дух соревнования  не совсем в ней угас (речь идет о женщине уже немолодой, но еще кокетливой), как ни старалась она убедить меня, что конкурировать  ни с кем не собирается» – это и тяжеловесно и разностильно. Куда лучше обойтись без соревнования:дух соперничества не совсем в ней угас, хотя она и старалась мне этого не показать.

«Говорить об этом серьезно… было легким перегибом », – написал переводчик, пытаясь передать английское it was going too far in the direction of modesty. Вернее обойтись без перегиба : говорить об этом всерьез значило бы чересчур скромничать .

«По закону она совершила нарушение » – похоже, что говорит милиционер о гражданке, которая перешла улицу в неположенном месте. Но учтивый и чопорный англичанин, да еще в конце XIX века, да еще о своей старой почтенной тетушке, скажет хотя бы: нарушила (преступила)  закон.

В книге западного ученого‑фантаста довольно странно выглядели бы рядом заваруха  и спровоцировать или сочетание вроде: «Я знаю этот тип  людей, не впервой ». Едва ли здесь уместно чисто русское просторечие (небось, не ахти, коли ), и право же, престранно звучит даже в лирическом раздумье космонавта «Земля‑матушка », будто выхваченное из нашего фольклора. В подлиннике mother, но вернее перевести – родная  Земля,родная  планета. И уж совсем сомнительны в такой книге дружинники, прорабы , сокращение ИТР . Когда переводчик вдумчив и не строптив, а редактор сколько‑нибудь внимателен, такие инородные тела удается вовремя устранить.

Бывает, однако, обратное. Американский публицист, притом коммунист, написал очерк о фермерах‑бедняках, полунищих земледельцах, в которых понемногу пробуждается дух классовой борьбы. Трижды в небольшом очерке люди говорят: кулаки , наши кулаки. Так и написано – Kulaks! Слово, хорошо нам знакомое даже и в латинском написании, давно понятное во всех странах и на всех языках. И, уж конечно, недаром оно здесь стоит, и надо было, выделив курсивом или кавычками, его сохранить. Что же сказать о слухе, чутье, простой политической грамотности самоуверенного издательского редактора, который, несмотря на все протесты переводчика, трижды заменил это весьма существенное слово другими: «богатые фермеры» и «наши богатеи»?

 

* * *

 

Кое‑кто оправдывает всякие «авось » и «небось » в зарубежной книге необходимостью передать просторечие .

В английской, американской литературе его передают прежде всего неправильностями произношения . Именно фонетически показывают, как говорит ребенок, негр, индеец, ирландец, уроженец того или иного штата, города, питомец того или иного колледжа.

А что делать переводчику? Заставить ирландца окать по‑волжски?

Конечно, это вздор.

Вернее всего пользоваться простым , подчас даже примитивным синтаксисом, просто  строить фразу и – да, в самом деле – прибегать к нашему просторечию. Но не везде же оно годится, наше просторечие – и не каждое слово годится! Тут невозможны «сермяжные» чаво, чать, кабы . Всякий раз надо прислушаться: что получается?

Переведен очередной детектив Ж. Сименона. Упомянуто, что у светской дамы какое‑то очень важное свидание. С кем бы это? Небезызвестный Мегрэ догадывается: «С парикмахером, поди  (!)»

В другом месте о ней же говорит уже швейцар: «Она, поди , еще ничего не знает. Насколько мне известно , она еще спит, и Лиза не решается  будить ее».

Швейцару просторечие, может быть, и пристало, но тогда зачем здесь же обороты гладкие и книжные?

Рассказы известного знатока природы Дж. Даррелла, действие происходит в далекой экзотической Гвиане. Один из героев, полубродяга, говорит: «Кажись …»

Очевидно, переводчик старался передать малую культурность говорящего. И заставил подумать не о жителях Гвианы, но о рязанских мужичках прошлого века.

В той же книжке другой герой, уже достаточно грамотный и отнюдь не гвианец, изрек: «Капитан был шибко  сердит» – и при этом, сев на колючую траву, «констатировал  это через свои брюки».

И еще: «Думаю, мы сдюжим , если вы дадите нам пару добрых смирных коняг ». Это говорит сам рассказчик. Собеседник отвечает: «О, я подберу вам пару смирных лошадей» – и тут же начинает «утрясать  (с третьим персонажем) детали ».

Диву даешься – откуда такой разнобой, такая безвкусица? Как переводчик этого не ощутил? А редактор?

Повесть о далеком прошлом, разговор подростков:

– Как это глупо! – сказал я.

– Идиотизм ! – весело прибавила она.

У автора idiotic, но, конечно, в устах девчонки, почти четыреста лет назад, этот «идиотизм» звучит дико, хотя он был бы возможен в книге о другом времени и другой среде, в речи взрослой, рассудочной. А тут верней хотя бы: Просто дурость ! Или: Уж куда глупей !

В переводе мы работаем со словесным и образным материалом сразу двух культур, двух разных языков. И переводчику, и редактору (а кстати, и журналисту, пишущему о чужой стране) всякий раз не мешает задуматься, какое из чужих слов стоит перенести на русскую страницу и всякое ли русское слово и образ возможны на чужой почве в повествовании о чужом быте.

 

На ножах

 

В одной рукописи стояло: «Пыль наводнила  пространство».

Можно сказать: толпа наводнила улицы. Образность этого слова уже несколько поблекла, его воспринимаешь наравне с «затопила» или просто как «заполнила», и с толпой  оно не спорит: толпа может казаться потоком, рекой, разнобоя тут нет. Но вот наводнять  очутилось в соседстве с пылью  или песком , с чем‑то сухим и сыпучим – и вновь напоминает о своем происхождении, о воде !

«Взял камень и засветил  им в… фонарный  столб». Смелое засветил  было бы удачно в любом другом сочетании. Но рядом с фонарем  заново «вспыхивает» его прямое значение. Тут лучше запустил .

В переводе фантастического рассказа сочетание: чудища пауки, снабженные венцом  мохнатых ног .

По счастью, сей странный образ – «венец ног» – остался только в рукописи.

Коварная это штука – неудачное столкновение слов, друг друга исключающих. Ведь они друг другу враждебны, они ладят не лучше, чем кошка с собакой.

Некто стер в порошок …инженера, предложившего разогнать пыль  с помощью технической уловки. Вполне конкретная пыль  плохо уживается с порошком  в переносном смысле – рядом с пылью «порошок из человека» становится слишком буквален и смешон.

Если сказано: «Мыться  каждое утро обязательно», то уже не стоит следом писать: «политиканы и тут мутят воду », ибо вода  слишком «сливается» с мытьем ! Надо придумать что‑то другое, на худой конец – «и тут наводят тень на ясный день». И смешно: «Она была не злее доброй половины всех , кого я знал» (в смысле многих ).

Двусмыслица, противоречие возникают от неудачного соседства, когда вполне хорошее слово, образное речение попадают не туда, куда надо.

Машина – подобие вездехода – продавила своей тяжестью верхний слой почвы и рухнула в скрытую пещеру. Чуть раньше пещера названа ловушкой, капканом, который расставила некогда сама природа. Но слишком буквально и неуместно в рукописи: машина сама себе вырыла яму  – как раз потому неуместно, что она и впрямь провалилась в яму .

В бочарной мастерской стоят недоделанные бочки «с единственным обручем, соединявшим нижние концы клепок , которые расходились, как топорные  лепестки деревянного цветка».

Там, где люди работают топором , этот образ оказался двусмысленным. Нечаянный каламбур здесь ни к чему. Надо бы, пожалуй, грубые  лепестки либо уж лепестки грубого (грубо вытесанного) деревянного цветка.

В одной рукописи попалось: «при ремонте  древнего замка» – поневоле переносишься из Средневековья в нынешние времена.

И снова сталкиваются слова разных стилей и разных эпох : «Комендант  станции поведал  мне, что его слоны способны тащить девять тонн груза». Зачем к нынешнему коменданту переводчик применяет столь возвышенное слово, более подобающее станционному смотрителю ?

Такое получается, когда литератор впрягает в одну словесную телегу «коня и трепетную лань».

А вот влюбленный говорит женщине какие‑то слова, «целуя ее в шею  и теряя  при этом голову » – тоже соседство не из лучших! Или: зверек, «потеряв голову, кусает свой… хвост» – но без головы, без пасти чем кусать ?

Человек «спрятал голову в ладонях , стараясь взять себя в руки ». В привычном речении эти руки  уже не заметны, воспринимаешь только общий переносный смысл. А вот рядом с ладонями вторые руки , так сказать, «вылезают» – надо обойтись без них: человек мог бы постараться овладеть собой .

Хорошо сказала одна писательница: пес на все «махнул лапой », но когда о том же четвероногом герое охотник говорит: «Уж этот не вернется с пустыми руками » – это оплошность. То же и «вороне  не с руки ».

Рассказ о марсианах. Портрет их не очень подробен, но упоминаются щупальца , которыми они действуют, поводят, даже возмущенно потрясают. И вдруг один марсианин… взял себя в руки !

В подобных случаях с идиомами надо обращаться так же осторожно, как с аршинами  и верстами , которые, переселясь куда‑нибудь на западную почву, утрачивают привычную стертость, и сквозь второе, переносное значение вдруг проступает их изначальный смысл и облик.

В том же рассказе о марсианах на преступника надевают платиновые  наручники, через фразу появляется кто‑то с позолоченными  ромбами на форменной фуражке, а посередке один герой освобождается от железных тисков  другого! Обычно мы этого железа не замечаем. Но здесь, попав меж двух других металлов, оно некстати обнаружило свою первоначальную природу. Надо было «железные тиски» заменить хотя бы «мертвой хваткой ».

А вот нечаянность: «исследователь проник в склад ума » (изучаемого художника), будто вор – в склад товара! По счастью, успели спохватиться, можно ведь и по‑другому: понял, постиг, изучил .

Когда вокруг бродят волки , не надо людям «хватать быка  за рога», лучше скорей взяться за дело.

Молодым гепардам , которым не досталась убитая их папашей газель , не стоило в переводе приписывать волчий  аппетит: упомянутый в переносном смысле третий представитель животного мира тут излишен. Когда волчий  аппетит у человека – это образно, забавно. Отнесенные же к другому зверю  эти слова буквальны и смешны: вряд ли кто вычислял, насколько у волка аппетит лучше, чем у гепарда. Излишне и в хорошем очерке о птичьих нравах: «Сойка  даже дрозда может прищучить ».

«В палисадниках слонялись озабоченные собаки ». Слоняются  – от безделья, у того, кто озабочен, походка совсем другая. Да еще рядом с собаками из этого «слоняются» вдруг выглядывает… слон !

В одной рукописи поначалу говорилось так: «Он, который не тронет и дворнягу , сам убьет палача». И тут же рядом: «Газетные шавки  обвиняли его…» Будь это перевод, мы заподозрили бы, что переводчик побоялся отойти от буквы подлинника и заменить дворнягу обычным русским «он, который и мухи не обидит ». Здесь же автор сам неловко сблизил два образных выражения – порознь они хороши, но рядом очутились напрасно.

 

* * *

 

Это, пожалуй, случаи самые коварные: ловушка замаскирована, скажем, привычностью переносного значения. Но зачастую пишущий соединяет слова, несоединимые по самому прямому, основному смыслу .

«Уши  его онемели …наполненные невероятным, убийственным ревом», – очевидно, человеку заложило уши .

«Покосился  на него, не отводя глаз  (от других)» – попробуйте проделать такое упражнение!

«…Громко вскрикнула  она, онемев  от страха», – вероятно, похолодев?

«Телевидение выбрасывает  на рынок массового потребления море опутывающей  человека продукции ».

Птицы полетели, «копьями  выставив перед собой длинные изогнутые  клювы» – но ведь копье‑то не изогнутое, а прямое !

Престранно выглядит крупный газетный заголовок «Перекресток, ведущий  к истине». Спрашивается, когда это перекрестки  куда‑либо вели? Ведет одна из дорог, но не сам же перекресток!

Не очень‑то удачная выдумка – зевсообразный красавец , но зевсообразный затылок  сочетание уж вовсе ни с чем не сообразное.

Надо, необходимо задумываться, как сочетаются слова, тогда вовремя заметишь, что невозможно «маленький  шофер взгромоздился  на сиденье», и подыщешь замену: вскарабкался, взобрался либо примостился  за рулем.

Из текста, подписанного двумя литераторами, в последнюю минуту выловлена «конструкция по принципу пустотелой трубы ». А какой же еще ей быть, трубе? Труба или трубка любого происхождения и назначения в зубах курильщика или в оркестре, огромная ли фабричная или тончайший капилляр – всегда пустотелая , это ее первейшее определение и отличие от любого другого предмета!

«…Крикнул он сварливо » – было сказано когда‑то о герое одного романа. А много времени спустя в новом издании «отредактировано»: «крикнул он ворчливо » – и никто не услышал, не спохватился, что крик  и ворчание  несовместимы.

Читаем в публицистике и в художественной прозе, переводной и оригинальной: «Я ощутил полную опустошенность », «Там царило полное запустение », «Картина полного опустошения ».

Да, слово полный  теряет свой первоначальный смысл и нередко воспринимается как совершенный . Но не в таких же сочетаниях!

Иной переводчик способен написать: «Именно этот образ жизни  привел ее к смерти » – получается плоская острота, вовсе не предусмотренная зарубежным автором. Да еще вслед за этим герой старается «восстановить картину ее жизни », а через фразу о другой женщине сказано: «…знала очень много мужчин в своей жизни » – хоть бы для разнообразия на своем веку !

«Присутствие смерти  ощущаешь так живо …» (вместо – явственно , сильно, остро).

Распорядитель на похоронах рассуждает: «Мало кто нам радуется, но без нас не проживешь !» – опять дурной каламбур. И тут повинен вовсе не дух книги и не характер говорящего. Просто переводчик свел вместе слова и понятия несовместимые, они друг с другом на ножах. Можно было подыскать что‑то более уместное (без нас не обойдешься ).

Если упомянуты «мертвецы  на кладбище», то в следующей фразе излишне «не могли сдвинуться с мертвой точки ».

Такое получается по невниманию, по недомыслию.

Еще того чаще нелепые столкновения, ненужные повторы встречаются там, где избежать их и вовсе просто.

Хорошо ли сказать, что человек не увидел ни одного мало‑мальски большого  дерева? Или: зверек «понял, что маленькая  девочка не самое большое  зло для него»? Не лучше ли – для него не слишком опасна ?

«Силясь  побороть свою слабость » – конечно же, здесь надо пытаясь, стараясь .

Зимнее лихолетье . Слово отличное, но рядом с зимой чудятся уже не лета, а лето!

«…Не заметил поблизости  никого, кроме далекой  детской фигурки».

«В силу  своего слабоумия »!!

У одного писателя (не переводчика!) герой «с хрустом  потянулся, вдохнув воздух со свистом ». А кто‑то хлебает похлебку  (лучше все же хлебать  суп, а похлебку уписывать, уплетать ). А кто‑то говорит о войне: «Я последний год прихватил  – и то хватило ».

Тут автору нужны были только глаза и уши.

У мастера, и тоже не в переводе: «От ее тела, затянутого  в тонкое платье, тянуло  теплом».

Нечто «приносит положительные плоды ». Да, плоды не так сухи и казенны, как навязшие в зубах результаты , но уж если плоды  – так скорее добрые , хорошие.

«И второе, хотя здесь третьестепенное…»

В один прекрасный день печатается в газетах, звучит по радио: «Кое‑где допускаются недопустимые  факты».

Или так: «Антиобщественные подонки общества…»

Можно догадаться: сперва было «антиобщественные элементы», потом кто‑то отредактировал. Оно бы и правильно: «подонки» выразительнее, чем «элементы». Но тогда надо было избежать ненужного повтора с одним и тем же корнем.

«С нею произошло  роковое происшествие » – вдвойне обидно, когда так  пишет серьезный критик о прекрасном поэте.

Переводчик, уже не начинающий, не смущаясь ставит рядом запустение  и пустынность, потерял  рассудок и терялся  в догадках, общий  разговор в одном частном обществе , «внезапно возникшее самообладание овладело  мною», «умозрительный  склад ума ». Все это – попросту неряшество.

У одного автора упитанный  юнец не питал  к кому‑то неприязни, у другого герой испытывал легкое облегчение , у третьего гостей захватило предвкушение вкусной  еды… Еще у одного: женщины преклонного  возраста… были непреклонны, ощущение праздника – и рядом: люди казались праздными .

А ведь тут не требуется особой проницательности и чуткости, можно, кажется, вообще не думать и не чувствовать – умей хотя бы видеть и слышать!

«Идите  к черту, – сказал он и поторопился отойти » – похоже, что и сам говорящий либо пошел к черту, либо отошел от черта подальше!

«Я его вижу  насквозь и потому виду  не подаю».

«Я, глядишь, и увидела бы».

«Шапка ухарски  сползла на одно ухо », а вернее: мальчишка лихо сдвинул (или надел) ее набекрень .

Бабушка оттрепала внука за уши, и тут же он говорит ей: «Не видать нам этого дома, как своих ушей»!

«…Руки и прежде всего длинные пальцы, увенчанные  красивыми, крупными ногтями» – и это, кстати, не перевод! И «запела… округлив глаза куда‑то в  затканный ночью… простор » – тоже не перевод!

«…Виски покрашены в седой цвет »– цвет  все же не седой! Тогда уж, может быть, хотя бы выкрашены «под седину»?

«Ее лицо было молочно‑белым, и на нем  резко выделялись мочки ушей и веки глаз , окрашенные в розовый цвет» – кто видел мочки ушей на лице ? И какие еще могут быть веки ?

«…Он допил  эль и выплеснул остатки  на пол» – если допил, остаться уже нечему!

Люди «ухали под струями воды в душевой , но как‑то без особого воодушевления …»

«…В глазах было тоскливо‑умозрительное выражение » – что сие значит?

«Высохшее лицо цвета  старой кожи » – надо думать, лицо такое темное, словно кожа дубленая.

Попробуйте себе представить такую сценку из восточного быта: «женщина размахивала  руками, выступая величаво, как изваяние , с корзиной, прочно державшейся на голове»!» Пояснений, вероятно, не требуется.

Десятки несуразностей – и лишь единицы (причем не самые страшные) были выловлены редакторами. Все остальные перлы разошлись многотысячными тиражами. И приводить подобные ляпсусы можно сотнями.

Вероятно, особого разговора требуют переводы, выходящие в областных и республиканских издательствах. Тут, случается, роман классика напоминает известную рубрику «Нарочно не придумаешь»: «Молодой человек с кремовыми пирожками », «У него остановилось биться сердце », «С него соскочило затмение чувств », «Переулок неожиданно загнулся »… Один читатель прислал ворох этих выписок, причем извинился, что не может прислать всю книгу: он «угощает» ею друзей, «когда хочется посмеяться вволю». Чувство юмора у читателей драгоценно, но мне, профессионалу, не смешно. Ведь этот, прошу прощения, бред издан стотысячным тиражом! И подобное издается поныне.

Не так уж много зоркости и внимания надобно, чтобы заметить, если рядом стоят секунда  и секундант, ясновидец  и выяснил, обои  и обаятельная, упоительно и поют , если теснятся тесовые  крыши, чье‑то тело взлетело  вверх, «немолодая уже же нщина» (а можно уже немолодая…), «на базе базельских  изданий» и прочее.

Некто «далеко  не молод. Не далее  как вчера» он делал то‑то и то‑то. Другой «успокаивает жену: ну‑ну …» – говорит он… Третий – за рулем автомобиля: «Он знал, что старушка не подведет , и вел ее машинально . Должно быть, он водил машину  с юности».

Такое может случиться ненароком, по рассеянности. Но читателю нет дела, отчего и почему оплошал литератор, кто этот литератор – мастер, подмастерье или нерадивый ремесленник. И читатель законно удивляется: а куда смотрел редактор?

А вот ошибки еще одного сорта – когда пишущий не замечает, что слово многозначно:

«…Ему захотелось пробежаться вниз по ступенькам… Но дисциплина и самоконтроль… взяли верх , и он сошел вниз быстрым деловым шагом». И впрямь, нарочно не придумаешь!

«…Ни один из них не считает (героя) пустым местом . Он… сказал, что устроит их всех в гостиной, если они там поместятся ».

«Он отказался от поползновения спасти меня ползком ».

«…Все отбросы  автоматически выбрасываются ».

«…С легкой  улыбкой закупорил тяжелую  бутыль».

«Я пошел в гостиную, где (она) настраивала  телевизор. Наверно, она заметила, что я расстроен ».

«Отойду  немного и пойду …» – в первом случае надо бы: опомнюсь, отдышусь, отдохну .

«…Пока (один герой) шел к его  (другого героя) столу своими  мелкими шажками, он  пристально смотрел на него  и окончательно вышел из себя »!

Вы думали, это пародия? Нет, вполне серьезная проза.

Поставлены рядом слова близкие, смежные , но в контексте  имеющие совсем разный смысл, – и получилась какая‑то нелепая смесь.

Милый, добрый и поэтичный рассказ современного писателя, перевод с фламандского:

«Может, он (лисенок) ревновал к Коко  маленькую девочку, которого  она любила не меньше?»

Вывихнутый порядок слов, совершенная безграмотность. И притом глухота поразительная. Что стоило разок заменить кличку птицы словом «попугай», чтобы избежать такой чудовищной, с позволения сказать, звукописи? (Иначе при нормальном порядке слов эта куриная фонетика стала бы еще чудовищней: ревновал девочку к Коко, ко торого.!)

Или встретится такое: Мы чаще  говорим… – и если не ухо, то глаз воспринимает мычание !

Нечто вызывает широкий  интерес и высокую  оценку.

Чаще всего ухо и глаз подводят любителей канцелярита. Рифмуются бесчисленные окончания на –ение  и –ание, – казалось бы, рука не повернется опять и опять выводить все то же, в пальцах начнется зуд, чисто физическое ощущение должно бы подсказать: довольно, хватит, все это было, было… Неприглядно ползают по страницам несчетные –авшие, – евшие, – ившие, – чившие, – еющие, – ающие , шипят, чихают… сколько можно?

А литератору и горя мало!

Но и помимо канцелярита в переводах и не в переводах вдоволь совсем излишних созвучий.

«Максим  Грек переводил максимально  точно».

«Спи, Пит ! «(а можно сказать усни , либо заменить имя на малыш  или на что‑нибудь еще).

Лицо дергает тик  – и тут же старик сидит на тюке .

Некто выбежал из комнаты, «застегивая на ходу доху ». Где‑то в стихах или шутке это могло бы даже стать занятной находкой, в обычной прозе – только помеха. Хотя бы уж переставить: на ходу застегивая доху.

Повесть называется «Пути ти танов» – а можно было сделать либо дороги , либо исполинов .

Не в стихах и не в пародии, в обычном спокойном тексте «автомобиль заурчал  и умчал » – может быть, все же умчался  или унесся ?

«Этот остров  не ускользнул от острого  взгляда» – можно хотя бы зоркого . А ненужное созвучие у публициста понапрасну сбивает с толку.

Глухотой подчас страдают и поэты.

«А сверху хи тро нам мигали звезды» – не очень‑то поэтичны и музыкальны эти «хухи».

Если сказано – бубенцы звенят , не стоит рядом ставить извини .

И многое, многое другое… Это, конечно, мелочи, но из мелочей образуется словесная ткань. Как бы она не оказалась грубой и серой дерюгой!

 

«Свинки замяукали»

 

«Нас постигла  редкая удача » – не странное ли сочетание? Постигает – неудача, беда, несчастье , а удаче  сродни глагол менее мрачный: нам выпала … И однако такую оговорку встречаешь у большого писателя.

«Встретил войну в лицо » – так говорит другой хороший писатель о своем собрате. И это тоже смесь двух разных оборотов: можно либо встретить лицом к лицу , либо смотреть (войне, опасности) в лицо .

Начало серьезной статьи: «В здравом уме и трезвой памяти  говорю…» Это сочетание уже «вошло» в обиход. Искажена старинная формула завещания: «Находясь в здравом уме и твердой памяти» – в этом языковом обороте трезвость не при чем, никто не думал, что человек станет писать завещание «под мухой».

Устойчивое речение, в котором заключены совершенно определенные мысль и чувство, оказалось вывихнуто, спутано с другим. Такие вывихи не редкость, подчас все так перемешается, что не сразу доходит истинный смысл написанного.

У меня нет ни малейшего желания посягать на авторитеты или заниматься ловлей словесных блох ради того, чтобы кого‑либо уязвить. Старая истина: не ошибается только тот, кто ничего не делает. И, конечно, ошибка словесная – не то, что ошибка сапера или даже акробата под куполом цирка. Но помножьте‑ка ее на тысячи, миллионы читателей, слушателей: чем измерить вред, нанесенный культуре и языку? Особенно когда ошибка исходит от уважаемого мастера, которого знают, которому верят.

Обидно читать у поэта: «Слышно, как по миру  время идет ». Ведь слишком известно и памятно, что значило на Руси пойти по миру, с сумой – побираться, просить милостыню, подаяние .

Странно у другого поэта: она «шарахнулась, смела ». Затмение? Небрежность? Ведь «шарахнуться» прочно связано в нашем языке и восприятии не со смелостью, а с испугом !

Опять‑таки в испуге можно отпрянуть, но можно ли отпрянуть лицом ? И притом не со страхом, а с любопытством?

Можно ли творить чудеса ударом волшебной палочки ? С детства мы помним, что феи в сказках проделывали это не ударом , а взмахом, мановением , легким движением волшебной палочки.

Можно столкнуть два обычно не соединяемых, далеких слова – и высечь искру поэзии. Но именно с умыслом столкнуть, соединить несоединимое. Иное дело – соскользнуть, по ошибке взять лежащее рядом, неточное, приблизительное. И, однако, это случается очень часто. Чаще всего – когда сдвинуто, смещено обычное речение.

«Завтрашний век… уже не за семью печатями » – полно, так ли? За семью печатями  скрывается нечто мудреное, непостижимое, таинственное («книга за семью печатями»), а тут речь не о догадках, прогнозах, не о мудрой науке футурологии, просто близкое будущее – оно не за горами .

Говорят: мертвенная бледность , бледен как мертвец. Но не странно ли о миловидной женщине сказать в одной и той же строке, не переводя дыхания: «все та же очаровательная живость , тот же красивый, тонкий нос, мертвенная белизна  кожи»?

«Он ее ставит  на одну ступень с прислугой». Есть речение: ставить на одну доску . На ступень поднимаются .

В другой книге вам встречается бежавший раб , хотя естественно – беглый . В третьей – маленькие сошки  вместо общеизвестного мелкая сошка .

Уж на что ходовой, обыденный оборот: «Он неглуп», «Он был не дурак ». Но и тут порой встречаешь неряшество: «Он не был дураком ».

«Он был высок, темноволос и, пожалуй, неплох  собой» – а надо: недурен  собой.

«…Они будут гнуть свою палку , пока не добьются этого». Одно из двух: либо герои перегибают палку , либо упорно гнут свою линию .

У охотника‑враля «на всякий случай  была байка в запасе». Слово взято неточное, небрежность привела к двусмыслице: охотник не одну какую‑то байку припас «на всякий случай», а у него на каждый  случай находилась какая‑нибудь байка.

И в другом месте: «На всякий экстренный случай ». Опять вывихнуто устойчивое речение.

Читаем в газете: «Смертельные случаи » при эпидемии. Возможен смертельный исход  болезни, возможна смертельная опасность , но случай все же смертный !

Счету нет таким сдвигам и вывихам.

«Не подавал никаких признаков сознания » – вместо был без сознания , либо не подавал признаков жизни .

«Разделяю от души!» – поди пойми, что человек хочет сказать: вполне разделяю ваши чувства, чувствую то же, что и вы, всей душой радуюсь вместе с вами.

«Она одергивала мужа за рукав» – странная помесь: можно одернуть человека или одернуть платье, но подергать, дернуть за рукав.

Человек «волочился на поводу» у богатой вдовушки. Можно идти на поводу , то есть покоряться . И очень распространено было в прошлом веке: волочился за  (той же вдовушкой) – вот этого пишущий не чувствует.

Слышишь и читаешь «сделал услугу». Когда‑то это было калькой, галлицизмом, а сейчас просто неряшество: по‑русски – оказать  услугу.

Часть нелепых, неверных решений до читателя не дошла. Другая часть когда‑то увидела свет, но в более поздние издания уже не проникла. А добрая половина, увы, этаким гордым чертополохом проросла на печатных страницах.

Они чернели, словно туча  – вместо естественного русского: они стали чернее тучи .

На человека злы «многие, кто по его милости остался без кола, без двора » – опять вывихнуто речение, надо: у когоне осталось ни кола ни двора .

Не убежать ли подобру‑поздорову. Говорят: не убраться ли подобру‑поздорову или уж просто – не сбежать (удрать) ли.

«…Он был все такой же: уверенный, щеголеватый, как с иголочки ». Экая путаница! Щеголеватый может быть и костюм, и человек, человек может быть при этом свеж, как огурчик  (что, видимо, и подразумевал автор), однако сам человек отнюдь не как с иголочки ! Без всякого как , просто с иголочки , он может быть только одет , либо на нем костюм с иголочки .

Люди  в барах до краев  наливались спиртным. До краев  или с краями  наливают все‑таки посуду .

«Враг и пальцем не пошевелил в нашу сторону». Такой клубок не вдруг распутаешь: и не поглядел в нашу сторону, и пальцем не пошевелил (шевельнул), пальцем нас не тронул, и ухом не повел – все смешалось!

Журнальный очерк. Что‑то нарушило тишину и порядок в театре, «но никто даже глазом не повел » – опять‑таки либо бровью не повел , либо глазом не моргнул .

Человек «тяжело пыхтя носится вокруг пальм, а на пятках у него висит » разозленный зверь. Воспринимается это не в переносном смысле, а буквально, как будто зверь и вправду вцепился в пятки и повис (да еще поблизости другие зверьки висят на ветках). Переводчик хотел сострить (преследователь гонится по пятам, висит на хвосте ), но чувства меры ему не хватило. А если он имел в виду спортивный термин, то по неряшеству переврал его: в легкой атлетике если бегун догоняет другого, о нем говорят – сидит на пятках .

«Она твердо покачала  головой». Обычно человек от чего‑либо твердо отказывается  или твердо стоит на своем , а если в знак своей твердой решимости (желая кому‑то в чем‑то отказать) качает  головой, то не твердо , а решительно  или упрямо .

«Его карие глаза заблестели и переполнились ». Чем же? Надо думать, слезами. Но без дополнения звучит оборванно, странно. Однако это не просто оговорка, описка. Дальше снова: «…глаза у него… укоризненно переполняются». Обычный оборот – глаза наполнились слезами . А уж если отходить от него, все равно надо пояснить, как сделано хотя бы на третий раз: «Его глаза… переполняла… мольба».

Или так: «Молодость била из него ключом , и женщина поглощала ее жадно, как кошка молоко». Когда говорят, что молодость (жизнь, энергия, силы) бурлит или бьет ключом, подразумевается все же – не из  человека, а в нем . Конечно, иногда писатель с умыслом разворачивает всем известное речение. Так у Сельвинского: «Он делает из мухи слона и потом продает слоновую кость». Но и в таких комических случаях едва ли надо путать самую основу, строй идиома. Даже малый сдвиг в идиомах может коварно подсунуть сознанию читателя совсем не ту мысль, ощущение, образ, какие имел в виду автор.

Любопытная подробность: все последние примеры взяты из разных рассказов одного и того же  сборника! Разные переводчики, каждый на свой лад, грешили против русского языка – и все приведенные огрехи (и еще множество!) беспрепятственно попали в печать, не замеченные редактором.

В другом месте читаем: «Он плотно подзаправился » – это уже пересол: либо человек подзаправился , либо просто плотно позавтракал  (пообедал).

«У него с утра еще ничего не было во рту» – так и просится ни крошки, маковой росинки!

«…Сердце ее сжималось и подкашивались колени » – ошибка довольно частая. Но ведь колени подгибаются ! Подкашиваются – ноги !

Пишут даже: «сказал, не разжимая губ ». Как будто говорит чревовещатель! А надо: сказал сквозь зубы .

«Мать перевернула всю их жизнь с ног на голову». Но по‑русски говорят – вверх ногами, вверх дном.

У одного писателя встретилось нечто совсем уж странное: «задние дворы сознания»! Очевидно, задворки .

«Он скрылся с наших глаз» – можно написать скрылся из глаз, скрылся из виду, с глаз долой, уйди с глаз моих, но нельзя скрыться с чьих‑то глаз!

«При виде нас у него с души свалилось » – говорят: с души свалился камень  (или тяжесть ), на душе полегчало, от сердца отлегло . Поневоле вспоминаешь о перевертышах вроде пуганой вороны, которая на молоко дует, о детских сказочках про то, как рыбы по небу гуляют. Но там в лепых нелепицах есть свой смысл: позабавить, а заодно утвердить малыша в знании того, как что бывает на самом деле. А тут взрослые дяди и тети путают совсем разные речения и обороты уже не смеха ради, а просто по языковому невежеству или неряшеству.

 

* * *

 

Есть еще и другая опасность: лжеидиомы . Неловкое сочетание слов вдруг напоминает, даже пародирует идиом, вносит в текст побочные, сбивающие с толку оттенки.

В одной больнице висела (а возможно, и поныне висит) стенгазета под названием «Клиническая жизнь ». Подразумевается явно «Жизнь (нашей) клиники», но в таком виде название зловеще напоминает… клиническую смерть ! Вряд ли этот кладбищенский юмор – умышленный.

«Светлая ночь позволяла нам видеть… опасности ясно, как днем » – это на борту корабля, которому грозит крушение. И не к месту вспоминается оборот ясно, как день . Надо было избежать ненужного обертона, повернуть фразу иначе: в эту ночь было светло, как днем , и мы ясно  видели…

Человек стоит на палубе, дуя в кулак , – он согревает дыханием окоченевшие руки, а читателю вспоминается либо свистать в кулак , иначе говоря, «сидеть без гроша», либо смеяться в кулак , то есть исподтишка.

Привычные с колыбели образные речения, искони отлитые народом в золотые слитки сочетания слов, пословицы, поговорки – драгоценнейшее достояние литератора.

И странно читать у хорошего писателя: «Встречают по одежке, провожают по уму». Диву даешься, почему и зачем автор перевернул, перекроил известную поговорку: «По одежке (по платью) встречают, по уму провожают». А у другого автора и вовсе дела идут «с пня на колоду »!!!

Возмущенная читательница прислала рассказ из областной газеты. Невозможно перечислить все «изыски» этого сочинения: тут и «загрубелое хмарью небо », и «широкий раскрой двери », и странное слово «настроглазились » (не то от навострились , не то от востроглазые )… Может быть, это протест против серости и канцелярита – автор поднимает какие‑то глубинные, «земляные» пласты языка? Но тогда откуда у него же: «Есть такая русская пословица: Когда дрова  рубят – щепки летят»? Это‑то надо бы знать и не путать!

 

* * *

 

Если уж писатели подчас путаются в своих же русских оборотах и речениях, то каково переводчику? Его сбивает еще и чужой идиом!

Переводчикам (и редакторам переводов) вдвойне важно владеть богатствами своего языка, чтобы под гипнозом чужого не натащить к нам каких‑нибудь гибридных уродцев, а свободно найти в своей кладовой оборот столь же яркий, образный, не рабски‑подражательный, а равноценный.

Только тот, кто занимается литературой по несчастной случайности, способен перевести английское I know him as I know my ten fingers или he knows this like the palm of his hand дословно: «я его знаю, как свои десять  пальцев» или «ему это знакомо, как своя ладонь ». Каждый сколько‑нибудь грамотный человек подставит наше: как свои пять пальцев .

В первом издании это приведено как пример невозможного переводческого ляпсуса. Автор этих строк даже мысли не допускал, что кто‑то может всерьез написать так. Но вот в каком виде вполне грамотный, серьезный литературовед переводит фразу из зарубежного романа: «Я буду знать  свою страну, как собственную ладонь »! Глазам не веришь…

В одной рукописи встретилось такое: «Вы будете себя там чувствовать, как утка в воде ». Ясно: переводчик не владеет родным языком и не знает азов своей профессии. В подлиннике you’d take to it like a duck takes to water, но по‑русски, конечно, как рыба в воде .

«Гнаться за многими кроликами»! А по‑русски все‑таки – за двумя зайцами.

Всякий идиом чужого языка для переводчика – задача. Просто пересказать смысл – жалко, потеряешь долю живой образности. Скалькировать, передать буквально? Выйдет фальшиво. Найти свое, русское речение с тем же смыслом и той же окраской далеко не всегда легко. Тут нужен верный слух и чутье.

«От запаха жарящегося мяса его рот наполнился слюной» – так и напечатано! Сразу ясно: переводчик знает только букву подлинника, но не ощущает его смысла и настроения, и притом не владеет языком, на который переводит. Ибо по‑русски, конечно, у него слюнки потекли !

«Не ешь так много, у тебя глаза больше желудка»! – а это значит: не жадничай, у тебя глаза завидущие.

В романе английского классика мальчики «бежали вперед быстрее, чем ворона летит ». А ворона летит довольно медленно, но – по прямой . И английский идиом as a crow flies значит именно напрямик . Если уж переводчик этого не знал, так мог бы найти в словаре.

«Ценагрош за дюжину » – сказано в переводе научно‑популярной книги. По‑русски просто – грош цена , а в менее серьезном тексте можно и пятачок пучок .

В журнальном варианте рассказа робот «по‑рачьи отступил ». В книге (спасибо редактору?), естественно, по‑русски: робот попятился, как рак .

«За всю жизнь я не нажил и катушки ». О чем думал, как представлял себе это переводчик? Ни о чем он не думал, проверять себя не стал, в словарь не посмотрел. Тут и безграмотность, и небрежность, и недомыслие. В подлиннике and see I wouldn’t hardly be carrying a roll, и значение roll надо взять другое: «У меня нет при себе толстой пачки денег», и уж если не находишь ничего равноценного по‑русски, переводи прямо: богатства я не нажил, с меня нечего взять .

Иногда, напротив, хороший переводчик сознательно отходит от чисто русского, обычного выражения, желая сделать образ неожиданней, ярче. Героиня «упряма, как мул». Не спорно ли? Все‑таки в языке живет другое: упрям, как осел . А здесь напрашивается: как ослица.

Однажды Марк Твен взял эпиграфом старинную французскую пословицу, которая гласит: «У каждого человека руки обращены ладонями внутрь». Что это значит? В какой‑то мере – руки у всех загребущие , а еще вернее: своя рубашка ближе к телу , ибо соль тут не только в корысти. Но как раз в этой книге Твена экзотические эпиграфы играли особую роль, то были пословицы и поговорки разных народов, иногда подлинные, иногда сочиненные самим Твеном. Их нельзя было просто заменять поговорками русскими, и пришлось искать, вернее, придумывать что‑то другое с тем же смыслом и по возможности краткое, как пословица: «Всяк себе первому друг». Ведь «руки, обращенные ладонями внутрь» ни уму, ни сердцу русского читателя ничего не говорят.

Один журналист привел слова херстовской газеты о выступлении Джонсона: это, мол, средство «выдернуть ковер из‑под ног  его критиков…»

В США оборот «выдернуть ковер из‑под ног» обычен, а у нас он ничего не значит, надо хотя бы – выбить почву из‑под ног  (или выбить оружие из рук ).

Но вот недавно уже и в повести «все произошло так внезапно, словно кто‑то вдруг выдернул у них из‑под ног ковровую дорожку »! Тоже «входит в язык»?!

Бессмысленное и нелепое это занятие – чужой идиом, образное речение не переводить, а «перепирать». (Да простится не слишком парламентарное выражение, но не мною сказано: «перепер он нам Шекспира на язык родных осин».)

«Как могли вы позволить Тому, Дику, Гарри  нарушить мой покой?» – так писали в старину переводчики‑буквалисты, так «перепирают» порою и теперь, не умея найти полновесную русскую замену. А ведь можно: позволить первым встречным , а иногда, в рассказе классика, и простым смертным .

«Я единственное ядовитое насекомое, попавшее в чистый бальзам их счастья». У переводчика дословно, а надо бы: Только я один омрачаю их счастье (вообще же это означает просто ложку дегтя в бочке меда).

Интересный очерк о долгой командировке в Париж. Но среди прочего читаем: человек с высшим образованием вынужден там работать на складе, «чтобы было чем вскипятить мармитку ».Что за мармитка такая?! Разгадка проста, дословно переведен французский оборот, означает он работу ради хлеба насущного . «Кипит кастрюлька » – значит, имеешь чем прокормить семью.

«В будущем тебе понадобится сюртук подлинней », – заявляет старик‑отец взрослому сыну. Что такое, почему? Сын давно вышел из возраста, когда можно еще подрасти, да и не вяжется это с остальным разговором. А отец говорит: You can cut your coat a bit longer in the future. Задумайся хоть на миг переводчик телесценария над тем вздором, который у него получился, справься он во фразеологическом словаре Кунина или у Гальперина, он бы сообразил, что к чему. Cut the coat according to the cloth значит по одежке протягивать ножки . Отец изменил завещание в пользу сына – и тому больше не придется экономить , во всем себя стеснять, урезывать , во всем себе отказывать .

Откуда берутся подобные нелепости? Тут виною не только невежество и леность мысли. Тот, кто способен написать так, еще и не художник по самой природе своей. Такой, с позволения сказать, литератор не различает тонов и оттенков, не видит красок, не умеет живописать словом, и лучше бы ему к художественной  литературе, к художественному переводу не прикасаться.

Драгоценно умение безличную информацию  заменить живым образным словом . Очень хорошо, если человек английское a great fuss were being made over a trifle переводит как делают из мухи слона , а о тех, кто controlled the orchestra of their world with the slightest movement of head or hand, пишет: под их дудку пляшет  подвластный им мир. Можно только пожалеть того редактора, которому первое кажется слишком вольным («скажите просто: поднимают много шуму из ничего!»), а второе – слишком… дословным. И спасибо еще, если такой редактор не требует заменить «это было предательство» (по отношению к другу, а не из области дипломатии) на «это было нелояльно »!

И порой живее не пресное «совершенная темнота», даже «непроглядная тьма», а там было темно, хоть глаз выколи , или черным‑черно . И вместо ноги его отяжелели  куда вернее: он едва волочил  ноги.

В романе конца прошлого века сказано: «Ill fortune and ill health had both left their marks upon him» – в переводе «жизненные неприятности … наложили на него свою печать», а надо бы: житейские невзгоды .

«Очищение души идет через горести» – all refinement is though sorrow. А надо (тем более в романе писателя‑классика): душа очищается страданием .

Скучно и ненужно: «Я не хочу превращать людей в нищих попрошаек », если в подлиннике pauperise. Лучше: не хочу пускать людей по миру .

Столкнувшись с обычным для английского слуха оборотом вроде It wouldn’t have worked if she had been a different kind of a girl, if she had been a coquette or greedy or foolish, очень многие пишут: если бы она была девушкой иного сорта , склада, с иным характером. А вот находка одного молодого переводчика: «Ничего бы из этого не вышло, не будь Марта Мартой , будь она кокеткой, жадиной или дурой». Свободная, очень современная интонация, для этого автора и этих героев самая верная.

В подлиннике: «этому вопросу цена миллион » – оборот обычный у американцев, но мало говорящий нашему читателю. И переводчик дает наше, естественное: вот это всем вопросам вопрос !

Отличная находка другого переводчика. Роман второй половины прошлого века повествует о середине века позапрошлого: юный провинциал впервые видит большой портовый город и зрелище это brought my country heart into my mouth. В переводе ни тени кальки и не просто какое‑нибудь ахнул  или пришел в восторг , но, в полном согласии с характером героя, стилем, эпохой: «у меня, деревенского жителя, дух занялся от восторга ».

В подлиннике: это единственное место, где я чувствую себя in a congenial atmosphere. Иной буквалист так бы и написал: «в конгениальной атмосфере»! Но ведь случай и впрямь не легкий. Нельзя сказать как дома , ибо речь именно о доме ; нельзя как рыба в воде  – говорящий только что умылся . Переводчик нашел простое и правильное решение: в своей стихии . Или еще: he always had a left‑handed brain (буквально у него неуклюжий мозг ) – в переводе у него всё не как у людей .

Обычное в Америке white trash не однозначно. Нередко это – белые бедняки. В применении к таким личностям, как насильник и детоубийца Юэл из романа Харпер Ли «Убить пересмешника», это подонки . А в другом недавнем романе переводчик нашел отличную замену: «Мясо енота не станет есть ни один белый, разве что голь перекатная »!

Конечно, всегда лучше иноязычное речение заменить живым, образным речением русским. Но надо еще, чтобы оно подходило к характеру и событиям .

Если в подлиннике герой силится to keep a stiff upper lip, ему незачем в переводе заботиться о том, чтобы не дрожала верхняя губа , а лучше не унывать, не вешать носа, не падать духом  – смотря когда это написано, кто автор, каков характер героя. Чопорному, замкнутому англичанину пристало держать себя в руках  или сохранять хладнокровие , а бойкий паренек в современном американском рассказе (или при сходном речении разбитной итальянец, француз), пожалуй, скажет другому: «Держи хвост морковкой

Сварливая жена наверняка выкрикнет не «что ты такое говоришь », а что ты мелешь !

You cannot make head or tail of it – человек немолодой, интеллигентный заметит спокойно: ничего понять нельзя . А кто‑то грубоватый у современного автора скажет, пожалуй, не смыслит ни уха ни рыла !

«Рабочие сцены разбились в лепешку , а потом ударились  в другую крайность». А речь о том, как упала  актриса. И начинает казаться, что рабочие из солидарности тоже расшиблись .

Не может чопорный англичанин даже об очень неприятном ему человеке, тем более о женщине, сказать: «она как банный лист »! В Англии не парятся березовыми вениками, да если бы и парились, человек очень сдержанный, смолоду приученный к учтивости (по крайней мере внешней), такого себе не позволит.

А в канадской книжке об эскимосах переводчику пришлось отбросить отличное «он на этом собаку съел »: жителям тундры чужд и непонятен переносный смысл этого оборота, они, пожалуй, оскорбились бы за своих верных спутников и помощников.

В романе английского классика моряк, уезжая от невесты, говорит: «I have to go again». Переводчик попытался заменить тусклое «мне опять надо уехать» чем‑то более живым, образным: что ж, приходится отдать концы .

Да, звучит по‑моряцки, но переводчик не учел современно‑жаргонного значения этих слов – и чуть не насмешил читателя. Герой вовсе не собирается помирать. И правильно найдена тоже вполне «моряцкая», но более верная замена: надо сниматься с якоря .

Настоящий литератор – только тот, кто владеет образной  речью, неисчерпаемым богатством русских речений, присловий, идиомов – всем, что оживляет, красит всякий рассказ и всякую печатную страницу.

Ибо искусство, как известно, есть мышление в образах.

 

 

3. И голова и сердце на месте?

 

Предки Адама

 

Бывает так.

Переводит человек серьезного западного прозаика. Автор – культурнейший, энциклопедически образованный. Исторические, мифологические имена и события, Библия и античность, живопись, музыка и архитектура – во всем этом он как дома. Переводчик обязан донести до читателя все богатство мысли, образов и ассоциаций – сложных, многоплановых, разветвленных. Такой книге необходим продуманный комментарий, но и от переводчика, и от редактора требуются культура и внимание.

Никому не под силу знать все . Но можно и нужно проверять  все, что для себя мало‑мальски сомнительно, неясно. Можно не знать назубок «Макбета», но недопустимо и чудовищно написать так: «Слава богу, пока бирнамская древесина не окажется в Дансинейне… ему нечего опасаться».

Что представлял себе переводчик, когда выводил на бумаге эту фразу? Лесосплав? Плоты на Лене или Оби?

В арсенале языка немало оборотов, речений, которые требуют от пишущего известной культуры . Не зная их вовсе или зная только понаслышке, легко попасть впросак.

«Хлебные крошки над водой, которые воздадутся  сторицей». Человеку явно не хватило ни чутья (а как не почувствовать, что фраза в таком виде странна и не очень осмысленна!), ни обыкновенной добросовестности, ибо, запнувшись на месте не очень понятном, надо рыться в справочниках, словарях, цитатниках. Не так уж трудно убедиться, что ведьмы пророчили Макбету безопасность до поры, «покуда Бирнамский лес  не двинулся на Дунсинан», а библейское изречение гласит: «Отпускай хлеб  твой по водам » (Екклезиаст).

По счастью, ни «древесина», ни «хлебные крошки» до типографии и до читателя не дошли. Но не всегда заставы, преграждающие бездумью и бескультурью путь в печать, бывают достаточно зорки и вооружены. А ведь каждая невразумительная или корявая строка проходит не через одни только руки и видит ее, как известно, не одна пара глаз.

Не запнулся и не доискался переводчик – должен запнуться редактор. Тогда читателя не будет веселить и озадачивать, к примеру, «заповедь  (!), наложенная на Адама и его предков »! А ведь было напечатано такое, да еще в двух разных  переводах одного и того же романа! (Правда, тому уже полвека.) Поди пойми, как могли два  человека порознь сделать такую забавную ошибку: предками  наградить единственного , у кого предков не было. Двое перевели breed (племя, потомки) как «предки», и два редактора столь же бездумно этот несусветный вздор пропустили. Оба переводчика наверняка неплохо знали Священное писание. Но вот переводили они явно не думая .

А литератору полагается думать.

Порой уже не переводчик, а журналист не думает, не слышит, не ощущает корня слова и путает, что было «пред », то есть раньше, а что «потом ». И в газете мы с изумлением читаем:

«Потомки  тех, кто живет и трудится здесь сегодня, были  мореходами и рыбаками…»

Еще удивительней та же нелепость у поэта:

 

Остывшие звезды, вы черные вздохи

Вселенной,

Вы разума вехи,

забытых потомков кострища.

 

И стихи ведь неплохие, но… не обидна ли такая, мягко говоря, путаница в очень простом случае? Чего же тогда ждать в случаях посложнее?

Да, конечно, всего знать нельзя. Но надо же хоть как‑то разобраться, допустим, в банковских, финансовых делах, если переводишь Бальзака или Драйзера, в золотоискательстве – если занимаешься Джеком Лондоном, в авиации – работая над переводом Сент‑Экзюпери, в каких‑то хотя бы начатках физики, химии, биологии, астрономии – если переводишь современную фантастику. Нужна хоть малая толика знаний, нужна культура общая – и культура работы . Без этого не обойтись ни редактору, ни переводчику.

Особенно это важно при переводах классики, за которые порою легкомысленно берутся люди, к такой работе никак не подготовленные.

Но нужнее всего вдумчивость, чутье и добросовестность.

Право, не надо быть энциклопедистом, чтобы знать, что такое по‑английски Last Supper. Переводчик словно бы и знает, он не пишет «последний ужин», спасибо и на том. Однако он не потрудился проверить себя, и Тайная вечеря  у него все же оказалась не тайной, как положено, а именно последней  – безграмотность довольно конфузная.

В чудесном издании хорошей книги встречаем невообразимое: Иван  Креститель! Пусть переводчик не читал Евангелия. Но неужели и в Третьяковской галерее ни разу не был? «Голову Иоанна Крестителя» можно бы вспомнить, это тоже относится к нашей общей культуре.

Журналист пишет: иные чиновники «почему‑то уверены, что всегда и во всем правы абсолютно, и скорее согласятся посыпать голову пеплом , чем признать свою ошибку». Но по Библии посыпают главу пеплом те, кто глубоко скорбит , а бюрократ и хам из газетного очерка ошибок не признает, в хамстве своем не раскаивается и ничуть о нем не скорбит. При чем же тут пепел?

У переводчика: «По воле всевышнего …»

Редактор (на полях); «А что такое всевышнее

В западной литературе (и не только в классике) то и дело попадаются библейские образы, имена, цитаты, чаще всего – цитаты и упоминания скрытые, без ссылки, ибо западному читателю все это сызмальства хорошо знакомо, он и так поймет. А у нас, как известно, церковь отделена от школы, и очень многого наши читатели без объяснения не поймут и не воспримут. Выросли поколения переводчиков, которых тоже всему этому не учили, но они обязаны узнавать . И чутье должно подсказать им хотя бы в простых случаях, где можно узнать, где надо искать.

Но бывало и так, что переводчик, который еще до 1917 года учился в гимназии, все‑таки писал (вернее, переносил в русский текст не переводя): «Генезис ». А рядом упоминается Библия, да и словарь подсказывает, что «Генезис» – это Книга бытия

Перевирают, как мы уже видели, не только далекую от нас Библию.

«Говорят, что в небе и в земле сокрыто больше, чем снилось философам». Редкий сколько‑нибудь начитанный человек не помнит с юности: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Неужто переводчик не узнал ставшие крылатыми слова Гамлета?!

А вот пушкинская крылатая строка, ее знает наизусть каждый школьник. Но… к юбилею поэта объявлен по телевидению конкурс школьников‑чтецов под названием: «Здравствуй, племя молодое , незнакомое»! «Исправили» Пушкина? «Осовременили»?

Когда иные редакторы и корректоры, не слыша ни ритма, ни чувства, упорно правят, скажем, волнень е на волнени е, спрашиваешь: может, вы Пушкину «исправите»: «Я помню чудное мгновени е»? Спрашиваешь как о невозможном, немыслимом. Но вот, оказывается, и это возможно. Опять и опять «правят» классиков, опять и опять, не поняв, цитируют их не к месту.

В газете печатались зарубежные репортажи, путевые заметки о Франции, об Испании. Назывался раздел – «Из дальних странствий возвратясь ». Звучно, что и говорить. Но помнят ли в редакции, что это – начало крыловской басни «Лжец »! А читатели‑то помнят со школьных лет! Редакция, надо полагать, не стремилась ни насмешить читателей, ни намекнуть, что корреспонденты… гм… не совсем правдивы?

В хорошей газетной статье на темы нравственные процитировано:

 

Сотри случайные черты,

И ты увидешь – жизнь прекрасна.

 

Опечатка – на совести корректора, ладно. А на чьей совести искажение  известных слов Блока? У него ведь мир прекрасен ? И зачем тут же высокую поэзию перекладывать на бездушный язык протокола: «По‑моему, Блок дает этими двумя строками точный рецепт отношения к времени »? Как можно было преподать молодым читателям такой урок бескультурья и неуважения к нашему драгоценному наследству, к поэзии и мысли?

Неосторожно процитировали Блока в другом случае. Рецензия на фильм о прославленном летчике озаглавлена «Его винты поют, как струны…» – и напрасно. Ведь стихи, откуда взята эта строка, – не во славу летчика, в них скорее укор, недоумение и горькое пророчество, и многие читатели это помнят.

В разных переводах в разные годы появлялся у нас рассказ С.Моэма «Друг в беде». Название это – «Friend in need» – половина пословицы (по‑русски – друзья познаются в беде). Но чуть ли не пятый по счету перевод озаглавлен в серьезном литературном органе: «Милый друг ». И смысл перевран – и зачем тревожить тень Мопассана? Зачем скромному рассказику тягаться с давно известным романом?

Еще конфузный случай. Перевод с французского:

«…с порога я заприметил две картины Хистлера ». Так и напечатано! Опечатка? Все недоглядели в верстке – и переводчик, и редактор, и корректор? Ох, скорее так оно и написалось еще в рукописи: эрудиции хватило на то, чтобы фонетически правильно передать обычное английское Wh, а вот имя художника не вспомнилось, и проверить, есть ли такой Хистлер или речь все же об Уистлере , никто не удосужился.

Не удосужился… Бывает, приводишь цитату из классика, а проверить некогда. Книга вышла, хвать – отрывок монолога идет в мужском роде, а надо в женском! И некуда деваться от сраму, и уже на всю жизнь не мила эта книжка, никогда не возьмешь ее в руки и, вспоминая, всегда багровеешь от стыда. И поздно объяснять читателю, какие там заботы и недуги помешали тебе заглянуть в библиотеку и отчего редактору тоже недосуг было тебя проверить. Ибо все и всегда проверять – закон !

(Но когда Твен острит: «Кенгуру и прочие жесткокрылые », зря корректор всерьез пишет: Проверить , относятся ли кенгуру к разряду жесткокрылых!)

А кое‑кто считает ниже своего достоинства заглянуть хотя бы в словарь. И тогда в переводе старик говорит маленькой внучке, которая была подружкой на свадьбе:

– Ты несла шлейф как ангел .

И внучка отвечает непонятно, безо всякой связи и логики:

– Он был ужас какой тяжелый !

Почему именно ангел должен таскать тяжести?

В подлиннике like a Trojan, буквально «как троянец», по словарю ясно – молодцом : девочка храбро, не жалуясь и не сдаваясь, несла тяжелую ношу. Но переводчик не замечает, что концы с концами не сходятся. И, разумеется, себя не проверяет.

Но и не в ангельском облике вводить этого троянца в русский текст незачем. Из воспоминаний об Уистлере (не везет же ему!) не так давно мы узнали, что по воле переводчика замечательный художник «paбomaл как троянец »! А знаем ли мы, как троянцы работали ? Гомер нам рассказывал больше о том, как они воевали. Поведал он, правда, еще и о том, как трудился Гефест над щитом для Ахилла. Но кузнец хромоногий Гефест – он богом ведь был, не троянцем!

Иной переводчик преспокойно угощает своего героя «яйцами по‑пловерски» – попробуйте догадайтесь, что это значит! А герой ест plover’s egg – яйцо кулика или куропатки.

Нередко солидных людей заставляют выходить в сад… через окно . Но в окна герои не лазят, по словарю french window – не загадочное «французское окно», а застекленная дверь  (обычно на веранду).

Современный переводчик в рассказе о Луне так и оставляет латинское «Маре Серенитатис» и «Океанус Процелларум». А не грех бы поинтересоваться общепринятой терминологией – тогда, не дожидаясь, пока споткнется редактор (хорошо еще, что споткнулся, не пропустил эту русскими буквами изображенную латынь в печать!), сам убедишься, что на Луне есть Море Ясности  и Океан Бурь.

В переводе с испанского человек глядит «куда‑то в бесконечную точку ». Любопытно, что скажут о таком открытии математики?

В одной книге встречается овчарка чепрачной масти . Признаться, автора этих строк разобрало любопытство. Но даже у Даля в обстоятельном перечне мастей, где есть не только «вороная», «караковая», «чалая», но и редкостные «сиво‑железовая» или «халзаная», чепрачной масти  не оказалось. И только в беседе со специалистом‑»собачником» удалось выяснить, что и вправду бывают чепрачные овчарки  (именно сама овчарка чепрачная, а не масть): более темная окраска на спине напоминает чепрак на лошади, тот самый, что есть во всех словарях, но обычно никак не связан с собакой.

Вот такие попадаются загадки. И нередко.

Газета сообщает о научной гипотезе, о событии, которое ученые сравнили с «одним из десяти египетских несчастий ». Никто в редакции не задумался: какие такие несчастья ? Никто не вспомнил обиходного речения «казнь египетская », не заглянул в словарь, где упоминаются «десять казней египетских ».

Пусть на испытаниях самолет терпит муки  – но почему танталовы ?!

А как вам понравится «дуэль между шестью  спортсменками»?!

К героине рассказа (это не перевод!) подходят пятеро  ее напарниц ! Трое, пятеро – по‑русски не может относиться к женщинам, но теперь это ошибка очень частая. А напарница – это та, кто работает на пару , то есть вдвоем , как же их может быть пять  (а с самой героиней шесть)?!

И в газете, и по радио сказано, что советское киноискусство всегда было нашим «полномочным полпредом ». Опять пренебрежение к истинному смыслу слова и опять бескультурье: забыли, что полпред  – это и значит пол номочный пред ставитель.

Телепередача. «Внутренний интерьер ». А наружные интерьеры  бывают?! Intérieur и означает то, что внутри . Объявлены по радио «небольшие миниатюры » – как будто миниатюра  может быть большой !

А в одной рукописи среди прочих красот некто появлялся, «опираясь намонокль »! Рукопись вернули на доработку. И наш «работник» исправил: «с моноклем под мышкой »! Право, иной раз просто оторопь берет…

Наследники чеховского телеграфиста не перевелись и поныне и все щеголяют в речах мудреными словечками. Где‑то подхватят, переврут – и суют куда попало. Поистине, слышали звон…

Читаешь в газетной заметке: «Вернулись домой на щите …» Заметка – праздничная, торжествующая, речь идет о победителях. Кто‑то, автор или редактор, знал понаслышке, что щит  и победа  как‑то связаны. Но ведь смысл речения «вернуться на щите » как раз обратный, это значит не победить, а пасть в бою, победитель же возвращался со щитом .

Научно‑популярная книга, массовый тираж. Об одном из питомцев московского зоопарка читаем: «огромные уши… на  (!) острой мордочке зверька… выглядят… какими‑то подвижными локаторами… Вернее (!) было бы сказать, не ушки фенеков локаторы, а локаторы , приборы, используемые человеком в современной технике, – это прототипы ушей  животных»!!!

Из дальнейшего ясно: автор знает, что природа все‑таки изобрела звериные уши раньше , чем человек – локаторы. А вот с «умным словом» не совладал. Оно бы тут и к месту, только что прототип чего?!

И снова с грустью приходится отметить: ошибка, которая в прежних изданиях упоминалась как вопиющая, единственная в своем роде, за последние годы стала почти привычной. Уже в газете миллионы людей читают, что «Наташа Ростова – прототип  сестры Софьи Андреевны Татьяны». Что за притча! Оговорился маститый писатель и ученый, беседуя с журналистом? Допустил описку в черновике нового труда, о котором рассказывал? Но тогда газета была обязана деликатно его поправить. Или это промах журналиста, грех корректора, наборщика? Но нельзя же придавать слову обратный смысл!

Читаем в газете: прообраз прошлого  – опять та же дикость, бессмыслица, ибо в подобных случаях (как и в сочетаниях про  запас, про  черный день) про  относит слово отнюдь не к прошлому, но только к будущему .

Непостижимые, невероятные ошибки – на таких страницах и из таких уст, от которых уж никак ничего подобного не ждешь.

Серьезная статья называется «Современник на рандеву», в тексте опять и опять, да еще с нажимом: «ситуация рандеву », «разыгрывается типичная ситуация: треугольник . Он, Она, Другой». «Рандеву  – тема хрупкая, опасно ставить ее на пуанты» и т. п. Но чего ради многозначительным названием напоминать знаменитую работу Чернышевского «Русский человек на рандеву»? Разве она тоже – об интимности, сексе и «типичной ситуации треугольника »?

Надо ли щеголять громкими, красивыми словами и оборотами не к месту, не думая, какие на самом деле с ними связаны понятия?

Что такое «антеи , которые держат на плечах небо »? Во времена античности этот нелегкий труд богами возложен был на Атланта . Пусть за века у него появились собратья, и в песне современного менестреля уже «атланты  держат небо на каменных руках». Однако с «антеями» их все же путать не стоило бы. Антей (в единственном числе) могуч был, лишь когда соприкасался с матерью своей Землей, а оторванный от нее силу свою потерял. И как ни грустно, перепутал Атланта с Антеем писатель, притом далеко не новичок.

В наше время привычны гео логия, гео графия, гео центрическая теория – и опять же из газеты мы узнаем, что прудам Южной Америки сильно повредил необдуманно завезенный туда… геоцинт (?!). Не вдруг раскроешь такой псевдоним гиацинта , цветка, в других случаях довольно безобидного. Тут, похоже, промах не автора, но если сам автор и не видел верстки, так видел хоть кто‑нибудь? Соль ведь не в том, чтобы свалить вину на корректора, на «стрелочника». Речь о судьбе языка, а стало быть, о нашей культуре и грамотности.

Однажды некий ученый оратор пытался уверить слушателей, тоже людей с высшим образованием, будто глаз  вопиющего в пустыне все еще сверкает одиноко . И даже призывал их въехать в светлое будущее на троянском коне . Вышло и смешно, и прискорбно. Однако это была еще не самая страшная беда, почти все слушатели знали, что в пустыне вопиет не некто одноглазый , и улавливали разницу между победителем на коне  и конем троянским .

А вот когда такое полузнание, худшее, чем полное бескультурье, проникает на печатные страницы – тогда и впрямь беда!

Культура нужна редактору и для того, чтобы не пугаться иных оборотов, которые взяты, допустим, из церковного обихода, но давно и прочно вошли в сокровищницу народного языка.

Вы пишете: «Меня обвиняют в семи смертных грехах » – и редактор упрекает: «Здесь набожность ни к чему!»

И предлагает замену: «На меня готовы взвалить всякие поклепы ». Да, можно возвести  на человека поклеп , это тоже исконное русское речение. Но ведь и семь смертных грехов  поныне живут в нашем языке и давно уже утратили только библейский смысл. Точно так же, как латинское «ab ovo» или наше «начал от Адама» вовсе не означает, что говорящий и впрямь верит в яйцо Леды или (наперекор учению Дарвина) ставит во главе нашей общей родословной праотца Адама.

Бывают случаи, умилительные своей наивностью. Во время бала, когда музыка смолкла, один из танцующих  вышел со своей дамой  в сад. На полях рукописи – негодующий редакторский карандаш: «Она была не дама, а молоденькая девушка

Это уже анекдот. И добро бы единственный в своем роде.

 

Когда глохнет душа

 

Великое это дело – душевный такт, верная интонация. Вскоре после войны один из крупных наших писателей, признанный художник слова, бичуя в газетной статье звериную суть гитлеризма, обронил такие слова: фашисты, мол, рады были «упиться детской кровцой». При всем уважении к автору не могу не вспомнить: сказанное в таком  контексте, по такому  поводу словечко кровца  было невыносимо. Осиротевшим матерям – да и не только им – оно резало слух и душу. Стихи о трагических событиях поэт начал так:

 

У матери

грузди

в кадушке давно усолились ,

а сын ее рухнул

на красном снегу уссурийском .

 

Рифма – звонкая, что и говорить. И, наверно, поэт хотел потрясти нас силой контраста: вот, мол, мать готовила сыну мирную закуску к возвращению… А поразил душевной глухотой.

«…Сейчас он был похож скорее на праздного гуляку , чем на работника  (!) гестапо ».

Это написал талантливый, своеобразный писатель, у которого, судя по всему, и голова, и сердце на месте. Как же мог он соединить такие несочетаемые, несовместимые слова? Как можно было рядом с гестаповцем поставить пушкинского Моцарта, хотя бы и поменяв местами гуляку и праздного ? Конечно, эти два слова не остались навечно и только собственностью Пушкина, но так естественно слиты с ним в сознании читателя, что рядом с гестапо видеть их нестерпимо.

Так же невозможно, оскорбительно звучит в романе отечественного автора: «Красная площадь зазывно влекла к себе, – но мы направились в противоположную сторону».

Ох, как осторожно надо обращаться со словом! Оно может исцелить, но может и ранить. Неточное слово – это плохо. Но куда опасней – слово бестактное . Мы видели: оно может опошлить самые высокие понятия, самые искренние чувства.

Человек перестает ощущать окраску слова, не помнит его происхождения и говорит «охранники природы » вместо хранители .

Герой одного рассказа вернулся в город своей юности, смотрит, вздыхает: «Ничтожный  город, но столько ему отдано сердечных сил, что сколько ни уезжай от него, сколько ни живи в других городах, а от этого уже не оторвешься». Городок маленький , городишко крохотный , но презрительное «ничтожный» тут невозможно!

Известный, уважаемый автор призывает молодежь любить, беречь родное слово и литературу. И вдруг: «Претенциозная пошлость лишается пропуска, едва лишь наступает комендантский час для талантов ».

Странное, даже страшное сочетание! Если комендантский час  объявлен для талантов , то, пожалуй, как раз им‑то и не будет ходу, а вовсе не пошлости!

И опять же, рассказывая с уважением, с нежностью о девушке‑санитарке, хороший писатель вдруг обмолвился: «Эту „фронтовую сестричку“ мы увидим, почувствуем, полюбим как необыкновенно прекрасную добрую женскую особь ». А слово это куда уместней хотя бы в примере из словаря Ушакова: «Белуга очень крупная рыба: отдельные особи  достигают 1200 кг».

В одном рассказе отец объяснял мальчику, считал на пальцах , сколько платят лесорубам страховки за увечье. А речь шла о том, что каждый день кому‑нибудь пилой или топором отхватывает по нескольку пальцев . Такое соседство коробило, и редактор подсказал переводчику простейший выход: отец долго, обстоятельно толковал и подсчитывал , сколько за что платят.

Ну, а если пишет не профессиональный литератор?

Видный военный вспоминает о взятии Берлина. В отрывке, который опубликовала молодежная газета, среди прочего сказано так:

«Маленькие берлинцы подходили к… походным кухням, протягивали худенькими ручонками свои чашки и плошки и смешно просили : «Кушат». «Кушать» – было первым русским словом, которое они научились произносить».

Разумеется, автору воспоминаний вовсе не казалась смешной  сама просьба  жалких голодных детишек. Очевидно, они смешно, забавно  ее выговаривали . Забавным казалось то, как неправильно произносили  они русское слово. И, разумеется, прославленный военачальник не обязан быть стилистом. Но одно неловко поставленное слово искажает всю интонацию, в ложном свете рисует чувство рассказчика, поневоле на этой не очень тактичной интонации спотыкаешься. Так неужели не споткнулся, ничего не почувствовал редактор? Отчего он‑то не подсказал (тактично!) более уместного слова?

Статья о событиях за рубежом. «Я шокирован  гестаповскими порядками подавления демонстраций!» – восклицает крупный политический деятель, если верить журналисту. Но шокирована может быть светская дама, какая‑нибудь тетушка Форсайт, когда гость пришел не в цилиндре, а в мягкой шляпе. Здесь же смысл и тон английского shocked  совсем иной: потрясен, возмущен .

Еще Флобер – едва ли не строжайший стилист во всей мировой литературе – говорил, что нет хороших и плохих слов. Все зависит от того, верно ли выбрано слово именно для этого  случая. И самое хорошее слово становится плохим, если сказано не к месту.

Тут‑то и нужен такт, верное чутье.

О тяжело, быть может, неизлечимо больных людях было написано: «Несчастье связало их одной веревочкой ». Вышло неуместно и грубо.

«Чтобы ликвидировать одиночество клуба, запроектирована баня…» – не смешно ли?

Некто говорит: «Я вижу  себя слепцом !» Престранное сочетание. Если человек боится ослепнуть, уж наверно, он скажет иначе. Хотя бы: Мне уже чудится , что я ослеп.

Далеко не все замечают, что одно и то же слово, пусть самое меткое, звучит совсем по‑разному в разном окружении. Вполне законный оборот «убить время» смешноват в такой, скажем, фразе: «Оставшееся время он убивал на охоте ». Ибо на охоте убивают еще и дичь.

Или другая «охотничья» повесть. Тигр напал на отца с сыном. Убитого старика нашли в луже крови, а «сына и след простыл ». Так можно сказать о том, кто струсил, сбежал, либо о самом тигре‑людоеде, который успел скрыться. Но недопустимо сказать так о жертве тигра, о человеке, погибшем страшной смертью. А заодно ни переводчик, ни редактор не заметили, что через несколько строк есть следы  в прямом смысле – этого самого тигра.

В детской книжке про обитателей моря описана погоня хищника за жертвой. Можно бы сказать: «…зубастые акулы были уж тут как тут ». И по смыслу правильно, и по форме живо. Но ведь преследуемым грозит смертельная опасность, не стоит говорить об этом так беспечно и легко. И переводчик пишет: настигали  – смысл тот же, а тон, выбор слова куда вернее.

Другой переводчик не смущаясь применил тот же оборот к судьбе человеческой: «Казалось, тяжелые времена были не далее как вчера , но вот они опять тут как тут ». Это – ощущения и раздумья несчастного, полуграмотного бедняка. Фраза слишком сложна, многословна, и совсем не к месту столь легкий, веселый оборот. Верней бы: Казалось, они были только вчера – и вот снова настали .

И еще грубее, еще неуместнее: «…он понял, что его  смерть близка. Старик один в этой  пустой комнате, где некого позвать на помощь и некому помочь ему – вот он весь, тут как тут, умирающий ».

Здесь еще необходимее искать иное, тактичное решение, и если это не умеет сделать начинающий переводчик, что‑то мог бы подсказать редактор. Хотя бы: Он – старик, один в пустой комнате, некого позвать, никто ему не поможет – и вот он умирает .

«Люди преждевременно  умирали от сердечных приступов». Так и напечатано! Звучит почти пародийно. А все оттого, что переводчик смешал два родственных слова, не ощущая их окраски: смерть, разумеется, не преждевременная, а безвременная .

В старом‑престаром переводе «Флорентийских ночей» Гейне стояло: «Когда Паганини снова заиграл, в глазах моих потемнело ». Много огрехов было в том переводе, но как раз это сказано просто и верно. А вот в новом переводе, через полвека, мы с изумлением прочли: «Когда Паганини вновь начал играть, жуткий мрак встал перед моими глазами ». Это уже стиль людоедки Эллочки…

И так же пародийно в романе – фатальная  женщина, фатальный  поцелуй. Разве недостаточно – роковые ?

Не помню, встречалось ли где‑нибудь такое, но, наверное, можно сказать о весенних лужицах, в которых отразилось ясное небо, что это голубые глаза оттаявшей земли. А вот можно ли наоборот? Звучит по радио песня: «И расплескались на пол‑лица глаз твоих голубые лужицы ». Что‑то сомнителен этот поэтический образ. Едва ли хоть одну девушку обрадует, что ее глаза любимый, пусть даже не совсем всерьез, сравнил с лужами. Тут и уменьшительный суффикс не утешает.

«Разухабистые  проселки… нехоженые тропы науки». Вышли не ухабы , не трудные пути, а частушки!

Из газеты: «Распутные  дороги»! Зачем обвинять дороги в «аморалке»? Речь просто о распутице .

Серьезный, хороший человек, воспитанный в строгих правилах британской добропорядочности, хочет наконец узаконить свои отношения с любимой женщиной – прежде это было невозможно. Женщина готова продолжать «незаконную» связь, лишь бы не подвергать его неприятностям, нареканиям «общества». Он спрашивает: «Are you comfortable?»

Если хоть на секунду задуматься, в чем смысл разговора, если прислушаться к тому, что чувствуют два человека, которые давно друг друга любят и немало выстрадали, в смысле этих слов нельзя ошибиться: Разве тебе легко , хорошо в незаконном положении любовницы?

Но переводчик не вникает в чувства и настроения, в логику разговора, он берет первое же значение слова. И пишет: «Тебе удобно ?» И выходит, что смысл вопроса: удобно ли ей сейчас сидеть на диване!

Некто говорит о прогулках, которые он совершал с приятелем и с возлюбленной: «Мы с нею часто гуляли после обеда, но не заходили так далеко , как с ним». Право же, рядом с прогулками ни к чему оборот, имеющий отчетливое второе значение.

Старухе захотелось завести собачонку. Брат ее, хозяин дома, поначалу против этой затеи. В переводе он командует: «Выбрось собаку вон !» и дальше диалог.

Она: – Собака очень породистая.

Он: – Откуда ты знаешь? Ты не видишь дальше своего носа !

На самом деле такая грубость у этого  автора, в отношениях этих  стариков немыслима. В подлиннике: «Out with it» – не выбрось , а выкладывай всю правду, объясни начистоту , откуда взялась в доме собака. И дальше: «You don’t know a dog from a door‑mat» – Ты же ничего не смыслишь в собаках  (а стало быть, не можешь знать, породиста ли она).

Тут не просто ошибки, дело не только в незнании языка. Переводчик глух к мысли и к характерам, он не понимает, что эти  люди так  говорить не могут.

Но бывает бестактность не случайная, можно сказать, злонамеренная.

Иной автор, чувствуя, что из‑под пера выходит нечто суховатое и скучноватое, пытается «оживить» страницу при помощи развязности. И нередко развязность оказывается оборотной стороной канцелярита.

Из статьи серьезного критика: «…одним из счастливцев, успевших поприсутствовать при собственном посвящении в классики, выглядит  (такой‑то)». Сказано мудрено и в то же время с неким приплясом. А затем появляется «преходящая» «полоса  шатких самообольщений», которая (у такого‑то) «была и вовсе краткой и отмечена скорее головными поползновениями  обратить необходимость в добродетель».

Неужели не слышно, что слова эти прямо‑таки шипят друг на друга? «Головные поползновения»! Что это – острота? Или «художественность»? И дальше: «…обрыв религиозной пуповины , которая прикрепляла умы к некоторому средоточию … смыслов Вселенной, нес в себе, помимо обретенной самостийности, и свои утраты». Или: «…самые дерзновенные чаяния  сбываются понарошку, карнавально …» – сочетается ли это?

О друг мой, Аркадий, не говори красиво…

А порой суховат и скучноват зарубежный автор, и для «оживления» прибегает к отсебятине, к той же развязности переводчик. Если переводчик все же одаренный, то он сочиняет и дурачится не сплошь. Лишь кое‑где мелькнет залихватское, чуждое авторской манере словечко. И тогда, скажем, в научной фантастике гости из космоса околачиваются вокруг Земли, Меркурий вихляется  на своей оси (а это просто‑напросто либрация, и надо бы покачивается ), о космическом корабле говорят, что он долбанется  о поверхность планеты. В речи героев, а то и в авторской речи без всяких к тому оснований появляются «субчик», «кошмарно», «плевое дело» и наше послевоенное «точно». Но это – отдельные огрехи.

Иное дело переводчик бестактный и самоуверенный, да еще при не слишком зорком редакторе. Тогда жди беды! Автор не узнал бы себя в грубой и злой карикатуре, которую получает в переводе ни о чем не подозревающий читатель.

Птица сидит «с умственно‑отсталым и вместе с тем негодующим видом » – тут явно не только промах переводчика, а именно попытка сострить (вид у птицы, вероятно, неумный, дурацкий).

«Мы сидим… в баре… и вид у нас жутко  невеселый». Усталым после неудачных скитаний охотникам такой оборот куда меньше подходит, чем каким‑нибудь «стилягам», но переводчик почему‑то воображает, что так лучше, живее.

Хищные птицы «с мрачной обнадеженностьювоззрились  на нас – обстоятельство малоутешительное, если учесть умственное состояние  нашего проводника». Кое‑что здесь наверняка от неумелости, от кальки. Но главное – все это вычурно, развязно, с ненужным приплясом. А кстати, неясен смысл: птицы, надо думать, смотрят с надеждой  (надеются на поживу, на то, что им что‑нибудь перепадет).

О походке толстяка: «Он вразвалочку колыхал  (?) в нашу сторону».

О породе зверей: «…ни в их нраве, ни в их повадках я не нашел ничего такого, что импонировало бы мне до глубины души  (!). Враг общества номер один почему‑то представлялся мне шиковатой (?!) колоритной личностью , а оказался злобной стенающей  тварью, лишенной  какого бы то ни было личного  обаяния». Тут все безвкусно, безграмотно. Это уже не случайные вкрапления, нередкие нечаянности, так ухарски переведена вся книга.

И если бы только она одна!

Переводились рассказы писателей страны‑доминиона, в основном – о судьбах коренных жителей. Литература страны еще очень молода, авторы не слишком искушены, им и самим не всегда хватает мастерства, такта и чувства меры, особенно когда они посмеиваются над своими героями. Тем нужнее верный слух, верный выбор слов переводчику. Но…

Племя аборигенов не дает колонизаторам надругаться над своей святыней. Одержав первую победу, племя веселится. У автора сценка ироническая, в переводе – разудалый балаган. Язык может показаться живым, но это – по милости развязного, залихватского тона: вопрошал, распалялся, разглагольствовал, ничего себе положеньице  – таков выбор слов там, где в этом нет никакой нужды. Переводчик пишет болтовня , а в подлиннике дети уже не верят в старые сказки  о колдунах. В переводе старуха – героиня рассказа со смаком  сплюнула, а в подлиннике – с холодным презрением ! И даже смерть старухи выглядит карикатурно: «Вид у нее был какой‑то отсутствующий . Она была мертва». А на самом деле: казалось, она все еще погружена в раздумье. Но  она была мертва!

Непродуманная интонация оглупила людей и события, превратила не чересчур талантливый, но вполне осмысленный рассказ в зубоскальство, в карикатуру на целый народ, и не так‑то просто было редактору хотя бы отчасти это исправить.

Еще один вид дурного кокетничанья:

«А был ли муравьед?» – замечает охотник. У всякого сколько‑нибудь начитанного человека всплывает в памяти знаменитое горьковское «да был ли мальчик‑то?». Думается, такие «обертоны» и «рикошеты» вовсе не обязательны.

Предположим, что тут сходство случайное. Но вот уж наверняка не случайное совпадение, а некое переводческое, мягко говоря, озорство: «Обходящий дозором свои владения  кайман»! Переводчик не мог не понимать, что читателю тотчас вспомнится некрасовский Мороз‑Воевода. Однако он именно того и добивался, и это не свидетельствует о такте и хорошем вкусе. Так имел бы право сказать живописец нашей природы В.Песков о каком‑нибудь звере русских лесов. Но вкладывать эти слова в уста западного автора, который их не знает, и применять к зверю, которому этот образ никак не «к лицу», – более чем странно.

А иногда вдруг читаем и такое: «…джунгли  готовились дать последний и решительный  бой»!

Диву даешься, какой душевной глухотой должны были отличаться авторы, редакторы, переводчики, чтобы подобные «словесные узоры» увидели свет!

 

Сотри случайные черты…

 

Одна молодая писательница жаловалась на редактора, тоже молодого. Дескать, не ценит человек хорошего нестандартного слова: у меня в повести сказано про девочку – «долго нежилась в постели», а редактор предлагает скучное, тусклое, чисто служебное – лежала .

А в повести упрямая, вспыльчивая девочка со всеми друзьями и одноклассниками рассорилась, разругалась, потому и в школу не пошла, залежалась в постели. Она еще храбрится, не признается сама себе, но совесть нечиста, на душе кошки скребут, она не наслаждается бездельем, а тяготится им. С таким настроением не очень‑то понежишься . Яркое слово здесь оборачивается фальшью и разрушает цельность впечатления. Прав тут был, конечно, редактор.

Всегда необходимо понять место каждой мелочи во всем повествовании. Видеть не только слово, фразу, штрих, но образ в целом , окраску всего  события, находить ключ ко всему  характеру.

Чем сложнее образ, тем важнее передать во всех тонкостях и оттенках то зрительно, поэтически, психологически своеобычное, что в нем заключено. Не огрубить рисунок, не утратить черты живого облика, не упростить душевное движение.

Современный французский роман. Героиню душит отвращение к жизни: «Точно грязная стоячая  вода, которую нельзя остановить , оно захлестывало  ее своими тяжелыми мутными волнами ».

Даже не глядя в подлинник, чувствуешь: образ развалился на части, ничего не вышло. Ведь стоячая  вода – стоит , ее незачем останавливать , она ничего не захлестывает , у нее нет никаких волн !

Как воздух, необходимо умение вникнуть в суть слова и попросту живое воображение, чтобы увидеть  и передать картину в целом, линии, краски, движение.

«…Слышно, как ноги лошадей со свистом рассекают траву ». Описана бешеная скачка? Вовсе нет. Всадники дремлют, лошади еле плетутся, раздвигая густую, жесткую траву, – и она шуршит, сухо шелестит  у них под ногами.

А вот перед вами такая картина: «…подле небрежно разбросанных костей молодых воиноввразброс лежали стальные кости  – ружья…» Какой возникает образ? Скорее всего – пушкинское: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями ?». Вы подумаете, что молодые воины мертвы и, может быть, кости их давно уже выбелены солнцем, омыты дождями, оплаканы ветром… Ничуть не бывало: описана ночь накануне  сражения! Воины еще живы. Быть может, тела спящих воинов разбросаны, как игральные кости на столе? Тоже мог бы быть яркий, зримый образ, но, увы, из перевода никак не понять, что же хотел сказать автор. [3] 

«Клочьями клубится  туман» – образ распался, из трех слов два друг с другом не в ладах. А не худо бы представить себе зрительно эти несовместимые формы: клочья  – рваные, клубы  – более законченные, округлые.

«…Девушки‑индианки… обступили нас обнаженной улыбающейся стеной смуглых тел ». Улыбались, надо полагать, все же не тела ? В этой книге нет особых психологических тонкостей, больше чисто внешней образности, экзотики. И «смуглая улыбающаяся» стена была бы образом дерзким, но возможным. Однако и самые яркие декоративные мазки надо накладывать осмысленно. Переводчик все сдвинул, переместил, потому что не умеет увидеть картину, которую должен нарисовать.

Если шлюпка, готовая к спуску, «забита всякой всячиной », будто хламом, капитану грош цена! Нет, в ней припасено  на случай крушения все самое необходимое .

Куда могут завести неточные, приблизительные, случайные слова и обороты? Довольно далеко!

В 30‑х годах был у нас издан некий солидный американский роман. Студенты его «проходили» и очень жалели героя: хоть он и стал убийцей, но выглядел совсем несчастным и беспомощным – жертва буржуазного общества да еще игрушка страстей и злого рока…

Много позже мне довелось вплотную заняться этой книгой, прочесть ее в подлиннике – и с изумлением я увидела, что это совсем другая  книга! Иным оказался герой: выражаясь штампами из учебника, не только жертва, но и продукт  буржуазного общества, достойное порождение «американского образа жизни»: хоть и маленький, но уже хищник. И даже у его возлюбленной, а затем жертвы – милой, любящей и несчастной девушки – тоже прорезаются зубки хищника, она тоже заражена американским стремлением продвинуться, пробить себе «путь наверх», непременно сделать хотя бы маленькую карьеру.

Оказалось, что в старом переводе все это стерто, смазано: взгляды и замысел автора, социальные и психологические характеристики, отчетливая антиклерикальная направленность романа, силы, толкающие людей к гибели. Все побуждения и поступки героя предстали в ином свете и в иных красках, его образ, его характер утратил сложность и противоречивость, оказался упрощенным, однолинейным.

Едва ли переводчик делал это сознательно. Просто он чего‑то не замечал, чего‑то не додумывал, какие‑то неясные или несимпатичные ему оттенки менял или упускал. И вот что получалось.

Врач отказался избавить фабричную работницу от внебрачного ребенка: он боится сделать незаконную операцию, а вдобавок это «против его моральных воззрений ». Тут переводчик обрывает фразу, опуская ее последние, вовсе не безразличные слова: «и предрассудков »!

Или: «Она не знала, что перед нею очень религиозный человек », меж тем в подлиннике не religious (верующий, набожный), a religionist . Оттенок иной: девушке не хочет помочь святоша, ханжа !

Девушка эта из бедной семьи и, как вспоминают уже после ее гибели, была в семье самая умная, толковая (brightest), а в переводе – самая нравственная !

Подростка‑рассыльного ослепила вульгарная пышность богатого отеля, мрамор, позолота. Автор ясно дает понять, что здесь царит дурной вкус, и только наивный, невежественный юнец из полунищей семьи мог счесть все это верхом изысканной роскоши: the quintessence of luxury, as he saw it . Вот этот существеннейший оттенок – в его  глазах, в его  понимании – был в старом переводе опущен.

Автор пишет: вычурное  сочетание стекла и металла (splendiferous), а переводчик воспринимает и передает это как splendid – великолепная  комбинация…

В самом начале этой карьеры совсем по‑разному предстает облик и характер героя в переводе: «Он не знал, как приступить к изложению своей просьбы », то есть он просто неискушен и застенчив, и в подлиннике: «Being still very dubious as to how one went about getting anything in life» – Он еще не слишком хорошо понимал, как надо  действовать, когда хочешь в жизни чего‑то добиться!

В одном из ключевых рассуждений переводчик изображал психологию героя так: «Сравнивая себя  со средним уровнем американской молодежи, он считал ручной труд ниже себя». Быть может, тут что‑то «недопонято» и чисто грамматически, в самом строе фразы, но выходит, будто юноша именно о себе  высокого мнения и, возможно, даже не без оснований. Между тем у автора сказано: «True to the standard of the American youth, or the general American attitude toward life, he felt himself above the type of labour which was purely manual» – Как всякий средний молодой американец с типично американским взглядом на жизнь  он считал, что простой физический труд ниже его достоинства .

И так без конца.

Много было путаницы и ошибок помельче, самого разного свойства, но и это оказалось далеко не мелочью. «В волнении ломая пальцы » – а на самом деле с досадой щелкает  пальцами. «Без кровинки в лице » – а на самом деле куда спокойней: бледная . Незачем было таинственные  ели называть мистическими

По три, пять, десять таких словно бы мелких ошибок на страницу – это уже не пустяк, не просто огрехи стиля. Количество перешло в качество, от мелочей  изменилось все : облик и психология главных и третьестепенных героев, настроение и пейзаж, мысль автора, его оценки, его отношение к событиям и поступкам. Несчетные «пустячки» придали не только раздумьям и разговорам людей, но и всему повествованию чрезмерную сентиментальность, истеричность, а местами нарушили самую обыкновенную логику.

Прокурор допрашивает убийцу. Вопрос: «Не обещала ли  обвиняемому богатая светская девушка, в которую он был влюблен, выйти за него замуж в том случае, если он решится убить  другую» – прежнюю свою возлюбленную, простую работницу?

Получается, что богатая светская девушка могла знать  о задуманном убийстве, могла одобрять  его, считать его условием будущего своего замужества, короче, что она – возможная соучастница  преступления. В книге ничего подобного нет, и прокурор спрашивает совсем иначе: Не потому ли  обвиняемый решился убить работницу, что дочка богатого фабриканта пообещала выйти за него замуж?

Все это и многое, многое другое в конечном счете совершенно изменило весь тон  и смысл  книги – огромный роман в том давнем переводе оказался неузнаваем!

 

* * *

 

Нет, переводчик отвечает и перед автором, которого переводит, и перед читателем отнюдь не только за отдельное слово.

Настоящий переводчик сначала осмыслит и прочувствует всю  книгу. Это – не общие фразы, это – прямая практическая необходимость. Иначе не найдешь нужный тон, не подберешь нужные слова – и перевод окажется кривым зеркалом. Надо знать и понимать все творчество автора, место, которое тот занимает в литературе своей страны, время, когда он писал, время и события, о которых написана книга (особенно если это классика или книга историческая)… надо очень, очень много.

И, уж конечно, надо проникнуться замыслом и настроением именно этой  книги, понять характеры этих героев. Осмыслить и ощутить, чем живет и дышит, чем движим каждый из них, в каком ключе думает, чувствует, говорит и действует – в соответствии со своей эпохой, обществом, обстановкой, настроением. Только тогда для каждого из них, в каждом случае и повороте можно найти верные слова, верную интонацию, передать мысль, чувство и стиль – короче, передать то, что  сказал писатель, и то, как  он это сказал. Ибо словом неверным, случайным очень легко смазать, а порой и вовсе исказить то, что хотел выразить автор.

Переводной рассказ. На фабрике взрыв, чудом уцелевшая девушка рассказывает матери о гибели своих подруг: «Разве приятно  быть на их месте?» Между тем тут единственно верная интонация: а вдруг бы  (а если бы) я оказалась  на их месте?

А пока еще не известно, что дочь спаслась, о матери сказано: «Она была теперь все равно что вдова. Нелегкое положение ».

Мягко говоря, странный выбор слов, фальшивая и развязная интонация. Не хватило такта, сказалась душевная глухота. Но, быть может, так бы не случилось, сумей переводчик понять  то, что переводит, вдуматься  в смысл рассказа и в то, что представляют собой народ и литература страны, с которой он знакомит читателя.

Порой верность образу , характеру, настроению зависит от самых малых мелочей.

В повести о детском доме мальчишка, обозлившись, что приходится мыть пол, рывком погрузил  тряпку в ведро. Редактор исправил было: «рывком начал погружать …» Не сразу удалось доказать ему, что так рывка не получится.

Перевод: женщина «быстро протягивает  руку» – тоже получается не быстро, а замедленно, тягуче. Тут вернее иное время, иная форма глагола: протянула  руку.

Человеку «хотелось положить голову на колени, на мягкие, ласковые колени и заплакать. Ему  хотелось, чтобы кто‑то нежно утешил его. Но рядом с ним  сидел (полицейский)». И ему , и с ним  здесь лишние, зато нужно: хотелось положить голову на чьи‑то колени! Ведь сперва думаешь, что в унынии человеку хочется опустить, спрятать голову в свои же  колени. И несколько удивляешься мягким ласковым  коленям, пока из следующей фразы не поймешь, что он хотел уткнуться головой в колени утешителя.

Что видел, что представлял себе переводчик, когда описывал внешность и мимику людей такими словами: «…длинная и извилистая, очень гибкая и вместе с тем неподвижная щель  рта»? Или: «…глаза ее лукаво скосились, и золотая искорка пробежала по  бахроме ресниц»? Так было напечатано в 30‑х годах и так же в 50‑х, и новый редактор тоже не всмотрелся в странный образ, не догадался, что у рта не щель , а на крайний случай разрез , а вернее круто изогнуты и плотно сомкнуты губы . И золотая искорка лукавого взгляда пробегает не снаружи по  бахроме ресниц, а может блеснуть только из‑под  ресниц! Или уж сквозь ресницы.

А вот из другого хорошего романа, который тоже, скажем так, отчасти пострадал в переводе:

Что значит «шишковатое  лицо»? Да еще у мальчика – не урода, не калеки? А «белое узловатое  лицо»? Попробуйте догадайтесь! А что такое узкая  улыбка? Может быть, она скупая, сдержанная , едва трогает губы? Или у человека тонкие  губы? Но опять и опять читаем: «узкие  губы», «прекрасная, узкая  улыбка отблеском мелькнула на его губах» (что это и как сочетается одно с другим?), он «сжал когтями (!) свое узкое  горло» (тощую шею?), «он ощущал нажим ее узких упругих грудей»… Как улыбаться «с водянистой горечью »? Как говорить «с нервным мерцанием губ »? А что значит – «она бесформенно  улыбнулась»? Может быть, неопределенно, слабо, туманно?

И каков, по‑вашему, с виду жених, если он «высокий, элегантный, диспептический »? Всякий ли поймет, что жених страдает несварением желудка? И как это связано с элегантностью? Но может быть, dyspeptic здесь просто худощавый ? Какова сестра сего загадочного персонажа, если она «была… тощей, как ее брат, диспептичной и крайне элегантной »! И как соотносится все это с «желчным диспептическим взглядом » еще одного персонажа – «маленького профессора»?

Героиня нашумевшего отечественного романа «растопыренными  пальцами попробовала оживить тучную  копну волос, крашенных под каштан». Что представит себе читатель? Только не «элегантную молодую даму», какую думал изобразить автор, красавицу, чье «лицо, осененное  глазами счастливицы, становилось враз  одухотворенным»!

Всем знакомы белоголовые деревенские ребятишки, о таких светлых волосах издавна говорилось – льняные или о чуть золотистых – соломенные . У героинь А. Н. Толстого нередко волосы пепельные . Можно себе представить, что очень светлые волосы серебрятся, хотя это напоминает скорее о седине. Но при словах серые  волосы видишь старуху. А один автор многократно уверяет, что у молодой чудесной девушки волосы серые ! Да еще рядом серые зимние улицы, серые доски, бревна, а позже и героиня тяжко больна – и лицо у нее землисто‑серое. Автор одаренный, книга интересная – тем обидней, что неверное слово разрушает образ.

«Не струсил » – говорит о себе герой старого приключенческого романа, облизывая губы.  Но ведь облизывает  губы чаще всего лакомка в предвкушении любимого блюда. А здесь юноша волнуется, храбрится и, значит, проводит языком по пересохшим губам .

В переводе герой «…был весел , буквально места себе не находил , шутил, сыпал остротами». Нет, если человек весел , ему, возможно, не сидится  на месте, не находит  же себе места тот, кому тревожно, тоскливо , кого что‑то мучает .

Если в подлиннике человек сухой, неизменно сдержанный вдруг expands, опытный переводчик пишет: он слегка оттаял . А о непосредственном юнце в таком случае можно бы сказать – он расцвел , весь просиял .

Хороший перевод хорошего рассказа. Человек «подошел к обрыву и стал на самом краю дамбы, так что кончики пальцев ощущали … пустоту».

Это бы хорошо, да только… весь рассказ ведется хотя и не прямо от первого лица, но дан глазами и в ощущении одного героя, и уже неверно было бы нарушить эту интонацию и на время влезть в чью‑то другую «шкуру», передавать изнутри  ощущения другого  героя – того, на кого смотрит  первый. Переводчик ошибку уловил и исправил: «стал на краю дамбы – кончики пальцев над пустотой…» Это уже действительно – глазами рассказчика.

А в другом переводе напечатано: «Я, крадучись, с алчно горящим взором  бродил вокруг». Ни переводчик, ни редактор не почувствовали, что о себе  так сказать нельзя, это взгляд со стороны.

Еще случай: «Я  вошел в избу бледный …», «…я весь белый, как будто обескровленный , стоял у комода». Это интересный роман нашего современного автора, но опять же писатель не заметил, что не может рассказчик сам так себя увидеть, ведь он не смотрится в зеркало.

Даже очень хорошее слово, выразительный оборот подчас недопустимы по самым неожиданным причинам. Все зависит от того, в чьи уста они вложены, в какое окружение попали и какой образ рождают.

Странно было бы в фантастическом рассказе о роботе , чье сходство с человеком весьма условно, сказать: он смотрит набычившись  или молчит, будто воды в рот набрал .

Странно, описывая загородную прогулку богатой светской молодежи, говорить: «личный скарб участников  экспедиции». И, право же, странно сказать о девушке : «бросилась в сторону, как испуганный конь ».

Во время пожара, когда решается судьба – жить или погибнуть, человек вдруг смекнул , что перед ним лестница, путь к спасению. Здесь больше подходит – сообразил, понял .

Хорошее слово помешкал , но мешкают обычно по лени, рассеянности, а в раздумье, от озабоченности человек медлит . Хорошее, нестандартное слово промашка , но когда речь идет о событиях серьезных, о грозной опасности, вернее сказать, что человек не дал маху , совершил не промашку , а промах, ошибку .

Он смылся  – выразительно, но если смылся в ванную , это уже смешно, лучше удрал, сбежал .

Он раскусил их намерения  – неплохо, но опять же смешно и не годится, если чьи‑то намерения раскусил пес .

В английском тексте рядом стоят слова как будто несочетаемые, буквально: я закричал  на него шепотом . Герой потрясен, зол – и переводчик передает это иначе, но верно: яростно прошептал ему

По‑английски the barren desolation очень выразительно: уныние, пустынность, безысходность , и вот она‑то была бы лучше всего, но нельзя, потому что речь тут о безысходности улиц .

И как ни хорош оборот «был не в своей тарелке », не годится он, если человек при этом стоит на пороге столовой .

Отличное слово душегрейка , и хорошо, что прелесть его ощущает молодой переводчик, но… «там русский дух, там Русью пахнет» – и французскому автору естественней своего аббата облачить все же в теплый жилет .

Скольких соблазнов приходится избегать переводчику, от скольких находок отказываться, если в нем настороже чуткий, зоркий и неумолимый «саморедактор»!

Детская книжка. В сущности, научно‑популярная, из тех, что в живых образах раскрывают перед ребятами мир природы. «Героиня» – черепаха, и хотя рассказ ведется не от первого лица, все же это своего рода косвенный монолог. Читатель должен увидеть и понять не только внешние события, поступки, но как бы и мысли и чувства живого существа, смотреть на все его глазами.

Маленькая черепаха ползет по песку к воде, нелегкое путешествие подходит к концу – хорошо бы сказать: «до моря уже рукой подать », ан нельзя: у морской черепахи не руки и даже не лапы, а ласты!

Или о неожиданной встрече: героиня очутилась нос к носу с  другой черепахой – ибо нельзя же сказать о черепахах (да и о любых зверях) лицом к лицу ! Ну, может быть, еще в сказке – и то вопрос, а уж в научно‑популярной, познавательной книжке, право, ни к чему. И точно так же странно было бы рыбке или черепахе от акулы или зайцу от волка удирать на всех парах , естественней во всю прыть  (или во всю мочь , а четвероногому или, допустим, страусу – со всех ног ).

Впрочем, и в человеческих устах или мыслях оборот с парами  возможен не всегда. Не может сказать герой какого‑нибудь средневекового романа: «я мчался на всех парах » или «меня словно током  ударило»: он еще не знает обузданного человеком электричества, не видел паровоза и парохода.

Ползают по дну лагуны крабы и обдают себя мокрым песком. Хотя и жаль, пришлось переводчику удержаться от соблазна прибавить «с головы до пят » – ведь так можно сказать только о тех, кто стоит вертикально : если не о человеке, то, допустим, о том же страусе.

И хоть звучало бы недурно, нельзя сказать о черепахе «она и ухом  не ведет», потому что у черепах нет ушей. И не стоит говорить, что она «и в ус  не дует», хотя о человеке, пусть безусом, это сказать всегда можно. А тут все же лучше: «ей все нипочем ».

Или о попытке куснуть твердую ракушку – так и просится: «не по зубам  ей эта пища», но… у черепахи нет зубов! Приходится сказать проще: раскусить ракушку ей не под силу .

А вот у другого переводчика: «профессор заморгал по‑рыбьи ». Но моргают ли рыбы? Ведь у них веки недоразвиты. Очевидно, образ вывихнут, спутан. Пойманная рыба трепыхается, бьется, трепещет, но взгляд  у нее как раз немигающий, неподвижный, у нее круглые, часто выпуклые, ничего не выражающие глаза.

Да, всякому, кто пишет, надо быть повнимательней, чтобы не разводить в книге такую вот «развесистую клюкву». И тут тоже необходим зоркий, приметливый и памятливый редактор.

А без «клюквы» порой не обходится. Человек за обедом «ловко разнимал утиную заднюю ножку »! Мы‑то в простоте душевной и не подозревали, что у птиц (тогда, может быть, и у нас, двуногих млекопитающих?) ноги делятся на задние и передние! Забавно, что эта утиная задняя ножка  уцелела и при переиздании романа через двадцать лет: нового редактора она ничуть не смутила.

А вот в переводе чудесных миниатюр Ренара сказано было когда‑то: сухой осенний лист, гонимый ветром, – одноногая, однокрылая  птица; потом стало, пожалуй, еще выразительней: птица об одном крыле и об одной лапке … Но такой образ может создать лишь тот, кто не путается в «передних» и «задних» птичьих ногах!

И необходимо чутье к оттенкам слов и сочетаний.

«Мало кому… приходила охота  нападать на существо, закованное в такие непробиваемые латы». Тут тоже есть маленькая тонкость, оттенок и практический, и даже психологический. Мало кому придет охота  – подразумевается, что это небезопасно, тебе могут дать сдачи; меж тем латы  – это только оборона , и вернее сказать, что на столь надежно защищенное существо не нападают, чувствуя, что не стоит попусту время терять , даром, понапрасну, без толку тратить силы .

Люди едва не погубили живое существо – просто так, от нечего делать – и пошли прочь легким шагом . По букве  подлинника так было бы верно: у автора ambled . Но переводчик, наделенный чутьем и слухом, правильно пишет: беспечно  пошли прочь. Ведь важна здесь не легкая походка, а беззаботность, легкомыслие, люди и не думают о том, что зря сделали злое дело.

Вот из таких оттенков и рождается образ.

Речь о покое, об уюте. И вдруг: это было «все равно, что нежиться у камина, поселиться в мурлыканье спящего кота , в теплой воде ручья, стремящегося  через ночь к морю…»

Две небольшие неточности – и образ распался. Если чуть вдуматься, поймешь: воплощение уюта – спящая кошка , кот же – скорее непоседа, бродяга, а может быть, и драчун. Английское the cat не имеет рода, тут надо было выбирать. И теплому ручью стремиться  не надо, течение, которое куда‑то стремится, быстрей, резче, холодней, а здесь весь образ полон неторопливой мягкости, мирного тепла – и ручей, пожалуй, в ночи струится  к морю.

Такие оттенки надо не только понимать, осмысливать, но ощущать всей кожей, всеми пятью чувствами.

Важно услышать, уловить разницу между лицом морщинистым  – и изрезанным, изборожденным морщинами  (когда нужно нарисовать не просто старость, а умудренность горем, жизненным опытом).

И если человек «пошел бродить по улицам, измученный и несчастный», нельзя прибавить: больше делать было нечего , ибо это уже о шатанье по улицам от безделья. Надо немного иначе: что еще оставалось делать ?

Женщина неожиданно узнала, что ей грозит несчастье, тяжкая разлука, – и вцепилась  зубами себе в руку, чтобы не вырвался крик отчаяния. Но вцепилась  – получается злобно, как о собаке, а жест душевной боли верней передать близким словом: впилась

А подчас малые оттенки смысла и окраска слова ускользают от пишущего – и неточность его подводит.

В фантастическом рассказе космонавты приземлились после долгого и опасного полета, перед ними – чудесный вид, все дышит благодатным покоем. Среди прочего сказано: «Неспешные ручьи мирно извивались  среди зеленых лугов». Одно слово разрушает мирную картину – оно неспокойное, недоброе: извивается  змея, демоническая Саломея в танце, извиваются лианы в непроходимых джунглях, раненое животное – от боли.

А мирный, неспешный ручей среди лугов – вьется .

 

 

4. Буква или дух?

 

Мадам де Займи и другие

 

Как часто встречается и как несуразно звучит в переводе: «Я повернул на двадцатую стрит »! Нам уже хорошо знакомо, насыщено очень точным смыслом сочетание Уолл‑стрит, мы привыкаем к названиям вроде Мэдисон‑авеню, Лестер‑сквер: это именно названия, сочетания нераздельные, да и то подчас верней перевести не «сквер», а «площадь». Но ведь «стрит» – просто улица, и так бы и надо называть многочисленные нью‑йоркские нумерованные «стриты»: Сороковая, Пятая, Сотая улица. А нередко название еще и рисует облик городка, селения, и тогда лучше не безликие «Мэйпл‑стрит» и «рю Делорм», а Кленовая  улица, улица Вязов .

Русский читатель не знал, что такое парижская Конкорд и как выглядит площадь Этуаль. Куда понятней площадь Согласия , и очень ясно, воочию представляешь себе, как лучами расходятся улицы от площади Звезды .

Тому, кто не знает английского, не понять, почему человек считает Мейплдерхем красивым  названием: для русского уха это ничуть не музыкально, с непривычки не выговорить. Совсем иначе воспринималось бы, если перевести главное – Maple  – и назвать имение Клены (или Кленовое, Кленовая роща).

Переводить ли иностранные названия ? И, что еще сложнее, переводить ли осмысленные, многозначительные имена ?

Задача непростая, об этом немало спорили, и не раз ломались копья.

В XVIII веке и даже в XIX переводчики, нимало не смущаясь, Мэри превращали в Машеньку, а Жана в Ванюшу. Теперь у нас, пожалуй, крен в обратную сторону.

В мировой литературе, особенно в сатире, существует давняя и сильная традиция – давать имена со значением. Были и у нас Стародумы и Скалозубы, недаром и у Шиллера злодей именовался Вурм  – червяк! Смешным анахронизмом было бы сейчас переводить такие имена «в лоб», разводить на страницах западного романа Скотининых или Смердяковых. Но и отнимать у нашего читателя то, в чем находит еще новые краски, дополнительную прелесть и остроту читатель подлинника, – обидно и несправедливо.

Наш читатель не обязан понимать, что в блистательной, беспощадной «Ярмарке тщеславия» хитроумная Бекки недаром носит фамилию Шарп . А тем самым облик героини утратил некую черточку, и читатель, как ни говорите, отчасти обокраден. Значит, нужно искать какие‑то другие пути, более современно передавать словесную игру автора.

А как прикажете поступать? Дать нашей мисс Бекки фамилию Проныра ?

Нет, конечно, нет. Но нельзя ли сочинить что‑то такое, что звучит более или менее по‑английски и в то же время таит некий намек? Нельзя ли переименовать героиню… ну, скажем, в мисс Бекки Востр ?

С трепетом сознает автор этих строк, какие громы и молнии обрушатся на его крамольную голову. Говорят, ересь. Говорят, традиция. Говорят, нельзя.

Ну, может быть, в данном случае и нельзя – сильна традиция. А в иных случаях все‑таки надо! Необходимо!

Ведь вот (об этом хорошо писал А. Арго) назвали же в переводе старую ростовщицу «мадам де Займи» – как хорошо и выразительно!

И разве плохо, как предлагал Арго, девицу, чья фамилия по‑английски означает «томность », назвать в переводе мисс Томнэй, субъекта по фамилии Снэйк  (змея) – мистер Гад , а наушника – мистер Клеветаун ?

В новом переводе диккенсовых «Тяжелых времен» мучитель детей назван мистер Чадомор . Другой мучитель (и названный его именем роман Генриха Манна) полвека существовал в русском переводе как «Учитель Унрат», и читателю это ничего не говорило. Новый перевод сломал традицию, и появилось беспощадное, очень точное: «Учитель Гнус »!

Неожиданными находками такого рода блеснул большой наш мастер Н. Любимов в новом переводе Рабле.

Ломать традиции порой необходимо. Даже очень старые. Чуть не сто лет у нас широко известны были «Большие ожидания » Диккенса, а в новом переводе выбран менее признанный прежде, но более правильный вариант: «Большие надежды». Тем нужней исправлять ошибки не столь давние. К примеру, известный роман Митчела Уилсона сперва назван был по смыслу как раз наоборот: «Жизнь во мгле»! Позже исправили на «Живи с молнией», а верней было бы, пожалуй, «Живи среди молний». А может быть, и совсем по‑иному: «Не тлей, но гори!».

Давным‑давно и не один раз переводили у нас роман Дж. Лондона под разными названиями: «День пламенеет » и даже (не в честь ли киевского князя Владимира?) «Красное Солнышко ».Так прозвали героя, то было его любимое присловье. И никто не задумывался, как странно звучат эти слова в краю долгой полярной ночи. А когда впервые задумались, стало ясно, что смысл присловья совсем иной: burning daylight по‑английски значит «время не ждет »; герой жаден к жизни, нетерпелив, силы в нем бурлят, отсюда и присловье, и прозвище. Но только в новом переводе настоящий мастер донес это до читателя.

Наши критики и литературоведы называли, а некоторые и до сих пор называют роман А. Камю «Чужой ». Между тем по смыслу и философии этой книги герой ее не столько чужой  людям (с их точки зрения), сколько посторонний  им (его  точка зрения на мир: меня  все это не касается, я вас знать не хочу). Французское l’étranger включает оба эти значения. Но вот переводчик на английский сперва назвал эту книгу «Stranger», а через годы, в новом издании, исправил «Outsider». И так же, ломая «литературоведческую» традицию, сделали оба переводчика по‑русски (в журнале «Иностранная литература» и в однотомнике).

К сожалению, до последнего времени наши редакции и редакторы опасались перемен, а если что‑нибудь меняли, то как раз уходя от игры слов. Вот давний случай с одним из наших мастеров. В пьесе‑сатире Шоу тупица полковник спрашивает умницу солдата, как его фамилия. Ответ: Миик, сэр. Полковник брезгливо  переспрашивает. В этом имени, в столкновении героев – большой смысл, злая насмешка, терять ее жаль. По‑английски meek – слабый, кроткий, даже размазня. Сделать Мягок, Слаб? Похоже, но не очень убедительно. В редакции запротестовали, переводчик не настаивал. Потом однажды в случайном разговоре возникло: конечно же, Миик – Мякиш! Подходит по звучанию (ср. Кавендиш!), верно по смыслу. «Эх, додуматься бы раньше»! Но книга уже вышла…

Современная пьеса.

Героя зовут Чанс , героиню Хэвенли  – что это для русского уха? Тяжело, неблагозвучно – и только. Но в изданном у нас словаре английских личных имен мы ни того, ни другого не находим. А в пьесе и то и другое неспроста. Хэвенли (т. е. неземная, небесная ) – имя‑символ, имя‑ключ, девушка эта воплощение чистоты, а ее втоптали в грязь. Чанс  (буквально – счастливый случай, удача) – счастливчик , с юности словно «обреченный» на удачу своей красотой, но тоже горько обманутый судьбою.

Как тут перевести, можно ли чем‑то заменить? Конечно, это нелегко. Но до чего же обидно смысл и, если угодно, эмоциональный заряд, заключенный в этих именах, терять!

Помнится, такое случилось еще в 40‑х годах в переводе большого романа: женщину называли Бьюти. По‑русски звучит так, что поневоле вспоминаешь о… битье. А она была сама Красота , немало говорилось о ее портрете и о художнике, который его написал. Опять задача труднейшая, тогда ее так и не решили, но, быть может, кто‑нибудь когда‑нибудь и решит?

Пустячок, но показательный: в новом издании хорошо известной книги имя подвижной собачонки, выразительное «Блошка» заменили непереведенным, несклоняемым и не слишком благозвучным «Пюс ». Зачем, почему – непонятно.

Если одну лошадь в переводе называют «Принц », то почему рядом другая осталась «Квини »? Конечно же, она – «Королевна ».

А вот, думается, случай не пустячный и потому более огорчительный. Переводился заново роман Твена, почти памфлет, где остро и зло высмеяна американская выборная система, парламентские нравы, сенат и сенаторы. В море продажности и демагогии Твен воздвиг один островок – это сенатор по имени Нобл. Но ведь не всякий русский читатель знает, что Noble по‑английски значит благородный, честный. Нельзя ли этого сенатора окрестить так, чтобы звучало по‑английски и все же просвечивал бы смысл? Почему нельзя хотя бы – сенатор по фамилии Честен ! Ведь существуют фамилии Честер, Честертон, Честерфилд.

Долго доказывал, убеждал, умолял переводчик. Ссылался на Свифта, на Диккенса… Не вышло. Ни один редактор не опроверг его по существу, но все наложили вето.

А ведь у Твена Noble не случайность! Вдвойне необходимо переводить имена и названия, когда они важны по существу. Читатель не так много потеряет, не узнав, что селение Хоукай – это Ястребиный глаз: ну, еще одна живописная черточка, не более того. Но вот городок называется Мирная обитель или Коррупция – это уже не пустяк. Оставить Сент‑Рест или Корапшен  вместо хотя бы Корыстенвил  – значит обокрасть читателя. Забавно, конечно, что три мельком упомянутых халтурщика от медицины именуются: доктора Пшик, Пляс  и Дуб  – тут редакция согласилась, но это как раз пустяк. А вот раскрыть смысл имени Нобл – имени единственного порядочного человека среди печатно высеченных Твеном ханжей и рвачей от политики – было по‑настоящему важно!

Вспомним вновь «Закон Паркинсона». Будь редакторы в журнале настроены так же, как редакторы Твена, «Закон» этот в переводе проиграл бы непоправимо. Ибо автор смешно и ловко оттенил здесь пародийный канцелярит тем же хитрым приемом – именами и названиями «со значением», и переводчики сумели этим воспользоваться.

Конечно, сегодняшний западный памфлетист – не Фонвизин и не Грибоедов, Простаковых и Молчалиных в его текст не вставишь. Но и терять такую игру было бы непростительно – слишком многое пропадет для читателя, который не знает языка и не в силах уловить едкую осмысленность имен и фамилий. И переводчики «Паркинсона» их обыгрывают. Появляются мистеры Макцап, Стопбинг  и Дуропейн  или какой‑нибудь епископ Неразберийский .

Депутат парламента, центрист из категории нерешительных – мистер Уэверли. Буквально – колеблющийся, в переводе – мистер Ваш де Наш .

Казначей Макфэйл – в переводе (почти буквально) мистер Макпромах . Профессор Макфишн (буквально Взрыв) – в переводе Мактрах . Подрядчики мистеры Макнаб и Макхаш – в переводе (почти буквально) мистеры Мактяп  и Макляп . Мистер Вудворм (древоточец) – в переводе мистер Сгрызли  (звучит тоже вполне по‑английски, вспомните хотя бы Пристли!)

И еще, и еще, вполне в духе и стиле памфлета: мистеры Буйвелл, Крепчи, Напролэм , доктор Маккоекак , инженер‑консультант Макхап  (в подлиннике Макфи: гонорар, а может быть, и взятка!) И наконец, нефтяной трест с выразительным наименованием: «Тёк Ойл Да Вытек » («The Trickle and Dried Up Oil Corporation»). Одни находки были отличные, другие не столь ярки. Но все это звучит по‑английски, осмысляется по‑русски , и, право, бьет без промаха. Нет никаких сомнений: без этих веселых колючих искр «Закон Паркинсона» изрядно бы померк.

На рубеже века писатель, самые серьезные свои романы любивший сдабривать крупицей юмора, в одной книге отвел немалую роль собачонке. Собачонка была ревнивая, капризная и не всегда доброжелательно смотрела на мир и на людей из‑под густой, косматой шерсти, падающей на глаза, словно челка у модной девицы.

Звали собачонку – Блинк.

По‑английски blink – мигать, щуриться. По‑русски это на глаз и на слух прежде всего напоминает о блинах и масленице. Кроме того, Блинк звучит в мужском роде, а тут важно, что четвероногая героиня – женского рода и нрав у нее самый дамский. Редактор предложил обозвать собачонку Моргалкой или короче, звучней, ближе к русской Жучке – Жмуркой. Переводчик не согласился. Редактор не настаивал. Собачонка осталась Блинк, а в проигрыше остался читатель.

Когда‑то, не подумав, ввели у нас без перевода Микки Мауса  (верней бы мышонок  Микки). Теперь малыши видят на экранах Майти Мауса  – все ли знают, что mighty по‑английски могучий ? И чем плохо было бы – Храбрый мышонок, силач ?

В романе французского автора осталось без перевода название модного дамского магазина «Прентан », а почему бы не «Весна »?

Западный фильм критики сперва так и называли «Джавз » – и неблагозвучно, и непонятно. Потом пошли в ход «Челюсти ». А это, конечно, (акулья) «Пасть ».

Настоящий литератор отлично понимает, как обидно читателю терять эту самую «непереводимость», как важно донести до него оттенки, скрытые в значимых  именах и названиях. И не показательно ли, что интереснейший американский писатель Томас Вулф в одном из своих романов, рассказывая о Германии, перевел на английский название Шварцвальд и написал Black forest – чтобы читатель увидел и воспринял еще и образ черного леса !

И когда (еще в 1901 году!) горьковскую «Песню о Соколе» перевел поэт Ян Райнис, недаром он заменил Ужа – Гадюкой . Ведь в латышском фольклоре Уж  – добрый! Правда, гадюка не только ползучая тварь, но еще и ядовитая. И все же один учитель из Латвии рассказывал: когда он говорил ребятам об этой замене, в каждом классе кто‑нибудь находил верный ответ: почему нельзя было перевести буквально и оставить Ужа . До школьников – доходит. Отчего же так часто не доходит до литераторов, до переводчиков и ученых мужей?

«Игра» на именах и названиях – лишь один вид игры слов, с которой так часто сталкивается переводчик. К примеру, без игры слов и Диккенс не Диккенс! Но как трудно порой передать даже малый его каламбур…

Вот каверзные случаи из небольшой его повести.

Мальчишка продает на улицах газеты. Продрог ли, проголодался ли, устал – но держится молодцом. И чтобы как‑то развлечься, скоротать время, выкликает свою газету по‑разному: с утра, как полагается, Paper, а затем – Pepper (перец), Piper (дудочник) и так далее, меняя гласные.

Как быть переводчику? Писать «пейпер», «пеппер», «пайпер» и так далее? Скучно, непонятно. Переводить? Получится длинно, разнозвучно, неубедительно. Притом иногда в этих выкриках и смысла нет, они только созвучны слову «газета».

И вот в переводе мальчишка выкликает «Утренний листок », затем «Утренний блисток, кусток, свисток » и под вечер, когда работа кончается, – «Вечерний хвосток ». Наверное, решение не идеальное, а все же решение.

Фамилия героини Свиджер, многие зовут ее для краткости Свидж. Ни она сама, добрая душа, ни муж ее не в обиде – пускай, мол, прозвали хоть Свидж, хоть Видж, хоть Бридж… И дальше в подлиннике обыгрывается уже слово «бридж», которое ведь не только рифма к Свидж, но еще и означает «мост». Пускай, мол, ее зовут как угодно – и следует перечень лондонских мостов… Для русского уха диковато, что женщину называют Вестминстерским и иными мостами, да и громоздко, непонятно. И пришлось обыграть второе значение слова «бридж»: пусть, мол, зовут хоть бридж, хоть покер, преферанс, пасьянс, я даже не против подкидного, если им так больше нравится!

Горький, трудный, психологически сложный рассказ современного писателя о тяжелых судьбах, об одиночестве называется в подлиннике «Master Misery». Так зовется и действующее лицо. Сами по себе эти два слова верней всего было бы передать нашим «Горе‑Злосчастье». Пусть это из старинной повести и стало детской сказкой – у автора тоже притча. И, к примеру, в другой притче, у другого современного автора, вполне уместен оказался наш сказочный оборот «Жила‑была старушка». (Впрочем, иные фольклорные зачины и речения, пожалуй, международны.)

Но в русской сказке Горе‑Злосчастье все‑таки малость смешное, солдат под конец его перехитрил. Да и средний род для имени этого  героя не годится. И переводчик находит иное решение: Злой рок . Это беспощадно, как весь рассказ, очень точно выражает роль героя, звучит кратко, тяжко, словно два роковых удара, словно стучит в дверь сама судьба.

Другой случай. Человек пришел посмотреть на торжественную и скорбную процессию – хоронят королеву.

– I’m late? – говорит он.

И ему возражают:

– Not you, sir. She is.

У английского слова late два значения. Герой спрашивает, имея в виду первое значение: Я не опоздал ? И слышит в ответ второе значение: Вы не покойник , сэр. Покойница (или – скончалась) она.

Как быть? Переводчику пришлось отказаться от игры буквальной, на двойном смысле именно этого  слова, и обыграть нечто соседнее.

– Все кончено ?

– Не для вас , сэр. Для нее.

Слово обыграно другое, а смысл и настроение сохранились – ничего не отнято у автора, не прогадал и читатель.

Да, это всякий раз сложно и подчас спорно. Бесспорно одно: необходимо искать какие‑то замены, чтобы не тускнели краски автора и ничего не терял читатель. Что‑то выйдет удачно, что‑то похуже. Одно плохо всегда  – обычное оправдание, сноска: «непереводимая игра слов ». Это – расписка переводчика в собственном бессилии. Конечно, порой ты и впрямь бессилен перед какой‑то уж очень головоломной задачей. Тогда вернее совсем пожертвовать игрою слов здесь  и, может быть, взамен сыграть в другом месте, где у автора ничего такого и нет, а переводчику что‑то придумалось. Но чем меньше потерь, тем, понятно, лучше, и отступать без боя стыдно.

А редактору в таких случаях не надо быть педантом и придирой, возвращать переводчика к букве подлинника, упрекать в отсебятине. Ведь это как раз не отсебятина, не произвол, а та необходимая свобода, которая помогает полнее передать стиль и замысел автора.

Вспоминается: один наш математик переводил специальный труд и вдруг застрял – не удавалось проникнуть в суть мысли автора. И какой‑то весельчак, видимо начитавшийся романов с этими самыми сносками, присоветовал:

– А ты напиши: дальше следуют пятьдесят страниц непереводимой игры слов…

 

Буква…

 

В переводах с английского то и дело встречаешь оборот все в порядке . Даже и не в переводе кое‑кто пишет: «У меня все oл paйm »!!! А уж если формалисты это All right переводят, то буквально, совсем не в духе русской речи. У меня  (со мной) все в порядке  там, где вернее: все хорошо (благополучно) . «Все в порядке » пишут всюду, без разбору: и в утешение плачущему ребенку (вместо ну, ничего, ничего, успокойся, пройдет, все обойдется ), и о человеке – вместо он жив и здоров , и о машине – вместо она в исправности (работает как нельзя лучше) .

Так сохраняется буква  подлинника, но искажается его дух , нарушается искренность речи, верность образа. А ведь нетрудно все это сохранить.

В фантастическом рассказе зверек или птица научились говорить по‑человечески. Говорят поначалу не совсем чисто и правильно. Допустим, не Hello, a ‘ello. Англичанину такая ошибка в произношении скажет много, а русскому читателю – ровным счетом ничего. Но можно передать это самое Hello обычным русским здравствуй , а в наивной, еще неумелой речи ‘ello – хотя бы как драстуй  или зд’аствуй . И все станет понятно.

В иных случаях, в книгах современных «Hello» отлично передается нашим «Здорово » или «Пpuвem ». Это тоже естественней и выразительней в книге, написанной – или воссозданной – по‑русски.

Все это отдельные мимолетные возгласы. Но есть один отличный, психологически насыщенный рассказ, где это самое Hello (переводчик ради фонетической точности пишет «хеллоу») играет совсем особую роль, на нем лежит важнейшая смысловая и эмоциональная нагрузка. И вот что получается:

«Диалог внезапной любви  один и тот же всюду, во всех странах мира. На всех языках ( !!!) мы  кричим друг другу из‑за подушки: «Хеллоу‑хеллоу‑хеллоу‑хеллоу !», словно ведем какой‑то нескончаемый телефонный разговор через моря и океаны…»

Так еще в нескольких местах, по три, четыре, пять хеллоу  кряду. То, что должно звучать воплем отчаяния и одиночества, оборачивается нелепостью, пародией. Надо думать, не этого добивался одаренный переводчик, но его подвело увлечение экзотикой заемного слова. Право же, стоило отказаться от буквы подлинника. Ибо «на всех языках», каждый на своем языке, любя и тоскуя, мы кричим друг другу все же не «хеллоу», а примерно – слушай! выслушай! Ты слышишь? Услышь меня! Правда, в рассказе упомянут телефонный разговор . И все‑таки жаль, что не выбрано такое  слово, которое годилось бы не только для телефона, но выдерживало бы всю  психологическую нагрузку, передавало бы ощущение неизбывного одиночества. Да, рассказ во многом пародиен, но только не здесь.

Это – случай крайний. Но как часто наталкиваешься на никому не нужное: «О’кей , сказал он» вместо – ладно, согласен, идет .

Как часто в переводах встречаешь оборот высокие  скулы (high). Изредка это скуластое , широкоскулое лицо (восточного типа). А чаще – выступающие или обтянутые скулы на худом лице (вспомните «две косточки, две точки под глазами», которые поразили князя Мышкина на портрете Настасьи Филипповны). Тогда вернее сказать «от противного»: глубоко посаженные  (или даже запавшие) глаза .

Допустим, можно сказать песочного или морковного  цвета волосы, хотя верней либо светло‑рыжие , золотистые, либо яркие, медно‑рыжие : так мы говорим по‑русски, именно это означают английские sandy и red или французское carotte. Недаром роман Жюля Ренара «Poil de carotte» в переводе совершенно правильно назван «Рыжик».

Но вот женщина влюблена, во всяком случае ведет себя как влюбленная. «Она восхищалась его волосами, его шеей, изгибом его позвоночника ». Неужто и вправду – позвоночника?! Конечно, по словарю это первое значение слова spine. Но пусть даже автор говорит не совсем всерьез, пусть он подтрунивает над внезапным увлечением героини, все же вряд ли она восхищается позвоночником ! Скорее – прямой, ничуть не сутулой спиной мужчины, иначе говоря, его осанкой , тем, как прямо он, человек уже в годах, держится. И однако это не описка. Чуть дальше герой размышляет: «Неужели ее восторги по поводу изгиба его позвоночника были всего лишь коварной и бессовестной игрой на ненасытном… мужском тщеславии?»

И в другом рассказе, о другой женщине, пусть тоже не без иронии: «Она шла, выставив свой плоский живот далеко вперед, что придавало ее позвоночнику  какой‑то фантастический изгиб». Не стоило ли перевести это на язык и образы более понятные? К примеру: она выпятила живот и как‑то неестественно, неправдоподобно изогнула спину . Право, читатель легче бы себе это представил!

Здесь переводчик, видимо, считал буквальность остроумной. Чаще она бывает бездумной и бессмысленной.

К пословице mettre la main à la pâte дали сноску: опустить руки в тесто ! А смысл – вмешаться !

Непонятно, почему «огромный клан, сгрудившийся в блокгаузе », может затравить и убить человека. А тут никакой не блокгауз, просто (на жаргоне) тюрьма .

Бездумная передача иноязычного слова первым же его значением по словарю породила немало ошибок. Иные укоренились за десятилетия. Так, даже нынешние газеты и справочники упорно делят территорию США на графства . Иной раз читаешь: республиканское графство ! Чистейшая бессмыслица. Люди привыкли, не ощущают нелепости таких сочетаний, хотя, как известно, никаких графов и графств в Америке нет. County там означает просто округ  – второе значение слова черным по белому указано в англо‑русском словаре.

Еще важнее отходить от буквы подлинника в художественной  литературе, где надо передать не только суть, смысл, но и множество оттенков.

В подлиннике: «Плохое зрение не мешало  (не препятствовало) акулам чуять жертву». Дословный перевод прозвучал бы странно и не слишком логично. И переводчик думающий, наделенный верным слухом, отходит от буквы, чтобы прояснить мысль: Акулы плохо видят, зато отлично чуют жертву.

Просто и ясно. И плох был бы тот редактор, который стал бы здесь возражать против «отсебятины», потому что у автора, мол, нет никакого «зато».

Самолет потерпел аварию, два человека затеряны в сердце пустыни, им грозит смерть от жажды. Но среди обломков самолета чудом отыскался апельсин, они по‑братски разделили его, и вот у ночного костра выдалась счастливая минута. В подлиннике дословно: «Ложусь на спину, сосу фрукт и считаю падающие звезды». Рассказано о событии трагическом, о раздумьях глубоких и человечных (мы обречены… но это не мешает мне радоваться), а по‑русски сосу фрукт  прозвучало бы попросту смешно. И приходится расшифровать «фрукт», отойти от буквы подлинника, чтобы передать дух, ощущение, настроение: «Откидываюсь на спину, высасываю дольку за долькой , считаю падающие звезды».

Раз в год в домашней утке просыпается душа перелетной птицы, древний инстинкт зовет ее прочь со двора, ей мерещится ширь материков, очертанья морей… Все это странным образом умещается «в маленькой глупой голове» – вот мысль автора (есть такой французский идиом – la dure tête), и, право, странно было бы слово dure перевести здесь первым значением по словарю: в твердой  голове.

Старушка втайне чувствует себя одинокой, ей не хватает ласки, тепла. Она хочет завести собаку  – и объясняет с запинкой: «I want something human». Надо ли переводить дословно: «чтобы рядом было что‑то человеческое »! Пожалуй, и вернее, и яснее, к примеру: Хочу, чтоб рядом была живая душа

Еще любопытный и очень показательный случай.

Младшая сестренка жаловалась на брата: «С ним стало трудно ужиться, то он злился, то дулся, настроение у него менялось пятнадцать раз на день. Ел так много и жадно, даже смотреть было страшно, и все огрызался – не приставай ко мне». (Вподлиннике: «Не was difficult to live with, inconsistent, moody. His appetite was appalling, and he told me so many times to stop pestering him».)

Однажды весьма авторитетный критик привел эти строки как пример чрезмерной вольности – тут еще можно спорить. Но позднее они же приведены уже как грубая ошибка, перевод обратный по смыслу, дескать: 1) выражение appalling appetite значит «скверный, плохой аппетит», так как «глагол appal значит пугать, страшить» и 2) «нужно было… правильно осмыслить ситуацию, задуматься: когда у человека дурное настроение, какой у него аппетит – плохой или хороший?» Тогда, заключает критик, не было бы в переводе «грубого ляпсуса…»

А ляпсуса здесь нет, смысл как раз верен.

Критик исходил из первого , общепринятого значения одного  слова или словосочетания и предлагал первое приходящее на ум заключение: в дурном настроении есть не хочешь. И то и другое вырвано из контекста , из всего  повествования, из конкретных связей . Между тем у автора сразу за словами об appalling appetite девочка спрашивает, не солитер  ли сидит в брате, и отец отвечает: нет, просто Джим растет . У подростка , а не у взрослого дурное настроение не обязательно отбивает аппетит! Да и девочку навряд ли испугало бы (навряд бы она даже заметила) отсутствие  аппетита. Напротив, ее и дальше пугает именно непомерный  аппетит брата, она изумляется, чего ради он «столько всего уплел» – бутылку молока и десяток бананов сразу!

Перевод был тут верен как раз потому, что основан на духе  подлинника, на продуманном общем смысле  рассказанного, а не на букве , не на первом по словарю толковании отдельно взятого слова, вырванного  из всего  настроения и всей  картины. И отнюдь не из желания защитить честь собственного мундира воскрешаю я, виновница мнимого «ляпсуса», этот давний случай. Нет, здесь спор как раз о принципе, о самой сути, о корне и основе переводческого труда.

Образ, настроение, мысль и чувство… так важно это передать – и так невозможно передать, следуя одной лишь букве  подлинника!

Переведен рассказ классика прошлого века: «…река, казалось, с трудом пробивает  себе путь среди обширных флотилий тяжело  груженных судов, которые повсюду отягощали  ее гладь. За пределами города частыми группами росли величавые пальмы и кокосы  вместе с какими‑то деревьями гигантского возраста . То здесь, то там виднелось рисовое поле… водоем, случайно забредший сюда храм …»

И чуть дальше: «В том, что я видел и слышал… не было ничего от характерных особенностей сна… Сначала, сомневаясь в своем бодрствовании, я предпринял серию проверок…виденье… подверглось моему сомнению, а затем проверке…»

Что и говорить, перевод дословный. Не отсюда ли в русском тексте неудачное соседство однокоренных слов или слов несочетаемых, и канцеляризмы, тяжелые обороты, и разнобой времен, и разнобой стилистический, и прямые нелепости и ошибки. Cocoa – либо тоже пальма (кокосовая) , и тогда нельзя «пальмы и  кокосы», либо это дерево какао. Случайно забрести  куда‑либо может отбившаяся от стада овца, о храме же так выразиться мог бы разве что писатель иной поры (позднее лет на сто!), а в данном случае stray – просто одинокий , на худой конец – бог весть как сюда попавший.

Быть может, читатель и продерется сквозь дебри такого перевода, кое‑как проследит за развитием сюжета. Но цельного впечатления он наверняка не получит, не разделит с героем изумления перед событиями странными, нежданными, не ощутит его смятения, его сомнений – сон это или явь, не увидит во всей внезапной и сказочной красоте поразившую героя картину: полную жизни реку, удивительный город, пальмовые рощи… Все это у читателя отнято: у переводчика нет ясного представления о замысле автора, а потому и передать читателю дух рассказа он не сумел. Ни ясности, ни цельности переводчик, видно, и не искал, не осмыслил и не преобразил творчески подлинник, а переводил механически слово за словом. Это и есть бездушная и бездумная калька.

«Он женат на авторитарной снобке » – что это такое?

«…Хотя все силы  (героя) были направлены на борьбу  (со стихией), сердце  его вдруг наполнилось чувством  огромной любви… Настоящая любовь – это страсть и нежность пополам. Первую  он ощутил давно, теперь в его душе прочно утвердилась и вторая ».

Конечно, в оригинале есть first и second, но по‑русски это присуще только протоколу, в художественном  переводе такая казенщина с банальностью пополам непозволительна. Она – еще одно доказательство, что калька и канцелярит – близнецы.

Что значит «зафиксированная вовне времени грязнуха исчезла зафиксированной, без момента перехода »? Может быть, она мелькнула перед глазами, накрепко запечатлелась (отпечаталась) в памяти, а из виду мгновенно исчезла? Вероятно, так, но легко ли на каждой странице разгадывать этакие ребусы?

Некто «трезво и перипатетически воспринимал окружающий мир, бодрствуя… до пяти часов утра». Что сие значит? Если в подлиннике (весьма сложном, тут стиль передать не так‑то легко) и стояло peripatetic, то переводчик обязан сохранить не слово, а мысль и образ. Персонаж этот не причастен древней философской школе перипатетиков, но, может быть, бодрствуя, он, как и те философы со своими учениками, ходил взад и вперед ? Или, неровен час, переводчику почудилось, что перипатетически – это вроде патетически, только «покрепче»? Поистине, темна вода во облацех. Правда, нам встречался и перипатетический Телепат  – у Ст. Лема. Но Лем‑то острит, и очень удачно. Американский же романист насмешил читателя только по милости переводчика.

И в том же романе разносчик газет «упивался одинокой самодостаточностью  своей работы». (Это слово‑урод сейчас уже встречаешь не только в переводах.)

А что такое «западное небо »? По‑русски либо закатное , либо небо на Западе  (допустим, оно алеет или погасло). Как вам нравится «костюм цвета соли »? А «рот, собранный в пуговицу »? А «потенциальные пироги »?

А это как понять: человек «потерял стратегическую  пуговицу в смешанном обществе »?

Загадки, загадки…

«Сказал он темно ». Пожалуй, припомнится Ленский («так он писал темно и вяло»). А в подлиннике никакого романтизма, человек говорит, видимо, darkly – либо хмуро , либо туманно, неясно .

Некто «увидел своего сына царящим в ореоле  насыщенного ощущения начала  нового пути , и его сердце воспряло  (хотя бы воспрянуло , все‑таки грамотнее!) из праха». Вот это и вправду сказано темно , ибо не по‑русски.

Очевидно, в лучшем случае все это – калька, непереваренное, не осмысленное творчески повторение буквы подлинника без малейшего желания понять и передать дух , своеобразие этого сложного, но отнюдь не пародийного стиля. Выходит не своеобразно, а только непонятно, смешно и нелепо. И таких переводов немало.

«Это помогло ему оставаться тем, кем он был » – вместо самим собою !

Человек «шел, засунув руки в карманы, чуть выставив вперед нагнутую голову »!

«Руку, поддерживающую голову мальчика, сковал сон ». В подлиннике: «The arm… gone to sleep» – рука затекла, онемела .

«Он пощупал, на месте ли его ноги », а в подлиннике «he found his feet» – стал на ноги  (в переносном смысле), ощутил, осознал свои силы !

«Ветер вгрызался в дым , поднимавшийся из труб редких ферм». А у автора «The occasional farm house chimney sent smoke up into the teeth of the wind», этот английский идиом – «в зубы » – означает: навстречу, наперекор, несмотря на … Но вот и еще перевод: «Взбираться по склону в зубах у  этого урагана будет делом нешуточным»!

«Ты хочешь быть тем, кем не можешь стать ». А это в данном случае значит просто‑напросто ты сам не знаешь, чего хочешь ! А в другом повороте может быть – хочешь невозможного .

Нет, нельзя поверить, что нормальный, обыкновенный человек в здравом уме и твердой памяти скажет о другом, об инвалиде или калеке, не он прихрамывает , припадает на ногу, а у него нога с дефектом !

Почему же так выражается переводчик? Только потому, что в подлиннике defect? Право, чтобы рука поднялась написать такое, надо страдать каким‑то дефектом … если не чутья, то по меньшей мере слуха…

В переводе современного бельгийского рассказа один персонаж объясняет другому, как вручить третьему лицу солидную сумму; речь идет о миллионах, притом о сделке не слишком законной. Деньги надо передать «из рук в руки». «Ni vu, ni connu», как говорят французы.

И сноска: «Не видя, не зная».

Такое нарочно не придумаешь! Если уж переводчик не знал французского, надо было с кем‑то посоветоваться. А может, и знал, да только «перевел», скалькировал грамматическую форму, а не мысль и не окраску известного французского речения, потому что выражение это, конечно, означает не буквально «не видя, не зная», а втихомолку, тайно, шито‑крыто .

Да, не повезло бельгийцам… Но разве только им одним? И разве тут дело только в переводе?

Фантасты (а ныне уже и не только фантасты) воспевают мудрых роботов, находчивых киберпилотов и остроумных электронных лингвистов. Но пока что машина может переводить лишь буквально – на уровне того живого переводчика, который взамен ni vu, ni connu «выдал» бессмысленное «не видя, не зная».

Говорят, нынешнему реальному «электронному переводчику» задали перевести: 1) Out of sight, out of mind. 2) The spirit is sound, but the flesh is weak. И машина перевела: 1) Не зрячий идиот . 2) Водка хорошая, но мясо протухло . Как говорится, пусть это выдумка, зато придумано неплохо! Даже если этот кибернетический анекдот – всего лишь анекдот, в нем заключена серьезная истина. Еще очень, очень не скоро машина сумеет заменить живого переводчика – если вообще сумеет. Ибо только человек, если он и вправду человек, а не обученный грамоте автомат, отбирает нужные слова не механически и не математически, а потому, что он способен думать и чувствовать по‑человечески. Только человеку, и то не всякому, дано довольно чутья и чувства юмора, чтобы те две фразы, заданные машине, перевести по‑настоящему: «С глаз допой – из сердца вон » и «Дух бодр, но плоть немощна ».

И напрасно некий, мягко говоря, наивный рецензент хвалит переводчиков Норберта Винера в таких выражениях: «Они сумели избежать  обычной в технических переводах русификации текста, а в тех случаях, когда это действительно необходимо (? ) для точной передачи всех оттенков мысли автора, не побоялись ввести элементы дословного перевода . Таким образом бережно сохранены все особенности стиля Винера»!!!

Поистине, не поздоровится от эдаких похвал.

Если верить рецензенту, переводчики отказались от всего лучшего, что достигнуто в советском переводе за последние десятилетия. «Не побоялись» откатиться назад, к старой, порочной формальной точности  взамен верности по существу , к передаче буквы подлинника, а не его духа.

Ибо в разных языках разные способы выражения, и у каждого языка свои законы. А буквальный, дословный  перевод – это, по сути, и есть перевод чисто механический . С законами русского  языка он не в ладах, он переносит на русскую страницу строй, формы, законы языка чужого, ему не хватает гибкости и чуткости. Таким  способом никак нельзя бережно сохранить особенности стиля и точно передать все оттенки мысли . Как раз напротив. Можно все только исказить и загубить. Что и делают переводчики, работающие бездумно и бездушно, как автоматы, – читатель мог увериться в этом на многих наглядных примерах.

В своей книге «Диалог» один из знатоков и рыцарей русского языка Л.Боровой прекрасно показал, как переводил с французского сам себя Лев Толстой в «Войне и мире» – «переводил вольно, смело, не боялся русизмов…» Уж кому, как не Толстому было судить о мере и такте в этом тонком деле! А ведь в его  время и для его читателей галлицизмы и просто не переведенные французские слова и обороты были вполне привычны и обиходны.

Бережно сохранить и передать подлинник во всей полноте и многообразии, передать все оттенки мысли, чувств, стиля можно только отходя  от буквы, от дословности, только средствами и по законам нашего  языка. Иначе говоря, как очень точно сказал еще Пушкин, то, что выразил на своем языке иностранный автор, надо перевыразить  по‑русски.

 

… Или Дух?

 

В подлиннике книга начиналась так: «Dusk of a summer night», то есть «Сумерки летнего вечера». Всего‑то три слова, а выходит плохо, скучно и не очень по‑русски. И вдруг осенило:

Летний вечер, сумерки.

Просто? Но слова стали по местам, отпал канцелярский родительный падеж, появился какой‑то внутренний ритм, настроение, образ.

Примерно так и начинается переводчик. И редактор перевода. Когда перестаешь быть рабом иноязычной фразы, когда превыше всего для тебя не буква подлинника, но его дух.

В рассказе современного писателя, фантаста и лирика, определяет настроение, задает музыкальный тон ключевая фраза: Dark they were and golden‑eyed. Можно сказать: они были  смуглые и золотоглазые. Но чего‑то не хватает, получается скучная информация. А ведь в подлиннике порядок слов не совсем обычный, что по‑английски допускается не часто. Додумываешься: были они  смуглые и золотоглазые… И легчает на душе: от малой перестановки в словах этих появилась задумчивость, что‑то от сказочности, необычности подлинника.

Роман самого начала века. Старый чудак, тихий кабинетный ученый выбит из колеи событиями чрезвычайными, вдруг почувствовал себя без пяти минут героем – и готов взбунтоваться против домашней, женской тирании. Его спросили, едет ли он домой. Ответ можно передать так: «Теперь‑то уж я не вернусь».

Но это и впрямь звучит очень решительно. А наш чудак все‑таки герой на час, домой он, конечно, вернется – и даже эти самые слова произносит доверительно : «Не вернусь я…»

Иным стал самый ритм фразы – и она звучит мягче, согласно кроткому нраву говорящего.

Вас спрашивают, когда в последний раз шел снег, и вы отвечаете неопределенно: «Да недели две назад». Событие не слишком важное и не так уж точно запомнилось. Но если спросят о чем‑то значительном, что врезалось в память, вы скажете иначе: «Ровно две недели назад». А если о событии горьком, об утрате или разлуке? Ответ будет тоже точен, но менее деловит, хотя бы: «Уже  две недели…» Неопределенное «недели две » здесь невозможно: уж конечно, каждый в точности помнит, сколько времени прошло с того часа, как не стало рядом родного человека. (Вот написалась эта строчка – и едва не случилось то, чего всем нам надо бояться как огня: поставишь нечаянно «не стало рядом близкого  человека» – и выйдет дурной каламбур).

Да, вся интонация, окраска нашей речи, ее настроение зависят от самого малого слова и прежде всего от порядка слов . Здесь тоже тон делает музыку…

Три коротких слова: знаю я вас  – совсем, совсем не то же самое, что я вас знаю .

Как ни свободно по сравнению с западноевропейскими языками строится русская фраза, логическое и эмоциональное ударение в ней чаще всего в конце. А, к примеру, в английской – в начале. И если сохранить строй подлинника, английский порядок слов, в конце фразы гирькой повисает какое‑нибудь местоимение, хотя суть вовсе не в нем.

Маленькая девочка что‑то долго, упоенно рисовала – и вдруг бросила тетрадь, перестала рисовать. Почему? Да вот, получилась очень страшная «бяка‑закаляка» – я ее боюсь .

Это известные стихи К. Чуковского. Он хорошо знал: ребенок не говорит – «я боюсь ее ». Голосом, ударением малыш выделяет самое главное, самое важное – боюсь ! Устами младенца тут и впрямь глаголет истина.

Можно, разумеется, ту же строку построить и по‑другому, но если вам говорят: «Я боюсь ее», вы невольно ждете какого‑то продолжения («ее, а не тебя», или «ее, потому что она страшная»).

В математике от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Но как меняется сумма чувств и настроений, музыкальное и эмоциональное звучание фразы от перестановки тех же слов, иногда одного только слова!

 

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

 

Как пронзительно, неодолимо, как перехватывает дыхание это простое «не может» в конце пушкинской строки, на него‑то и падает ритмическое, логическое, душевное ударение! Стихи? Да, конечно. Но ведь и стихами можно одно и то же сказать по‑разному – и для прозы возможностей не счесть. Наши грамматика и синтаксис, великое им спасибо, позволяют чуть ли не любые слова в предложении поменять местами, тут у нас простора куда больше, чем в языках западноевропейских. Русская фраза отнюдь не должна быть гладкой, правильной, безличной, точно из школьного учебника: подлежащее, сказуемое, определение, дополнение…

А между тем в редакциях нередко приходится слышать:

– Опять инверсия! Ну зачем она вам?

Герой сказки не знал, как утешить плачущего малыша, дозваться, чтобы тот услышал «…как догнать его душу, ускользающую от меня… Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта страна слез ». В редакции заспорили: почему сначала определения неизвестно к чему, а лишь потом – подлежащее? Неясно, непонятно! И предложили порядок слов самый простой, без всяких инверсий: Ведь страна слез такая таинственная и неизведанная .

Да, все стало ясно и понятно, а скрытое в этих словах волнение при такой перестановке погасло. Не осталось ни таинственности и неизведанности, ни грусти – ничего, что так важно для настроения автора и героя!

Что почувствует, что представит себе читатель, если прочтет дословный перевод такой сценки (речь о пассажире ночного поезда):

«…он тихо поднялся и в  предутренней прохладной тишине, в запахе железа, в  темном вагоне стал быстро, деловито собирать свои пожитки»? Уж наверно глаз резнут эти три «в », и сочетается ли – в запахе  и в вагоне ?

Ну, а если не просто читать слова, а ощутить, что стоит за словом? Если чуть отойти от буквы подлинника:…в предутренней прохладной тишине, в темном вагоне, где пахло железом, – разве так не естественней по‑русски?

Речь идет об опасной охоте, о событиях чрезвычайных. Можно говорить истово, описательно: «Все молчали, не зная, что делать дальше», а можно без всякой плавности, без лишних связок и переходов, даже без местоимений: «Постояли, поразмыслили …»

Нет, не надо сдавать слова по счету. Истина не новая, еще Цицерон говорил, что в переводе надо слова не подсчитывать, а взвешивать . Об этом напоминает, кстати, В. Россельс в предисловии к интересной книге теоретика перевода Иржи Левого, изданной и у нас.

Можно излагать гладко, скучно: «К его удивлению, никто не был убит», а можно передать как бы внутренним восприятием самого героя: как ни странно, убить никого не убило . И если описаны наблюдения героя: «Вокруг царила полная тишина, ни один звук не нарушал ее», лучше дать изнутри, его ощущением : «И так тихо вокруг… поразительно тихо!»

Вольность? Да, отчасти. Для старой классики этот прием едва ли годится. А в литературе более современной такая непосредственная интонация прозвучит куда живее и убедительней.

«И вдруг… тишину разорвал резкий звук выстрела – один, другой, третий. Затем ответное эхо, вдали – крик человека». Все так, все правильно, но длинно, слишком спокойно, нет ощущения, что события внезапны, стремительны. А если так: «Грянул выстрел, другой, третий… прокатилось эхо, кто‑то вскрикнул…»

Ибо – напомню еще раз – у каждого языка свои законы. То, что по законам чужого  языка неизбежно и на этом  языке звучит легко и естественно, по‑русски зачастую тяжело и ненужно. Наши слова, как правило, длиннее – значит, если переводить дословно, вся фраза получится более громоздкой, рыхлой. И нужно что‑то отбросить, что‑то перестроить, что‑то упростить – как раз для того, чтобы читатель воспринимал  перевод так же , как на родине автора воспринимают подлинник. Это не отсебятина. Переводчик не исправляет, не украшает автора, а отдает в его распоряжение все средства своего родного языка, всю его гибкость и многоцветье. Ведь писатель иной страны свободно владеет всеми богатствами своего языка. И пиши он по‑русски, он бы, конечно, пользовался не каким‑то нейтральным пресным языком с вымученным школьно‑гладким синтаксисом и бескрылой, безликой лексикой, а всем арсеналом русских инверсий, речений, образов.

Можно сказать: «Да, судьба любит подшучивать над людьми ». Но короче, образней: «Да, все мы игрушки судьбы ».

Можно: «выпил чай одним глотком », а не лучше ли: залпом ? И об охоте лучше не убил , а уложил  зверя, и поднялась не стрельба , а пальба .

Скучно сказать о человеке хилом, слабосильном: он явно не в силах даже поднять такой мешок. Куда лучше: носильщик из него никакой (никудышный) . Скучно об озорниках: «Они хорошо себя вели» или «вдруг стали послушные», живей – были тише воды, ниже травы .

Вяло: «человек, который убежал», живее – беглец.

Женщина сильно исхудала; если перевести буквально, получится: «Ты только посмотри на себя, ты вся прямо прозрачная и все кости наружу ». Но переводчик, владеющий словом, пишет: «Смотри, как ты похудела, кожа да кости ! »

И стертое намеренно  заменит уже не столь частым нарочно  или еще более редким с умыслом . И помощь у него не просто придет , а подоспеет .

В резковатом, очень современном тексте молодой герой у такого переводчика скажет не «на это способны только чудаки », а чокнутые

Беглецы боялись, что их обнаружат. Тревога оказалась ложной, и вместо бесцветного «они не тебя искали » один говорит другому: они приходили не по твою душу .

Безлико, скучно было бы: герой так боялся появления полиции, так хотел скорее уехать отсюда, что не мог объяснить, что происходит. Информация точная, но разве это художественная литература? И как отрадно прочесть в детской книжке: «Джейми так боялся, что вот‑вот нагрянет  полиция, так ему не терпелось унести ноги , что он даже не мог объяснить, откуда такой переполох ». Все это по‑настоящему живо, естественно по‑русски.

А вот поистине ловкий ход, найденный одним переводчиком в случае не из самых простых. Бодрый восьмидесятилетний старик говорит семидесятилетнему: «Oh, my dear young (такой‑то)… I’m too old». По‑русски обращение «мой дорогой молодой  Икс или Игрек» прозвучало бы здесь только смешно, да еще мешает соседство «я слишком стар ». Первая находка переводчика: «Дорогой мой Икс, я слишком стар, не чета вам ». Но тут все‑таки есть небольшой просчет: «не чета» говорят обычно в значении «лучше». Естественно это прозвучало бы, скажем, при таком повороте: он еще молодец, не чета  иным дряхлым старцам. А здесь вернее: «Я слишком стар, не то что вы, молодежь ».

И главная находка здесь, думается, именно ход «рикошетом», «от противного ».

Этот прием выручает нередко. Вот пример совсем из другой книги. В подлиннике мальчишка abandoned his big‑brother attitude. Дословно этого не передашь, и не писать же: перестал держать себя как старший брат! А как ловко «вывернулся» переводчик: «перестал покрикивать на сестру, как на маленькую »!

Есть редакторы, которым подобные «перевертыши», как и любое отступление от буквы подлинника, кажутся вольностью . А меж тем это необходимая переводчику мера свободы.

О сильном, суровом человеке сказано: в какую‑то минуту il laissait sous sa rude écorce percer 1’ange qui avait vainçяu le dragon. Можно перевести: из грубой оболочки выступил ангел. Но для такого неожиданного поэтического образа, да и для самого слова percer это тяжеловесно и скучно. Ведь оно скорее значит пронизать  (случалось вам видеть, как сквозь крохотную дырочку в плотной завесе пробивается в темную комнату острый луч света?)

Можно (предлагали и такое) понять percer более узко и перевести: «из шелухи пробился росток – Человек»! Но ведь пробивающийся росток никак не связан с драконом, это совсем иной образ – да и не вышел образ, распался на части. Переводчик написал: «из грубой оболочки на миг просквозил ангел, победивший дракона». Посыпались возражения: так нельзя, так не говорят! И выручила ссылка на то, что уже существует, на памятные строчки Блока:

 

Из невозвратного далека

печальный ангел просквозит.

 

А вот еще головоломка. В начале «Письма заложнику» Сент‑Экзюпери есть образ: Лиссабон как мать – слабая, беззащитная, она верой в призрачное счастье пытается отвести от сына беду.

По‑французски Лиссабон женского рода. Но по‑русски… Не может же переводчик переименовать город, даже если это ему нужно позарез! И молодой переводчик в первой журнальной публикации выхода не нашел. Напечатано было так: «Лиссабон улыбался  несколько вымученной улыбкой; так улыбаются матери , не получающие известий с фронта от сына и пытающиеся спасти его своей верой: «Мой сын жив, раз я улыбаюсь…» "Посмотрите, как я счастлив  и спокоен, – говорил  Лиссабон, – и хорошо освещен …"…праздничный Лиссабон бросал  вызов Европе: "Можно ли делать меня мишенью… Ведь я так беззащитен !…"»

И образ пропал, он не убеждает. Ну, а как быть? Оказалось, вывернуться все‑таки можно: «И столица улыбалась через силуСтолица  Португалии словно говорила : "Смотрите, я так безмятежна, я такая мирная и светлая … Разве можно на меня напасть… я так беззащитна !"» Столица  есть поблизости и в оригинале – и вот там по‑русски без малейшего ущерба можно сказать Лиссабон .

Трудней было «выкрутиться» в «Маленьком принце». Вот появился прекрасный цветок , его нрав и поведение явно женские. По‑французски la fleur женского рода. Мужской род здесь, хоть убейте, невозможен! Но поначалу нельзя прямо назвать цветок розой, принц этого еще не знает. И снова выручила замена: неведомая гостья, красавица. В таких случаях необходимо как‑то схитрить, извернуться, чтобы сохранить главное.

Да простятся мне ссылки на личный опыт, но ведь себя редактируешь больше, чем кого‑либо другого, и чужую «кухню» не знаешь так подробно, до мелочей, до последней запятой. Такой опыт куда нагляднее отвлеченных рассуждений.

«Маленький принц» был переведен когда‑то залпом, «для себя», без всякой мысли о печати, но свет увидел и переиздавался не раз. И каждый раз к новому изданию я что‑то правлю, меняю, доделываю.

Что было бы с этой сказкой, если бы в переводе покорно, слово за словом, следовать подлиннику?

Начать с посвящения. Его пришлось бы перевести так:

«Прошу прощенья у детей за то, что я посвятил эту  книжку взрослому . У меня есть серьезное оправдание : на свете у меня нет лучшего друга, чем этот взрослый . У меня есть и другое оправдание: этот взрослый умеет все понять , даже и книги для детей. У меня есть и третье оправдание: этот взрослый  живет во Франции, ему там голодно и холодно. И ему очень нужно, чтобы его утешили. А если всех этих оправданий  недостаточно, я хочу посвятить эту  книжку ребенку, каким был когда‑то этот взрослый. Все взрослые  сначала были детьми (но мало кто из них об этом  помнит). Итак, я исправляю мое посвящение».

Прежде всего, слишком много отглагольных существительных, а значит, тяжело и казенно – отсюда мысль заменить прощенье  глаголом, убрать часть оправданий , которые – да еще вместе с обстоятельным «другое», «третье» – тоже утяжеляют текст, избавиться от некоторых инфинитивов (умеет понять , хочу посвятить ). Далее, по‑русски не принято чаще двух‑трех раз кряду повторять одно и то же слово: шесть раз взрослый  – утомительно и навязчиво; соседство друг и другое  не слишком удачно. И хочется избежать в коротком тексте восьми разных «это, этот», которые во французском неминуемы, необходимы, а по‑русски излишни и назойливы.

Вот что в конце концов получилось:

«Прошу детей простить меня за то, что я посвятил эту книжку взрослому. Скажу в оправдание: этот взрослый – мой самый лучший друг. И еще: он понимает все на свете, даже детские книжки. И, наконец, он живет во Франции, а там сейчас голодно и холодно. И он очень нуждается в утешении. Если же все это меня не оправдывает, я посвящу свою книжку тому мальчику, каким был когда‑то мой взрослый друг. Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит. Итак, я исправляю посвящение: Леону Верту, когда он был маленьким».

Из восьми «это » осталось четыре, из шести «взрослых » тоже четыре: по два в начале и в конце. И из четырех «оправданий» осталось только одно да глагол «оправдывает». Неточно? В подлиннике иначе? Да, но, право же, у переводчика тоже есть оправдание . Ибо, опустив или заменив несколько слов, которые в подлиннике звучат легко и просто, а по‑русски тяжеловесно и искусственно, он, думается, верней передал чувство и настроение.

По‑русски вышло бы длинно, коряво и непоэтично: «Мой рисунок изображал удава, переваривающего  слона» – естественней (тем более в рассказе о детстве): «Это был удав, который проглотил слона».

Буквально пришлось бы перевести: «Взрослые посоветовали мне бросить изображения удавов …», но в сказке лучше обойтись без этой конструкции: «не рисовать больше  удавов…»

«Круглыми от удивления  глазами я уставился на это видение » – формально все правильно, в подлиннике есть и apparition и des yeux tout ronds d’étonnement, можно при желании перевести даже «выпучив глаза от удивления». Но по‑русски это было бы слишком грубо, развязно. И стоило отойти от дословности, воспользоваться живым и естественным нашим оборотом: «Я во все глаза  смотрел на это необычайное явление».

Точно следуя форме, строю подлинника, пришлось бы писать: «Как ты думаешь, много этому барашку надо  травы?» А проще: «Много он ест травы?»

«Удобно, что подаренный тобой  ящик ночью может служить ему (барашку) домиком». В речи француза причастия и деепричастия легки, мимолетны, изящны, у них нет громоздких суффиксов и окончаний. А по‑русски? Станет ли ребенок, да еще в сказке, изъясняться причастиями? И снова все перестраиваешь: «Очень хорошо, что ты дал мне ящик, барашек будет там спать по ночам».

На предложение дать для барашка веревку и колышек, чтобы привязывать его на ночь, малыш отвечает: quelle drôle d’idée! Это ему не по душе, он почти оскорблен. Но не скажет же он: «Что за странная мысль!» А, допустим, «что за чепуха» для него слишком грубо.

И пытаешься передать настроение иначе:

«Маленький принц нахмурился :

– Привязывать? Для чего это

На каждом шагу надо было избавляться от лишних словечек, необязательных местоимений, связок, переходов:

 

Но для чего тебе, чтобы  твой барашек ел маленькие баобабы?

Но зачем твоему барашку есть.?

Иная работа может и подождать… Но когда речь идет о  баобабах, беды не миновать!

Но если дашь волю баобабам…

 

Слева все формально правильно и очень близко к подлиннику. В «правых» вариантах переводчик разрешил себе какую‑то степень свободы – и право же, по‑русски так чище, яснее, достоверней, а значит, ближе к подлиннику по существу .

Ça ne faitrien тоже поначалу переводилось буквально: это не имеет значения , это неважно. Для француза – живой разговорный оборот. Но, конечно, по‑русски естественней малышу сказать, что, если барашек и уйдет, «это ничего , ведь у меня там очень мало места».

И дальше дословно: куда он (барашек) пойдет? – неважно куда, прямо  (перед собой!)

Но разве не естественней, тем более для сказки, наше речение: «Мало ли куда ? Все прямо, прямо, куда глаза глядят ».

Такая мера вольности необходима, без нее все станет скучно и неубедительно, а значит, потеряется что‑то очень важное для подлинника. Ведь сам автор, пиши он по‑русски, уж наверно, выбирал бы не стертые ходячие слова, а живые, емкие.

В сценке с Королем сперва говорилось буквально: «Маленький принц оглянулся – нельзя ли где‑нибудь сесть, но великолепная горностаевая мантия покрывала всю планету. И он остался стоять, но при этом зевнул, потому что  очень устал». Все дословно, но по‑русски тяжеловесно. Понемногу догадываешься: а не правильней ли сказать это как бы от самого Принца, передать его мысль и ощущение? И пишешь с точки зрения формальной вольно, а по сути вернее: «Пришлось стоять, а он так устал… и вдруг он зевнул».

Король упрекает маленького гостя в нарушении этикета; вместо раннего буквального ответа: «Я не мог удержаться» – делаешь проще, по‑ребячьи: «Я нечаянно ».

Точно ростки тех самых баобабов, выпалываешь лишние, хоть и правильные слова:

«…у пьяниц двоится в глазах. И там, где на самом деле стоит  одна гора, географ отметит две», – говорит Географ.

А чуть дальше Принц ему возражает: «Но потухший вулкан может опять  проснуться».

Без этих стоит  и опять речь становится куда естественней, правдивей.

Стараешься отыскать взамен безличных, нейтральных слов, которые первыми подвертываются под руку, слова образные, более редкие: не достану  воды, а зачерпну , не армии бутылок, а полчища . Вместо «в тишине что‑то светится » – «тишина словно лучится … Я понял, почему лучится  песок». И в конце главки подхват – образ розы не сияет, а тоже лучится  в Маленьком принце.

Маленький принц спрашивает: qu’est‑ce que signifie (а что это значит) – почитать, приручать и так далее. Скучновато и для русского уха не очень по‑детски. Но первых редакторов смущало, что переводчик слишком отходит от текста, и пришлось остановиться на полпути: «А что такое  приручать?» Более поздний вариант, думается, достовернее для речи малыша: «А как это  – приручать?»

Объясняя, как же надо приручать, Лис говорит: «Ты с каждым днем сможешь  садиться немного ближе». И сначала в переводе сделано было со всей грамматической истовостью: «будешь садиться». А позже исправлено: «Но ты с каждым днем садись  немножко ближе». Ибо по‑русски эти вспомогательные словечки необязательны, без них прозрачней мысль и чувство, достоверней речь. И оплошностью было вначале: «…у моих охотников существует  такой обряд», – конечно же, просто есть !

Узнав, что на планетке Принца нет охотников, но нет и кур, Лис вздыхает: «Ничто  не совершенно». Но ведь наш зверь склонен пофилософствовать, отсюда с точки зрения буквалиста – вольность, а на самом деле – раскрыта суть  этого разочарованного вздоха: «Нет в мире совершенства».

Поначалу шли жаркие споры: Лис в сказке или Лиса ? Кое‑кто рассуждал наивно‑формалистически, ссылался на биографию самого Сент‑Экзюпери: мол, в его жизни была «другая женщина», а потому Лисица в сказке – соперница Розы.

Здесь спор уже не о слове, не о фразе, но о понимании всего образа. Даже больше: в известной мере о понимании всей сказки. Ее интонация, окраска, глубинный, внутренний смысл – все менялось почти так же, как меняется тон и смысл целого романа от того, насколько понят и раскрыт в переводе герой: только ли он жертва общества и обстоятельств или еще и их детище.

А понять и раскрыть смысл образа, смысл книги – право и обязанность переводчика.

Убеждена: биографическая справка о роли женщин в жизни Антуана де Сент‑Экзюпери пониманию «Маленького принца» не помогает и к делу не относится. Уж не говорю о сказочной традиции, начиная со знаменитого Рейнеке‑лиса, о том, что по‑французски le renard мужского рода. Но ведь в сказке Сент‑Экзюпери Лис прежде всего друг. Роза – любовь, Лис – дружба, и верный друг Лис учит Маленького принца верности, учит всегда чувствовать себя в ответе за любимую и за всех близких и любимых.

На сцене (многие годы в Драматическом театре им. К.С.Станиславского, потом в театре «Сфера») все это отлично, тончайшей паузой передавал артист И.Г.Козлов: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе… за твою розу».

И короткое молчание это, конечно, означает: да, и за меня, за друга, кому тоже нелегка будет разлука с тобою. Тон отнюдь не соперницы. А главное, пусть соперница сколь угодно благородна и самоотверженна – такое понимание упростило бы, сузило, обеднило философский и человеческий смысл сказки.

Пойти на поводу у приземленной, упрощенной трактовки очень легко. И вот что получилось бы.

При первой же встрече, услыхав, что Маленький принц родом не с Земли, а с крохотной далекой планетки, Лиса (в женском роде) окажется по‑дамски заинтригованной . В подлиннике le renard parus très intrigué, но о сказочном зверьке по‑русски вернее: он очень удивился .

На просьбу «приручи меня» Принц отвечает: Je veux bien; в отношениях светских это прозвучало бы как с удовольствием ; можно было по нечаянности написать охотно , и это двусмысленно перекликнулось бы с разговорами об охоте и охотниках. Принц отвечает коротко, серьезно: «Я бы рад ».

И вот настал час разлуки. Маленький принц жалеет огорченного Лиса. Но невозможно перевести буквально: Ах, я заплачу!

(Вообще во французской, в английской речи Ah и Oh звучат не так сильно, потому и встречаются чаще, по‑русски же выходит слишком сентиментально либо чересчур выспренно, впечатление получается обратное – читателю становится смешно.) И вздох убран в ремарку:

– Я буду плакать о тебе, – вздохнул Лис.

А дальше, особенно если сделать Лисицу (в женском роде), пойдут, пожалуй, сварливые взаимные попреки, некая семейная сцена:

– Ты сама виновата. Я не желал тебе зла (или, чуть менее буквально: я желал тебе только добра), но ты захотела , чтобы я тебя приручил… – Конечно. – Но теперь ты будешь плакать. – Конечно. – Вот ты ничего и не выиграла ! – Нет, выиграла

Да, в подлиннике gagner, но немыслимо передавать это буквально, одним из первых по словарю значений, получится душевная грубость. А ведь интонация совсем иная. И вернее идти «от противного»:

– Ты сам виноват… Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно , ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил.

– Да, конечно.

– Но ты будешь плакать.

– Да, конечно.

– Значит, тебе от этого плохо.

– Нет, мне хорошо

Приходилось распутывать и другие узелки.

В подлиннике дословно: «Твоя роза так дорога тебе потому, что ты терял (тратил, убивал)  на нее время »! До нашего восприятия это, хоть убейте, не доходит, и сначала сделано было обычным русским речением: потому, что ты отдавал ей всю душу. В общем естественно, но уж слишком стертый штамп. Да еще надо помнить о подхвате в главке о стрелочнике, где дети тоже «тратят все свое время» на тряпочную куклу. И очень не сразу отыскалось нечто, кажется, поближе к авторскому: потому что ты отдавал ей все свои дни .

И еще задача. На вопрос Принца: «А как это – приручать?» – Лис отвечает буквально: создавать связи, сréеr des liens, причем эти связи  в творчестве и философии Сент‑Экзюпери – одно из ключевых, важнейших слов, оно лейтмотивом проходит через книги, статьи, письма. Но в сказке связи  просто невозможны! Некоторые бурно протестовали против уз  – для них почему‑то узы  означали только узы рабства. Никакие ссылки на узы дружбы и любви, на Пушкина, Лермонтова, Герцена не помогали, пришлось в ранних вариантах делать: приручать значит привязывать к себе . Ключевое слово Сент‑Экса оказалось смазано. Позднее удалось восстановить узы . И тут пришла еще одна догадка.

В начале сказки Принц говорит: «Мне не надо слона в удаве, слон слишком большой, а удав слишком опасный, нарисуй барашка». И сперва как‑то так написалось: слоны  слишком большие , а удавы  слишком опасны . Но у автора не случайно единственное число. Ребенок не обобщает, для него существует только один, вот этот , слон и один, вот этот , удав. То же относится и к рассуждению о том, что значит приручать: не приручать  вообще, а как это приручить ? Не вообще создавать  – а именно сейчас, вот в этом, нынешнем случае создать  узы? Потом в сознании читателя оно само собою обобщится, но спрашивает Принц по‑детски – конкретно.

Сказка печальна, ведь она о разлуке. Сдержанно, но грустно говорит Летчик о своем маленьком друге: «Слишком больно вспоминать, и мне не легко об этом рассказывать». Не только фонетика не‑не  заставила поменять местами эти слова: при ином, не столь гладком порядке, они и звучат более отчетливой грустью: нелегко мне

Но и о звуках  тоже нельзя забывать. Если, к примеру, строка вдруг загудит и зажужжит: «Но тут же мужество  верну лось к нему », меняешь тут же  на тотчас .

Перед первой встречей со змеей Маленький принц не увидел в пустыне ни души и подумал, что залетел по ошибке не на Землю, а на какую‑то другую планету . Но тут (если переводить буквально) в песке шевельнулось колечко лунного цвета .

Как было избежать рифмы, которая вовсе ни к чему? Все перестановки казались нарочитыми. И не сразу нашлось решение: «…шевельнулось колечко цвета лунного луча ».

И так – строка за строкой, год за годом. Непременно тянет снова что‑то править, доделывать, шлифовать – что‑то малое, микроскопическое, для читателя, наверно, вовсе незаметное…

Ибо «нет в мире совершенства»…

 

Кто мы и зачем мы?

 

Быть может, кого‑то смутит, что добрая половина этой книги основана на материале перевода. Осмелюсь напомнить: не меньше половины всего, что мы читаем, перевод. Языком перевода говорят с нами Данте и Гёте, Шекспир и Стендаль.

А. Арго назвал свою книжку о переводе «Десятая муза». Но служители этой последней по счету музы в жизни любой страны занимают далеко не последнее место. Тем более в XX веке, когда наука, искусство, культура каждой страны все неудержимей выплескиваются за ее пределы.

Уже полтора века минуло с тех пор, как Пушкин памятно назвал переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». Они и поныне везут бесценный груз не только через границы языков и стран, но и через рубежи времени. Переводы великих произведений прошлого стареют, их неизбежно заменяют новые, более совершенные.

Лет сто‑полтораста назад переводили слишком вольно, порою просто фантазировали на тему и сюжет иностранного автора, вычеркивали, дописывали, перекраивали чужой быт и нравы на российский лад.

Таков был, к примеру, Диккенс в переводах знаменитого Иринарха Введенского. Назову еще трех женщин из семьи А. Блока – Бекетовых. Сам Блок сказал где‑то, что его бабушка переводила больше ста печатных листов в год!

Многие из тех переводчиков обладали богатым запасом незатертых слов, зачастую блистала находка на зависть, радовала ясная, свободно текущая фраза. Но то была еще наивная свобода, скорее вариации на тему подлинника. Нередки в ткани такого перевода и провесы и, главное, потери: что‑то бегло и не всегда верно пересказано, что‑то, подчас наиболее сложное и важное, пропало совсем.

По таким переводам настоящего Бальзака или Диккенса не представишь. И как бы возмутясь таким самоуправством, в начале 30‑х годов нашего века стали переводить с подчеркнутой, буквальной точностью. Сохраняли форму, букву подлинника – и начисто теряли душу живую. Повторялась трагедия пушкинского Сальери: нельзя музыку разъять на части – и не убить ее.

Мертвящую точность , буквализм опрокинуло в конце 30‑х годов новое, живое течение: переводчики научились добиваться верности  подлиннику, передавать его дух, самую суть.

Что это такое – современный реалистический перевод? Лучшие мастера его на деле доказывают: можно полностью сохранить стиль и манеру подлинника – и притом книгу будут читать и воспринимать так, как будто она создана на языке перевода. Как будто Бернс и Гейне, Бернард Шоу и Хемингуэй, Сервантес и Мопассан писали по‑русски.

Чтобы такого достичь, переводчику важно владеть в совершенстве своим  языком, – пожалуй, важнее, чем языком, с которого он переводит. Ибо сказанное на чужом языке надо понять и почувствовать, а на своем – еще и выразить, творчески воплотить, что подчас несравнимо труднее.

Так – в идеале.

Перед теми, кто читает его на родном языке, писатель отвечает сам. За переведенного автора в ответе переводчик. И если замысел автора и самый его облик искажены, если хорошая книга в переводе получилась скучной, а большой писатель – неи