Главная страница сайта dedovkgu.narod.ru

 

Страница специальности «Журналистика»

 

 

Дмитрий Соколов-Митрич

 

РЕАЛЬНЫЙ РЕПОРТЁР

почему нас этому не учат на журфаке?

 



Что все это значит

 

Академии художеств, как правило, выпускают посредственных художников. Литературные институты плодят энергичных эпигонов. Факультеты журналистики дают хорошее образование, но они не могут, да и не должны, научить главному – работать журналистом.

Невозможно научить профессионализму. Но можно рассказать, как достичь его самостоятельно.

Исходя именно из таких соображений, 24 июня 2008 года я сделал в своем ЖЖ‑блоге такую запись:

 

«С сегодняшнего дня начинаю вести здесь что‑то вроде вялотекущего мастер‑класса на тему "Что такое репортаж: и кто такое репортер?"

Буду делать это по мере возникновения в голове тех или иных профессиональных соображений, поскольку никакой стройной теории на этот счет у меня в голове нет и никогда не было.

Соображения будут появляться хаотично. Они могут касаться самых разных профессиональных аспектов – от стилистических и технических до моральных и аморальных. Они могут местами повторяться, а иногда даже друг другу противоречить. Ничего страшного.

Прошу не воспринимать эти соображения как образец для подражания.

Все это лишь результат моего опыта – в том виде, в каком он сложился в соответствии с моими личными данными. У кого‑то и данные и опыт могут быть другими, а значит, – и по‑другому сложится путь.

Чтение этих соображений может лишь способствовать тому, чтобы этот собственный путь скорее обрел какие‑то очертания».

 

С тех пор уже четыре года под тэгом «Мастер‑класс» я пишу свои профессиональные заметки и соображения. Сначала это занятие казалось мне легкомысленной забавой, но с каждым новым постом реакция аудитории становилось все более живой и заинтересованной. В конце концов, идея этой книги родилась самым естественным образом. Читатели в своих комментариях стали требовать, чтобы я объединил разрозненные заметки под обложкой книги и дал им возможность ее купить.

Одни аргументировали это так: «Ну почему всему этому не учат на журфаках?! Ваш мастер‑класс возбуждает во мне профессиональные амбиции и в то же время лишает многих подростковых иллюзий. Если бы эта книга вышла, я бы выдавал ее выпускникам нашего факультета вместе с дипломом».

Другие объясняли свой интерес так: «Вообще‑то, к журналистике я не имею никакого отношения, я по профессии художник, у меня собственное дизайнерское бюро. Но если бы такая книга вышла, я бы ее купил и поставил на видное место. Многие ваши «соображения» я даю читать своим подчиненным. Даже когда вы пишете о сугубо репортерских делах, эти слова актуальны для любой творческой профессии».

Были и такие комментарии: «Я мать двоих детей, вообще нигде не работаю и не собираюсь. Но мне почему‑то все равно интересно следить за этой рубрикой».

В результате я постарался сделать «Реального репортера» таким, чтобы в нем переплетались три начала:

1. Педагогическое. Пусть для кого‑то из студентов факультета журналистики эта книга будет просто «учебником будущей жизни».

2. Профессиональное. Настоящим специалистам всегда интересно слушать друг друга, даже если они специалисты в разных областях. Путь репортера мало чем отличается от других профессиональных ПУТЕЙ.

3. Литературное. Профессиональные соображения переплетаются в этой книге с репортажами, написанными мною на протяжении первого десятилетия двадцать первого века. Конечно, я это сделал для того, чтобы показать, как работают те или иные приемы, изложенные в моем «Мастер‑классе». Но это не единственная причина. Так получилось, что я стал свидетелем почти всех важнейший событий и явлений нулевых годов – от «Курска» до Кущевки, от исламского терроризма до государственного монополизма. И репортажи, опубликованные в этой книге, – это краткое содержание эпохи. Тем, кто постарше, будет невредно вспомнить все это, а кто помладше – узнать.

Ну что, начнем?

 

1. 2000 год, август

 

Страстная неделя

Вместе с подлодкой «Курск» утонула не честь армии и государства, а совесть нации

 

Мы приехали в Видяево в понедельник, вместе со ста тремя родственниками членов экипажа. Они прилетели в Мурманск спецрейсом. Тогда еще в них была жива надежда. Целую неделю мы видели, как эта надежда умирает. Мы чувствовали, что не имеем права здесь находиться, но и уехать не могли. Первые несколько дней нас ненавидели все, кто был в Видяево, – и родственники, и моряки, и просто жители поселка. За то, что их горе – это не наше горе. Отношение изменилось, когда мы стали, как они, когда профессионализм уступил настоящей скорби.

Тем тяжелее было для нас возвращение из Видяево в Мурманск. Вот таксисты спрашивают, не нужно ли нам в Североморск. За гарантированный проезд через КПП – второй счетчик. Вот уличный музыкант голосом Высоцкого гоняет «Спасите наши души!». Вот зарабатывают себе очки два немецких журналиста: выступая по НТВ, они врут на весь мир, что, кроме них и представителей государственного телевидения, на встрече родственников экипажа «Курска» с президентом России никого из журналистов не было. А вот уже наши журналисты наперебой говорят, что вместе с «Курском» утонули Путин, армия, совесть нации. Побывав там, в эпицентре трагедии, мы можем согласиться только с последним. С совестью нации в эти дни действительно были большие проблемы.

Они улыбаются

В Видяево мы попали самым естественным путем – официально, с разрешения начальника штаба Северного флота адмирала Моцака. Почему‑то мало кому из журналистов пришло в голову такое простое решение их проблемы, большинство искало какие‑то шпионские пути. В мурманском аэропорту, откуда мы должны были отправиться в гарнизон вместе с прилетевшими родственниками, нас посадили в микроавтобус. На заднем сиденье, плотно закрыв окно занавеской, сидела француженка из «Le Nouvel Observateur» («Нувель обсерватер»). На КПП ее прикрыл капитан второго ранга, ответственный за встречу родственников, но уже через час пребывания в Видяево ее замели фээсбэшники. Пробашляла француженка или не пробашляла, не знаю. Хочется верить, что капитан сделал это из бескорыстной любви к женщинам.

Еще вместе с нами ехали несколько молодых моряков и три человека, похожих на родственников. Две женщины и один мужчина. Сомневаться в их причастности к трагедии заставляло лишь одно обстоятельство – они улыбались. А когда нам пришлось толкать забарахливший автобус, женщины даже смеялись и радовались, как колхозницы в советских фильмах, возвращающиеся с битвы за урожай.

– Вы из Комитета солдатских матерей? – спросил я.

– Нет, мы родственники.

Вечером того же дня я познакомился с военными психологами из Санкт‑Петербургской военно‑медицинской академии. Профессор Вячеслав Шамрей, который работал с родными погибших еще на «Комсомольце», сказал мне, что эта искренняя улыбка на лице убитого горем человека называется неосознанной психологической защитой. В самолете, на котором родственники летели в Мурманск, был дядечка, который, войдя в салон, радовался как ребенок:

– Ну вот, хоть в самолете полетаю. А то сижу всю жизнь в своем Серпуховском районе, света белого не вижу!

Это значит, что дядечке было очень плохо.

– К Рузлеву Саше едем… Старшему мичману… Двадцать четыре года. Второй отсек.

После слова «отсек» женщины зарыдали.

– А это отец его, он здесь живет, тоже подводник, всю жизнь проплавал. Как зовут? Владимир Николаевич. Только вы его не спрашивайте ни о чем, пожалуйста.

Романтики, педанты, фанатики

Женщины едут из города Сасово Рязанской области. Услышав знакомое слово, к ним оборачивается молодой лейтенант:

– Я тоже из Рязани.

Но уже через несколько минут разговор земляков принимает другой оборот. Славе, так зовут молодого человека, приходится обороняться от потока жестоких обвинений, которыми родственницы напитались из телевизора. Женщины успокаиваются лишь минут через тридцать и даже извиняются. Судя по всему, на них подействовали не столько слова Славы, сколько его лицо. На нем можно было прочитать все признаки незаслуженно оскорбленного достоинства офицера – дергающийся подбородок, напряженные скулы, горящие глаза.

Слава – настоящий подводник. Романтик, педант, фанатик. Бледный лицом и волосом. Одетый с иголочки, несмотря на то что новую форму в срок уже давно не выдают. У него в казарме над кроватью строчки: «Пусть корабли не умирают никогда, / а лишь меняют облик свой. / Но в превращеньи забирают / привязанность сердец с собой». Ему тоже 24 года, как и погибшему Рузлеву. Высшее военно‑морское училище в Питере он закончил с отличием, у него было право выбора, и он сознательно пришел именно в этот гарнизон, где зарплата тысяча двести рублей, полярная ночь и беспредельное равнодушие защищаемой страны. Пока он был в училище, его в лицо и на страницах газет называли иждивенцем. А сейчас – фактически убийцей.

– В этот поход пошли лучшие. Я тоже рвался на «Курск», но меня не взяли…

Наш разговор со Славой оборвался, едва начавшись, потому что его настойчиво подозвали товарищи. Он возвращается и уже не отвечает на вопросы.

– Извините, но говорить с вами я не имею права. У нас таких, как вы, называют шакалами.

Бухта благополучия

У Дома офицеров уже ждала толпа – это те из родственников, кто добрался до Видяево своим ходом раньше. Ими уже полностью заселена скромная местная гостиница. Из сотни вновь прибывших 75 человек разместили у себя в квартирах жители гарнизона, остальных повезли на госпитальное судно «Свирь», пришвартовавшееся в бухте Арагуба, на том самом месте, где стояла лодка «Курск». Арагуба в переводе с финно‑угорского означает «бухта благополучия».

Там же, на «Свири», поселились сотрудники Центра медицины катастроф, мурманской «скорой помощи» и семеро военных психологов. Всего же в Видяево психологов было столько, что на каждого приходилось семеро родственников, а родственников собралось около четырехсот.

Это было в восьмом часу вечера, и очень многие уже слышали заявление адмирала Моцака о том, что на «Курске» все погибли. Начгарнизона Дубовой как мог утешал людей:

– Не говорил начштаба ничего подобного. Только что пресс‑служба дала опровержение.

Люди готовы были сойти с ума от непонимания.

Ужинать на «Свири» почти никто не пошел, все собрались в кают‑компании, чтобы посмотреть новости на ОРТ. Другие каналы на судне не ловились. Ольга Троян из Питера, у которой в пятом отсеке остался двадцатидевятилетний брат Олег, старший мичман, разговаривала со стариком Майнагашевым. У Маинагашева погиб внук, срочник, за несколько дней до дембеля.

– Я буду здесь до тех пор, пока мне его не дадут – живого или мертвого, – сказал Ольге старик. – Как я приеду к бабке без внука? Что я ей скажу? Буду ждать. Месяц, два – сколько надо.

Стрелки в телевизоре показали 2i: oo. Через несколько минут надежда умерла. Командующий флотом Попов сделал свое честное заявление. Как только телевизор сменил тему и начал про выборы в Чечне, все медленно встали и ушли. Как‑то так просто встали и ушли, как будто фильм интересный посмотрели. Только Ольга Троян сидела со своей дочерью. Долго сидела и ни на что не реагировала. Очнулась только тогда, когда телевизор снова сказал слово «погибший». Но на этот раз речь шла о том, что опознан последний погибший от взрыва в переходе на Пушкинской площади.

С этой минуты отец Аристарх, священник гарнизонной церкви Святителя Николая, стал молиться не о спасении, а за упокой.

В три ночи на «Свирь» приехали еще двадцать шесть родственников из Севастополя. Они уже все знали.

День Путина

Утром двадцать второго по громкой связи гоняли очень грустную песню начальника химической защиты Вячеслава Константинова, спетую им однажды на смотре гарнизонной самодеятельности. Запись была плохая, слов и даже голоса нельзя было разобрать, но все равно многие плакали. В кают‑компании стали появляться люди с поминальными стопками. Владимир Коровяков и Иветта Смогтий, муж и жена, рассказали мне, что о гибели «Курска» узнали по радио. Их Андрей служил на подлодке «Нижний Новгород», но вроде бы он недавно говорил, что его куда‑то перевели. Позвонили его жене Любе и узнали, что на «Курск» и что он в третьем отсеке.

Это было второе плавание Андрея, ему двадцать четыре года, и он только в прошлом году закончил учиться. Стать подводником решил, наслушавшись рассказов дяди, тоже подводника, у которого (роковое совпадение) в 89‑м году на «Комсомольце» погиб друг. Владимир, отец Андрея, тоже военный – майор в отставке, служил двадцать пять лет на Северном Кавказе. В 1992‑м был сокращен. Ни квартиры, ни прописки, ни даже прошлого: военный городок, где он служил, теперь разрушен. Вся надежда была на сына. Теперь нет надежды.

В этот день все ждали Путина. Хотя никто Путина не обещал, но все почему‑то все равно его ждали. В Видяево царила какая‑то мистическая уверенность, что он не может сегодня не приехать. Вернувшийся с утренней литургии отец Аристарх сказал мне, что да, приедет, и даже с патриархом. И что его, отца Аристарха, просят перед встречей поговорить с людьми, а то они разорвут президента на куски. Были отменены молебны на четырнадцать и восемнадцать часов, время шло, а президента все не было. После обеда на скромной белой «Волге», чтобы не раздражать людей, приехал вице‑премьер Клебанов с главкомом ВМФ Куроедовым. Их сопровождали мурманский губернатор и несколько адмиралов. Клебанов был бледен как смерть и кое‑как пролепетал, что спасательные работы никто не отменял, что всех достанем, что врут все телеканалы, кроме РТР, и пошел совещаться на второй этаж Дома офицеров. Куроедов и сопровождавшие его адмиралы задержались. Им приходилось прижимать к мундиру то одну, то другую рыдающую женщину.

Пока шло совещание, на площади перед Домом офицеров появилась депутат Госдумы с очень уместными именем и фамилией – ВераЛекарева. Вера Александровна попыталась направить эмоции в нужное русло и предложила джентльменский набор депутатских услуг: создать комиссию по контролю за всем, что происходит вокруг подлодки, и направить (не помню куда) депутатский запрос. Родственники долго не могли понять, о чем идет речь, а только выплескивали свои эмоции:

– Их надо спасать! Они там! Мы видим их! Они подают нам знаки!

Потом одно за другим стали появляться требования, с которыми депутата делегировали на второй этаж к совещающимся: отменить траур, поднять лодку, передавать новости из Баренцева моря каждые полчаса и в круглосуточном режиме, чтобы ночью не было страшно. Депутат возвращалась с одним и тем же ответом: сейчас они придут в зал и все вопросы решат. Мужчины в этом процессе не участвовали, они депутату не верили:

– Приехала зарабатывать политический капитал!

Наконец высокопоставленные гости спустились в зал. На вопросы отвечал в основном Куроедов, Клебанов проронил всего несколько слов. Но ненависть в зале накапливалась почему‑то именно в его адрес. Одна женщина несколько раз пыталась прорваться к вице‑премьеру, кричала, что задушит. У меня нет сомнений, что если бы не своевременные действия психологов, высокопоставленные гости пострадали бы физически. К середине встречи их называли сволочами каждые пять минут. От Клебанова с Куроедовым хотели только одного – чуда. Сделать так, чтобы лодка сама всплыла и на ней все были живы. Все доводы, почему невозможно проникнуть в седьмой и восьмой отсеки, почему нельзя сегодня же поднять лодку, почему нельзя хотя бы в течение недели достать трупы, убитый горем рассудок отказывался воспринимать.

– Скажите, кто решил, что все на лодке погибли? Фамилия, звание, должность! Мы подадим на него в суд за убийство наших сыновей!» – кричал один из отцов.

Он же знает из вчерашних новостей, что фамилия этого человека – Попов, что он командующий Северным флотом и один из немногих, кто нашел в себе мужество сказать людям правду. Но чтобы понять этих людей, надо слушать только их эмоции. Когда человеку больно, нет места логике. Куроедов пытался ее искать, поэтому зал заводился все больше и больше.

– Скажите нам правду, есть там еще кто живой или нет?! – взревел зал.

– А вы командующему флотом не поверили?

– Нет!

– Тогда я вам отвечу так: я до сих пор верю, что мой отец, который умер в 1991 году, жив.

Клебанов уехал. В машине его откачивали. После пяти часов в Доме офицеров появились работники ФСО со спаниелем, и к крыльцу начали приходить люди. Постепенно собрался весь поселок. К восьми часам, когда показался президентский кортеж, фээсошники успели сдружиться с толпой и по мере возможности выполняли функции сестер милосердия. Кортеж почему‑то проследовал мимо. Пошел дождь. Еще почти час люди ждали под дождем. Многие не выдерживали и уходили:

– Бессовестный человек! Надо было сразу сюда приезжать, а не отдыхать в Сочи. А теперь он нам не нужен.

Путин приехал в 21:15. Он вышел из микроавтобуса с тонированными стеклами вместе с женой командира экипажа Геннадия Лячина. Оказывается, этот час он провел у нее.

От толпы президента встретил старик, один из тех немногих родственников, которые пытались спиртным заглушить свое горе. Охрана, от которой он нервно отмахнулся, не посмела его задержать. «Как хотелось познакомиться с хорошим человеком», – отчаянно улыбнулся старик. Путин явно смутился. Он только кивал головой и не мог ничего ответить.

Когда толпа пронесла меня мимо охраны в зал, Путин уже был на сцене. Он сидел за столом с красным сукном. Потом к нему присоединились секретарь Совбеза Сергей Иванов, главком Куроедов и адмирал Попов. За три часа (а не шесть, как доложила кремлевская пресс‑служба) они не проронили ни слова. Ответы на все вопросы брал на себя Путин.

Немецкие журналисты, которые выступали по НТВ, имели полное право утверждать, что на этот раз с Путиным говорили далеко не как с отцом родным. Немецкие журналисты сравнивали эту встречу с победоносными выступлениями президента перед выборами. Если бы они присутствовали в этом зале, когда здесь выступали Клебанов и Куроедов, они бы поняли, что разговор зала с Путиным на самом деле прошел в «теплой, дружеской» обстановке. Люди спрашивали о том же, но, в отличие от своих предшественников на сцене Дома офицеров, президент не шел против эмоций. Он терпеливо отвечал на все вопросы, даже самые нелепые, даже когда они повторялись по третьему и четвертому разу. Охранники покорно носили из зала записки, и только раз, когда одна женщина завелась не на шутку, один из них попытался силой усадить ее в кресло, за что тут же получил публичный нагоняй от президента. На многие вопросы Путин отвечал: «Я об этом не знал» или: «Я понятия не имею, но специалисты, которым я доверяю, считают, что…» Сначала такие формулировки вызывали в зале ропот: ведь этот человек обещал отвечать за все. Но потом люди стали реагировать так: «По крайней мере, не врет».

Психологи, с которыми я этим вечером снова разговорился, посчитали выступление президента очень грамотным.

– Людей подкупила искренность – это во‑первых, – сказал профессор Шамрей. – А во‑вторых, главный удар взяли на себя Клебанов с Куроедовым. Я не знаю, было ли это запланировано, но, если бы встречи поменялись местами, могло бы быть и по‑другому.

Еще сыграло свою роль то, что президент приехал не с пустыми руками, а с мешком материальных компенсаций. Семье каждого погибшего – среднюю зарплату офицера за десять лет вперед и квартиру в Москве или Петербурге. Разговор о компенсациях отвлек людей от беды. Все стали внимательно слушать. Только подвыпивший старик, который встречал президента, время от времени вскакивал с места и кричал: «Непонятный разговор!» Но на него шикали. Некоторые вопросы были даже откровенно меркантильными. Родственники, которые были друг с другом в плохих отношениях, просили не одну квартиру, а две. Их президент остудил:

– Мы не можем на основании этой трагедии расселить весь гарнизон.

Разговор о деньгах прервал женский крик:

– Мы забыли о наших мальчиках! Люди, вы что, какие деньги! Мне не нужна квартира, мне нужен мой брат! Он там, я его во сне вижу!

Люди очнулись:

– Вы доверяете своим подчиненным?! Они же вам врут! Они специально убили наших мужчин, чтобы скрыть следы своего преступления!

Такой разговор шел еще долго, президент терпеливо выслушивал, потом сказал:

– Я верю академику Спасскому. Он говорит, что все погибли. Есть люди, которые не хотят слушать специалистов. Потому что сердце не дает.

День Путина был кульминацией трагедии в Видяево. Это был кризис. Уже вечером людям стало легче. Психологи мне сказали, что в ночь на двадцать третье спали все.

Призрак «Курска»

Утром по громкой связи родственников пригласили на экскурсию по подлодке «Воронеж». Эта лодка – один в один «Курск». Экскурсию провел лично заместитель командующего флотом по воспитательной работе Александр Дьяконов. Родных провели по всем отсекам, с первого по девятый. Они посидели в спасательной камере, в которой не удалось спастись подводникам, посидели каждый на том месте, где сидел их родственник, вылезли из злополучного люка девятого отсека. Лодка, которая по размерам равна многоподъездному девятиэтажному дому, поразила людей. В ней есть сауна, бассейн, циркулярный душ, большая кают‑компания с рыбками и попугайчиками. Родным погибших объяснили, почему взрыв не мог произойти оттого, что торпеда якобы застряла при выстреле, почему не так просто проникнуть в восьмой отсек и выбраться из девятого. Покинув «Воронеж», Мария Яковлевна Байгарина попросила у меня листок бумаги из блокнота и написала для музея подлодки:

«Убедились, что работают на лодках умные, влюбленные в свою работу люди, романтики.

Храни вас Бог, родные.

Желаю вам быть здоровыми, обласканными солнцем и правительством.

Мать своего сыночка Байгарина Мурата, капитана 3‑го ранга, который с первого класса мечтал о море. И оно его не отпустило от себя».

Эта неделя – страстная, поистине самая страшная, потому что страна не была готова подписаться под этими словами.

На последнюю пресс‑конференцию, которую я застал в Мурманске, пресс‑секретарь Владимир Навроцкий привел капитана второго ранга, офицера штаба Северного флота Владимира Гелетина. У него на «Курске» остался сын, капитан‑лейтенант Борис Гелетин. А незадолго до этого у Бориса Гелетина умер двухлетний сын, внук Владимира Ивановича. Офицер пришел к журналистам по своей инициативе. Он всю неделю провел в Баренцевом море, участвовал в спасательных работах. Он сказал, что готов поклясться памятью сына, что было сделано все возможное. Он говорил об этом долго, с трудом сдерживая слезы. В ответ он услышал гневное:

– Скажите, почему телевизионщикам не обеспечили картинку с места события?

– Не знаю… – отчаянно улыбнулся Владимир Гелетин. Упокой, Господи, души рабов твоих и спаси нас, грешных.

 

Профессиональные соображения

Первое соображение очень простое.

Писать репортажи нужно по утрам.

Да‑да, я тоже типа сова, но все равно – по утрам. С вечера можно написать начало – знаков тысячу‑полторы, а основное усилие лучше совершить с утра пораньше.

Написанные ночью репортажи получаются тяжелыми и вымученными. Кроме того, в это время суток человек подвержен излишней сентиментальности и склонен принимать за «особенности авторского стиля» много всякого такого, что на самом деле является банальной отсебятиной.

Так что будильник – лучший друг репортера.

Не надо никого жалеть.

Точнее, так – не надо пытаться сделать приятное кому бы то ни было из героев темы. Соображения типа: «Об этом я не буду писать, потому что человек может обидеться» или, наоборот: «Напишу‑ка я вот так, потому что человеку это может понравиться», очень сильно портят репортажи.

Это, конечно, не самоцель. Если что‑то естественно ложится в ткань сюжета – пусть ложится. Но выворачивать самому себе руки, желая кому‑то показаться добрым волшебником, – нив коем разе.

Причем это «не жалеть» относится не столько к отрицательным персонажам (тут и так все понятно), сколько к положительным. Большинство из «замечательных людей», про которых мне довелось писать, были страшно недовольны тем, какими они в этих репортажах получились. Они ожидали прочитать что‑нибудь типа: «Особенно хочется отметить заслуги такого‑то». А в тексте получился настоящий человек. Со всеми его морщинами, прыщами и бородавками. Но – человек положительный. Без прыщей и бородавок эта авторская оценка была бы неубедительной. Герою кажется, что он опозорен, а в редакцию идут отклики и звонки – «побольше пишите про таких героев».

Как правило, разгневанные хорошие люди первые два дня после публикации обрывают мне телефон. А я не беру трубку. Потому что знаю – будут обзываться. А вот на третий день беру. Потому что знаю – этим хорошим людям уже обзвонились друзья и родственники и выразили свое восхищение тем, какой он в этом тексте супермен. И хороший человек уже не будет обзываться. Ну разве что повздыхает для порядка.

Все думают, что искусство репортера – правильно отображать действительность.

На самом деле искусство репортера – правильно искажать действительность.

Реальность, которую вы видите на месте события, – это стихотворение на иностранном языке. Если вы его просто дословно переведете – получится подстрочник, который никто не будет читать.

Получится тупой снимок мыльницей, который будет представлять интерес только для семейного альбома.

Чтобы в точности передать читателю то, что вы видели и чувствовали, надо владеть «искусством косого взгляда». Видеть все не так. Лишь в этом случае реальность отобразится в точности.

Например, там, где читатель ждет от вас охов и ахов, потому что вы описываете нечто ужасное, надо подавить его подчеркнутой нейтральностью изложения – и тогда ужас действительно будет ужасом. Если же читатель ждет от вас последовательного изложения событий, можно выстроить эту последовательность в обратном порядке – от последнего дня к первому (см. «Возвращение в август»). Пусть у читателя закружится голова.

И так во всем.

Читатель – это вообще такая сволочь, которой надо все время ставить подножку и бить морду, чтобы он хоть что‑нибудь понял. Репортаж – это драка с читателем. С первых же строк – в табло и не давать опомниться ни на секунду. Как только он опомнится – тут же перестанет читать ваш текст.

Эмоция в репортаже должна быть предательской.

Вот что я имею в виду. Вы с читателем бежите вместе в одном направлении. Вы точно знаете, что впереди обрыв, а он не знает. Перед пропастью вы прибавляете скорость – читатель думает, что, раз вы ускоряетесь, значит, вам известно, что впереди хорошая прямая дорога. Но вот вы тормозите, а читатель с ходу летит в бездну. У него захватывает дух. Получилось! Это и есть правильная работа с эмоцией.

Никаких фраз типа «у меня зашевелились волосы на голове!», никаких «это было нечто невероятное!», никаких ахов и охов, как бы красиво они ни были выписаны. Все это – воровство эмоций у читателя. Авторский эксгибиционизм. Кричать должен он, а не вы. Потому что это читатель летит в бездну, а вы всего лишь стоите на краю.

Когда работаешь с эмоцией, читательские ожидания нужно самым наглым образом обманывать. Выражать эмоцию через контрэмоцию. Если читателю кажется, что сейчас автор начнет хихикать, надо сделать подчеркнуто серьезное выражение лица – получится еще смешнее. Если же он ждет, что сейчас автор будет плакать и ужасаться, надо выразить этот ужас через безразличие, как будто ничего ужасного и не случилось вовсе. Это пробьет его сильнее, чем заламывание рук и прочие дешевые жесты.

Пример из личного опыта. В моем репортаже о гибели «Курска» была сцена с родственниками погибших подводников. Они ехали в автобусе в гарнизон Видяево и почему‑то не плакали, а смеялись. Военные психологи объяснили мне, что это называется неосознанной психологической защитой. Если человек в такой ситуации смеется, значит, он дошел до крайней степени своего горя. Я постарался в одном абзаце передать этот ужас через этот смех. Надеюсь, получилось.

Для того чтобы писать хорошие репортажи, не обязательно хорошо уметь писать.

Репортаж – это прежде всего искусство композиции. Тут важно уметь выстраивать текст, а не писать его.

Можно написать репортаж подчеркнуто вымороженным языком, без всякой эквилибристики; это даже лучше – главное, чтобы текстом рулила осмысленная, сбалансированная композиция, отвечающая внутренней логике и скрытому ходу мысли. Если есть этот «маршрут текста», тогда все остальное может быть выстроено каким угодно парадоксальным образом – даже лучше, если парадоксальным. Подбор фактов, эпизодов, деталей, их притяжение, а еще лучше отталкивание – сами по себе должны производить такой искрящий эффект, чтобы не нужно было никакого «искусство письма».

Репортаж должен скорее быть похожим на киносценарий, чем на роман в миниатюре. Репортаж – это вообще не литература, как бы вам этого ни хотелось.

 

2. 2001 год, январь

 

Робинзоны

Что общего у Сталина, Косыгина и Марселя из Камеруна

 

В ста километрах от Твери, посреди огромного болота, протяженность берегов которого достигает трехсот километров, есть озеро Великое, а на нем – два острова. Здесь, в полной недосягаемости для внешнего мира, без дорог, без баб и электричества живут пятеро мужиков. Их жизнь – это реалити‑шоу, которое пропадает вдали от глаз большой публики. «Известия» решили хотя бы отчасти исправить эту несправедливость. Накануне Рождества мы заказали вертолет, взяли с собой всё для праздничного стола и живой сюрприз, о котором – чуть позже.

 

Появление героев

Как были сюда заброшены предки этих людей, теперь уже точно не скажет никто. Мне пришлось услышать две версии, которые сходятся только в одном – случилось это около трехсот лет назад и главную роль в этом эпизоде сыграл император Петр Первый.

– Он хотел основать здесь что‑то типа секретной военной базы для постройке кораблей, – рассказал мне сотрудник внешней разведки Владислав К., который иногда охотится в этих местах. – Место идеальное: ни один шпион не проберется, зато поблизости протекает Волга, а из озера Великое в нее течет речка Созь. Чтобы строить корабли, Петр и завез сюда людей, в основном каторжан. Но потом передумал и решил строить базу под Воронежем. А люди остались. Еще тридцать лет назад, когда я там впервые побывал, это были три деревни, в которых жило двести душ.

Владислав открывает карту:

– Вот, видите, они до сих пор обозначены: Петровское, Заречье и деревня Остров. Все вместе это называлось Петроозерье. У них там даже колхоз был, «Ильич» назывался.

– Вы будете смеяться, но эти мужики – шведы, – сразил меня своей версией Евгений Желязков, главный специалист авиапредприятия, чьими вертолетами добираются на эти острова не самые бедные охотники и рыболовы (другого пути без риска для жизни туда нет).

– Кто‑кто эти мужики?

– Потомки пленных шведов. Их селил сюда Петр Первый. Разумеется, шведского в них уже не осталось ничего – ни внешности, ни характера. Хотя… Когда прилетите, обратите внимание на Минея – Виктора Минеева. В нем что‑то скандинавское есть – голубые глаза, рыжеватые волосы.

– А мы тут им негра везем, – попытались мы, в свою очередь, шокировать Евгения Петровича и показали ему нашего Деда Мороза. Звали его Тафен Ванджи Марсель Клебер. Марсель, учащийся ординатуры Тверской медицинской академии, известен в регионе как человек, который полтора года назад пытался баллотироваться в мэры Твери. Попытка не удалась, но прецедент на российской политической арене был создан. Мы попросили его исполнить на островах роль Деда Мороза, и он любезно согласился.

– Негр – это нормально. Главное, баб не везите! Говорят, они от одного их присутствия дичают.

Перед самым взлетом Марсель показал пилоту горящую на табло надпись: «Отказ левого генератора». Пилот махнул рукой – дескать, фигня. Марсель одобрительно расхохотался. Мы взлетели. Надпись пропала.

Пейзаж за бортом вертолета достоин Чукотского полуострова: натуральная тундра. В то, что до Москвы всего лишь двести с небольшим километров, верилось с трудом. Петроозерье с высоты птичьего полета показалось большой деревней: по островам были разбросаны несколько десятков домов, как потом оказалось, брошенных. На одном острове на фоне снега нарисовались четыре человеческих фигурки, на другом – еще одна. Это потом мы узнали, что мужиков осталось пять. Летчики рассказывали, что в последний раз, когда они сюда летали, их было семеро. Поэтому первым делом мы спросили, где еще двое? Доложил человек, по описанию похожий на Минея:

– Это Зеловы, что ли? Генка сгорел в прошлом году. Печку перетопил. Говорил же я ему: «Ставь бревна вертикально: и тепла больше будет, и не угоришь». А он горизонтально ставил, вот и угорел. А Сашка замерз. На лодке его нашли. Поехал в деревню Спас за самогонкой, а тут мороз ударил, он и не доехал. У нас ведь жизнь тут какая? То дорога длинная, то работа тяжелая.

– Значит, пятеро?

– Да нет. Тошка Корюшкин с Нового года заспиртованный лежит – считай, не человек уже. Юрка Кузьмин ему каждое утро только голову от подушки за волосы поднимает, вливает сто грамм и обратно кладет. Какой из него герой.

Ну что ж, четверо так четверо.

Миней, почтальон с вилами

По паспорту – Виктор Васильевич Минеев. Кличку «Печкин» не получил лишь потому, что на островах ни у кого никогда не было телевизора и, похоже, уже не будет: два года назад приказала долго жить трансформаторная подстанция. Миней действительно похож на шведа, особенно если побрить, снять с головы строительный подшлемник и отнять вилы, с которыми он никогда не расстается, даже зимой.

Насчет небритости Миней ответил нам так:

– Когда праздник, то уж какое тут бритье. А праздник – всегда.

А насчет вил объяснил подробнее:

– Без вил я не почтальон, а название одно. Ближайшее почтовое отделение – в селе Сутоки. Туда пять часов идти на веслах по озеру и еще двенадцать километров по болотам, а там такой путь, что недавно, говорят, спортсмены из Твери пробовали идти, но повернули назад. И волки и медведи встречаются. Волков я не боюсь, им тут и без людей дичи хватает. А вот медведь – зверь мерзопакостный, от него нигде не спрятаться, одно спасение – вилы. Иной раз и нечисть попадается. Иду я тут на веслах мимо вон того мыса, из Сутоки возвращаюсь. И вижу: на мысу стоит лось не лось, антилопа не антилопа, а что‑то такое с рожками на четырех ногах, красивое такое и чувствую – женщина. Формы такие, женские. Я прохожу, ее не трогаю, а она как поскачет за мной, прямо по воде. Я – ходу, но вижу: догоняет. Ну, думаю, если лодку перевернет – все, разделает меня в воде как котенка. Схватился за вилы – в лоб ей целюсь. И тут она испугалась, отстала. Я отплыл подальше, а когда домой пришел, посмотрел на часы – час ночи. То есть это все ровно в полночь происходило…

Такие походы Виктор совершает каждый уик‑энд и получает за это 400 рублей в месяц. Письма на остров приходят редко, постоянный груз – это хлеб, водка и три газеты: районная «Родная земля» – для Юрки Кузьмина, «Тверские ведомости» – для себя и «СПИД‑инфо» – для Косыгина. Впрочем, про Косыгина я узнал не от Минея. На Косыгина лишнего здесь никто не скажет – боятся его.

Косыгин. Шериф и любовник

В отличие от Толи Кузьмина по кличке Сталин у Косыгина фамилия Косыгин настоящая. А с Минеем Александра Александровича объединяет лишь одно – он тоже «непьющий». Здесь так называют не того человека, который вообще не пьет алкоголя, а для которого водка – не главное. Косыгин, как и все в Петроозерье, – холостяк, но в отличие от остальных интерес для женщин еще представляет и поэтому отличается донжуанскими наклонностями. Миней как наиболее мобильный из жителей островов слышал о любовных похождениях Косыгина и в Сутоках, и в Спасе‑на‑Сози, и в Васильевских Мхах. Время от времени к Косыгину из Твери даже приезжает подруга. Еще Косыгин выполняет на островах роль шерифа. Со всеми конфликтными ситуациями идут к нему. Но, как это бывает свойственно гарантам законности и правопорядка, характер имеет тяжелый и в поведении непредсказуем.

– К нему в ближайшие дни лучше не идти, – посоветовал Миней. – Сан Саныч не в духе.

– А Сталин в духе?

– Сталин всегда не в духе. Но к нему идти можно.

Сталин. Директор гостиницы

Кличка приклеилась к Анатолию Петровичу Кузьмину после того, как его назвал Сталиным Миней при губернаторе Платове, когда последний прилетал на острова во время предвыборной кампании. Слово «Сталин» не несет для островитян никакого положительного заряда, и Кузьмин его полностью оправдывает своим скверным характером. Ведет он себя как Косыгин в квадрате, но если косыгинские заносы можно понять и простить за ту общественную нагрузку, которую он несет в качестве «разводящего», то Сталин никакой полезной роли в петроозерском социуме не играет, а любит лишь командовать по каждому поводу. Впрочем, вру: Кузьмин в своей пустой деревне по документам числится директором несуществующей гостиницы еще существующего охотхозяйства.

Мерзкому характеру Сталина в деревне склонны приписывать мистическое происхождение.

– Тут у нас церква раньше стояла, – рассказал Миней. – Ее разрушили в шестьдесят первом году, и не по указке сверху, а хулиганье по глупости разломало. С тех пор все, кто в этом участвовал, умерли не своей смертью. Один Сталин остался. Но ему тогда двенадцать лет было, видимо, потому ему от Бога послабление вышло – не смерть, а всего лишь самодурство. Может, оно и к лучшему, что он живет на отдельном острове. Мы тот остров Сталинградом зовем. Будь Кузьмин поближе к обществу, еще довел бы кого‑нибудь до греха.

В нашем присутствии сталинская сущность Анатолия Петровича проявлялась лишь тогда, когда паузы между стопками затягивались. После каждых пятидесяти грамм он удовлетворенно замолкал и улыбался. А на прощание даже попытался сделать Марселю комплимент:

– Брат. Ну вылитый Юрка. Как пришли – все мучаюсь, на кого же он похож. А теперь понял – на брата Юрку.

Тут Марсель понял страшную вещь. Какую – чуть позже. Сначала о Юрке.

Юрка‑Налей и фиолетовая лошадь

Юрка – это тот самый, который каждое утро вливает бесчувственному Толику Корюшкину в рот сто грамм. Нежное отношение к потерявшему человеческий облик собрату продиктовано, наверное, потребностью видеть перед собой того, кто еще хуже тебя. Для людей сторонних Юрка – самая большая загадка этих островов. Сторонним непонятно, как человек, который не имеет никаких финансовых источников существования, пьет так, как будто водку из озера черпает. На самом деле все просто. Юрке просто феноменально везет. Благодаря его везению, между прочим, на островах и Новый год‑то состоялся.

– Это за неделю случилось. Приехало семь «Буранов» из Москвы. Как они доползли‑то, не знаю: до того один пытался сюда на «Буране» прийти, так утопил его и сам еле жив остался. А эти пришли. Миней в тот момент на рыбе был, а я клюкву перебирал – не все же пьем‑то. А они – прямо к тому месту, где церква была. Прибегаю, гляжу – среди них поп. Он прямо на колени упал перед фундаментом и ну снег целовать. А его друзья мне говорят: «Козлы вы, что церковь разрушили». Но на «Буране» прокатиться дали. А на прощание, честное слово, тысячу рублей отвалили. Просто так. Я пошел в Сутоки, шестнадцать бутылок купил и Новый год ребятам устроил. Вчера последнюю допили.

– И что теперь делать будешь?

– А я перед Новым годом брагу заварил. Получится брага.

– Да, на этот раз получится, – кивнул Миней. – Было что пить, так что он ее не трогал. А то он обычно заведет брагу, а терпения выдержать не хватает. Чуть забродит – он ее и выпивает. Прямо стоит и ждет, когда пузыри первые пойдут, тут же – хрясь!

– Точно, – рассмеялся Юрка. – Хрясь!

– А когда брага кончится, он вспомнит страшное слово – «налей». Мы этого слова как огня боимся, когда Юрка его произносит. А ты знаешь, что у него корова есть? Ты спроси у этой коровы, как она жива‑то еще. Она тебе ответит: «Дядя Миней меня спасает». Юрка пьет, а я его корову спасаю. Вот быка он недавно зарезал, бык отмучился. А еще у него Башмак есть, лошадь фиолетовой масти. Ее так прозвали, потому что скачет она, как‑то пришлепывая. Но на нее у меня времени уже не всегда хватает. Удивительно, как у такого человека столько скотины. Ни у кого столько скотины нет.

Впрочем, побывав у Юрки в гостях, мы поняли, что Башмак и корова живут не в пример лучше хозяина. Их хоть Миней кормит, а Юрка последний раз закусывал в Новый год и печь топил тогда же. И дело даже не в том, что дров ему не хватает или лень:

– Понимаешь, если я истоплю печь, запах дома противный становится, вся грязь расцветает. А так морозцем придавит – и вроде ничего.

Описывать Юркино жилище не представляется возможным. Единственный элемент убранства, который не нарушает норм антисанитарии, – это портрет Ленина. В тот момент на дворе было минус три. Сейчас, когда я пишу эти строки, ударили морозы до двадцати. Я понимаю, что Юрка все‑таки затопил печь, и мне страшно представить, какая же там сейчас вонь.

Что понял Марсель

Марсель не обиделся, когда Сталин обозвал его братом. Даже когда познакомился поближе со Сталиным‑младшим. Но с того момента он как‑то напрягся. По всему было видно, что его терзает какая‑то догадка.

– Слушай, Дим, мне кажется, они не секут насчет цвета кожи.

– В смысле?

– Они не замечают, что я черный.

– Из вежливости, наверное.

– Не‑е. Здесь не то. Ты слышал, он же меня братом назвал.

Мы решили провести следственный эксперимент. Марсель достал из паспорта фотографию своей камерунской семьи и показал ее Юрке:

– Вот это моя мать. Она сама с Украины, но вышла замуж и уехала жить к отцу в Оренбург. Это моя сестра, она уже десять лет в Твери живет. А это дедушка, он из оренбургских казаков.

Юрка послушно кивал головой. А вот дядя Миней напрягся:

– Ты, брат, что‑то заливаешь! Я же в Сутоках все же телевизор иногда смотрю, про Африку знаю.

Пришлось ему рассказать про суть нашего эксперимента. Миней рассмеялся:

– С Юркой это бесполезно. Он и людей‑то, кроме нас, не видел. Он думает, что так и надо: у кого‑то черные волосы, у кого‑то – лицо. А когда напьется, он и розовых видит, и голубых, и в желтый крестик. А ты сам‑то из каких африканских казаков будешь?

– Из камерунских.

– А, знаю. Там футболисты хорошие. А ты вот скажи мне, там, в Камеруне, хуже нашего живут?

– Бывает, и хуже. У нас есть такое племя – пигмеи, так они не то что за бутылку, а за коробок соли полслона отдадут.

– А пьют они больше Юрки?

– Они вообще не пьют.

– А почему же плохо живут?

– Потому что не работают. Фигней страдают.

– И не работают, и не пьют? Что‑то я этого не понимаю. У нас человек либо пьет, либо работает. Другого не бывает.

– А у нас бывает. Камерунские казаки – люди загадочные. Я этим летом ездил туда после десяти лет разлуки. У меня двоюродная сестра замуж выходила, с регистратором договорились на час дня. Денег ему заплатили. А он пришел в шесть вечера. Не пьяный, ничего – просто опоздал на пять часов. И никто не обиделся. Это нормально.

– Человек не пить и не работать не может, – поддержал Минея Юрка. – Он тогда деградирует.

– Ну иногда бывает, и у нас выпивают. Вот в Твери одно время продавали «русские йогурты» – сто грамм в упаковке. В Камеруне есть почти то же самое, только называется не йогурт, a condom (Марсель употребил более понятное островитянам слово). Это дешевый виски, ну самогон, в такой маленькой упаковочке, как шампунь одноразовый. У нас их водители маршрутных такси очень любят. Два кондома засадил – и баранка сама крутится.

– А у вас там Бог есть? – поинтересовался Миней.

– У нас там духи есть. И им приписывают все, что происходит. Вот, например, почему у вас в деревне плохо живется? У нас сказали бы так: «Это все ваш Сталин виноват. Сталин – это злой дух, и от него на островах жизни нету».

– Ты знаешь, Марсель, а ведь так оно и есть. Я давно что‑то такое подозреваю. У нас ведь, когда Сталин пьяный и довольный, и рыба в сеть идет. А когда трезвый и злой, он своей злобой и рыбу от сетей отгоняет. Точно, дух. Надо будет с ним на эту тему поговорить как следует.

Когда мы уже сидели в вертолете и нервно посматривали на светящуюся надпись «Отказ левого генератора», Марсель прокричал мне в ухо:

– Здесь я наконец понял одно русское выражение!

– Какое?

– Здравствуй, ж…, Новый год! Вот какое! Мы взлетели. Надпись погасла.

 

Профессиональные соображения

Кирпич – это не размер текста, а его состояние.

Репортаж может быть большим (в разумных пределах), но читаться на одном дыхании. А может быть на четверть полосы – и уже кирпичом.

Мой первый начальник Александр Голубев, который сейчас работает в «Коммерсанте», вместо слова «заметка» иногда употреблял слово «песня»: «Ну что, когда песню напишешь?» В его шутке была доля истины. Чтобы не стать кирпичом, репортаж действительно должен быть похож на песню, в которой припев читается между строк, а текстовая масса разбита на куплеты.

Чем сложнее сюжет, тем лучше будет, если вы раздробите его на небольшие перегоны. У каждого из них будет свое смысловое начало и завершение, но в то же время каждый такой перегон дает очередной импульс всему тексту. Так будет легче и писать репортаж, и его читать. Он станет похожим на извилистую дорогу, ехать по которой гораздо интереснее, чем по прямой. До конца пути сохраняется интрига – а что там, за поворотом? Если этой интриги не получается, значит, у вас выходит кирпич.

Вещь банальная, но очень важная: если вы хотите СТАТЬ репортером – у вас, скорее всего, ничего не получится. Надо хотеть СТАНОВИТЬСЯ репортером – тогда шансы есть.

В первые лет пять карьеры свое творческое самолюбие следует засунуть как можно глубже. А когда придет время его вынимать, вы уже поймете, что можно обойтись и вовсе без творческого самолюбия.

Не надо злоупотреблять диктофоном.

Это не только затягивает подготовку текста, но и способствует тому, что репортаж становится перегруженным второстепенными деталями. Процесс расшифровки диктофонных записей так погружает в тему, что каждая фигня кажется архиважной.

Я пользуюсь диктофоном лишь в трех случаях.

1. Когда тема конфликтная и нужно иметь подтверждение слов собеседника.

2. Когда собеседник, выдавая важную информацию, говорит очень быстро, а заставить его говорить медленнее не представляется возможным.

3. Если речь собеседника настолько колоритна, что зафиксировать ее другими средствами просто нереально.

Во всех остальных случаях вполне можно обойтись блокнотом или даже собственной памятью. А иногда это просто необходимо: многим людям свойственно раскрепощаться, когда они видят, что их слова никак не фиксируются.

Отправляясь в командировку, не стоит заранее становиться экспертом в той теме, по которой предстоит работать. Это сделает вас невосприимчивым к деталям (в лучшем случае) или предвзятым (в худшем). Оставьте себе пространство для удивления и неожиданных открытий. Оптимальная степень первичного погружения должна быть такой, чтобы не испытывать на месте чувство дезориентации – не более того. Если переборщить, то репортаж получится сухим. Если, наоборот, на этой стадии недоработать, вас на месте могут легко ввести в заблуждение. Короче, не надо бояться быть дураком. Главное – чтобы не полным.

Знаете, чем отличается очень хороший репортаж от просто неплохого репортажа?

Очень хороший репортаж похож на самолет. В нем тоже нет ничего лишнего. Поэтому он летает.

Ничто так не портит репортаж, как этот смысловой целлюлит. Надо уметь уничтожать собственный текст. Даже получать от этого удовольствие. На самом деле процесс написания репортажа начинается не тогда, когда ты с выпученными глазами гонишь текстовую массу, а когда спустя некоторое время начинаешь сбрасывать балласт. Как только твое произведение становится легче воздуха – оно готово, можно сдавать.

Еще у репортажа должен быть «профиль крыла». Но об этом – в следующем соображении.

Как известно, самолет не полетит, если в результате разгона давление снизу не окажется сильнее давления сверху. Можно развить сколь угодно бешеную скорость, но, если корпус аэролайнера не обладает правильной аэродинамической конструкцией, отрыва от земли не произойдет и самолет в небо не втянется.

Профилем крыла репортажа может быть что угодно. Неожиданный угол зрения, ярко выраженное доминирующее настроение, смелое и удачное композиционное решение, сильный сквозной образ… А вот фактура сама по себе профилем крыла быть не может. Фактура – это скорость. Какой бы сенсационной она ни была, если в репортаже нет ничего, кроме фактуры, – он так и будет гонять туда‑сюда по взлетке, пока пассажиры не потребуют трап.

Наличие профиля крыла читатель должен почувствовать в первые тридцать секунд чтения. На взлете. Как только это произошло – он уже никуда не денется, шасси убраны.

 

3. 2002 год, июль

 

Поза Ку

Как проводят остаток своей жизни осужденные террористы

 

Полгода назад был вынесен приговор чеченскому бандиту Салману Радуеву. Приговор, оставленный без изменений Коллегией Верховного суда, вступил в силу. Сейчас Радуев этапируется в город Солъ‑Илецк Оренбургской области, в колонию ЮК‑25/6, где уже отбывают пожизненное наказание пятеро террористов, в числе которых Салаутдин Темирбулатов по кличке «Тракторист». Этот репортаж – попытка сделать наказание, которое несут террористы, публичным. Как в Средневековье, как в современной Америке. И пусть это не смертная казнь, но общество имеет право увидеть, что эти люди наказаны и как именно они наказаны.

Черный дельфин

Проходя мимо административного здания колонии, можно подумать, что в небольшом городке Соль‑Илецке есть дельфинарий: перед крыльцом застыли в прыжке два чугунных черных дельфина в человеческий рост. Выглядит зловеще и непонятно. При чем тут дельфины?

Еще в восьмидесятых, когда здесь располагалась колония особого режима для туберкулезных больных, один зэк‑умелец сделал два фонтанчика в виде черных дельфинчиков. Они до сих пор стоят на режимной территории. Эти не так зловещи, как те два новодела, что стоят на свободе. Но впечатление – как железом по стеклу. Дельфинчики черные, а шарики, на которых они стоят, – красные. Курортный стиль.

– Название прижилось по аналогии с «Белым лебедем», – рассказал мне начальник колонии Рафис Абдюшев. – Так называется колония в Соликамске Пермской области, где теперь тоже открылся участок для ПЛС – пожизненного лишения свободы. Мы ездили туда опыт перенимать.

– А смысл‑то какой в этом дельфине?

– С тех пор как мы тоже стали колонией для ПЛС, смысл появился. Черный дельфин – это осужденный, который ныряет сюда к нам и не выныривает. Еще люди говорят, что у нас здесь все осужденные живут в позе черного дельфина. Иногда эту позу называют по‑другому – Ку.

– Это как в фильме «Кин‑дза‑дза»?

– Хуже.

Ништяк

В «Черном дельфине» живет полковник армии Дудаева Салаутдин Темирбулатов по кличке «Тракторист». На соседнем этаже – два организатора взрыва дома в Буйнакске 4 сентября 1999 года, в результате которого погибли пятьдесят восемь человек, Алисултан Салихов и Пса Зайнутдинов. В той же камере Тамерлан Алиев с Зубайру Муртузалиевым, они осуждены за пособничество организаторам теракта в Махачкале на улице Пархоменко 4 сентября 1998 года, унесшего жизни восемнадцати человек. Их соседи по колонии – осужденный Рыльков, на счету которого тридцать семь изнасилований и четыре убийства, осужденный Буханкин, который считает себя учеником Чикатило, некто Николаев и Маслич, осужденные за каннибализм. И еще пятьсот сорок осужденных.

– Каждую новую партию осужденных мы встречаем так, – рассказал замполит Алексей Викторович Трибушной. – Они с завязанными глазами проходят сквозь строй собак на поводке, которые лают у них над самым ухом. От автозака до самой камеры. Осужденные не знают, что собаки на поводке, поэтому ожидают расправы в любой момент. После этой процедуры они уже в таком состоянии, что применять резиновые дубинки и «черемуху» почти не приходится. Но все равно, попав сюда, каждый осужденный проходит пятнадцатидневный воспитательный период.

– Учите «резиновой азбуке»?

– Редко. Это первые этапы в 2000 году приходилось воспитывать по полной программе. Люди еще не совсем понимали, что такое пожизненное лишение свободы. Тот же Темирбулатов сначала по‑русски не понимал. Мы звоним начальнику областного УИНа Александру Гнездилову: «Товарищ генерал, он по‑русски не понимает!» – «Как не понимает, чтобы завтра к утру понимал!» Через два часа перезваниваем: «Товарищ генерал, все в порядке, уже спряжения проходим». Теперь вновь прибывшие просто вливаются в сложившуюся систему и не рыпаются. Эти пятнадцать дней им нужны лишь для того, чтобы выучить все рапорты и научиться принимать позу Ку.

Мы поднялись на третий этаж тюремного корпуса еще екатерининской постройки. Когда‑то здесь сидели «боевики» Пугачева, работавшие на местных соляных приисках. Я заглянул в глазок камеры. Осужденные в черных робах с полосками на брючинах, рукавах и шапочках сидели по два – четыре человека в камере. Вернее, не сидели, а ходили из угла в угол – три шага туда, три обратно. Некоторые бегали. Многие драили унитазы или мыли полы – от скуки здесь это делают по три‑четыре раза на дню. Я прошел по коридору в обе стороны и глянул в каждый глазок – одно и то же. Замполит громыхнул засовом, и осужденные в глазке, как током ударенные, метнулись к стенам.

– Чего это они?

– Когда дверь откроется, все уже должны стоять в позе Ку.

Дверь отворилась, за ней – решетка от пола до потолка.

Справа и слева у стен замерли люди. Если хотите понять, что такое поза Ку, встаньте лицом к стене так, чтобы можно было до нее дотянуться рукой. Ноги раза в два шире плеч. Теперь согнитесь так, чтобы упереться в стену не лбом, а затылком. Поднимите руки за спиной вверх, насколько это возможно, и растопырьте пальцы. Это еще не все. Закройте глаза и откройте рот. Теперь все.

– А зачем открывать рот? – спросил я замполита.

– Во рту можно спрятать что‑нибудь острое. Вы не думайте, что это мы придумали для забавы. Тут все инструкции кровью написаны. Пожизненно осужденный – самый опасный осужденный. Знаете, есть слово такое – «ништяк». Это когда ничто не страшно. Смертной казни нет, а что бы ты ни сделал, хуже пожизненного тебе уже не дадут.

Эти вопрос и ответ были потом. Потому что сразу после открытия двери один из осужденных метнулся на середину комнаты, согнулся перед нами в позе Ку и затараторил очень громким и очень счастливым голосом:

– Здравия желаю, гражданин начальник!!! Докладывает дежурный по камере осужденный Свиридов!!!

Далее без запинки последовали полный список статей, по которым Свиридов осужден за разбойное нападение, умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, кражу в составе организованной группы и вовлечение несовершеннолетнего в преступную деятельность, информация о том, какой суд и когда вынес приговор, решения по кассационным жалобам. И все это – без единой запинки и с тремя восклицательными знаками.

– Вопросы, жалобы, заявления есть?

– Никак нет, гражданин начальник!!!

– На исходную. Второй.

Первый прилип затылком к стенке, второй метнулся на середину.

– Есть, гражданин начальник!!! Здравия желаю, гражданин начальник!!! Докладывает осужденный Барбарян!!!

Из дальнейшего следовало, что Барбарян сидит за убийство четырех человек.

– На исходную. Третий.

– Есть, гражданин начальник!!! Здравия желаю, гражданин начальник!!!

Последний рапорт длился особенно долго. Одно только перечисление статей заняло полминуты: 102‑я, 317_я, 206‑я, 126‑я, 222‑я, 109‑я, 118‑я, 119‑я, 325‑я…

Дослушав рапорт, замполит закрыл дверь и включил в ней свет. Вся камера разом:

– Спа‑асибо, гражданин начальник!!!

Замполит выключил свет:

– Спа‑асибо, гражданин начальник!!!

– Пост номер пятнадцать, вопросы, жалобы, заявления есть?

Небольшая пауза, и стройный рев из всех камер сразу:

– Никак нет, гражданин начальник!!!

Если бы замполит мне не сказал, я бы никогда не догадался, что третий рапорт произнес Темирбулатов по кличке «Тракторист». В позе Ку все люди одинаковые.

Камера 141

На другом этаже, в специальной коридорной клетке, нас уже ждали Алисултан Салихов и Иса Заинутдинов, осужденные за взрыв дома в Буйнакске. В профиль с открытым ртом они были похожи на рыбу, выброшенную на песок. В той же самой позе их отконвоировали в камеру для разговора, посадили на вмонтированную в бетон табуретку и пристегнули наручниками к специальному ушку. Опять доклад и приказ открыть глаза. Алисултан Салихов наконец стал похож на человека, а не на робота, но глаза как шальные бегали мимо меня.

– Чего это он?

– Им запрещается смотреть в глаза. Чтобы лиц не запоминали.

Салихов и Зайнутдинов получили пожизненное за организацию взрыва дома в Буйнакске в сентябре 1999 года. Это был первый из серии чудовищных терактов, после которых в Чечне возобновилась контртеррористическая операция. Под руинами погибло пятьдесят восемь человек. Салихов лично подогнал грузовик, начиненный взрывчаткой, к дому на улице Леваневского. Своей вины он не признает до сих пор.

– Я занимался частным извозом. Старший брат позвонил мне, сказал, что у него поломалась машина и чтобы я приехал – помог. Я отвез машину туда, куда он сказал, но то, что в ней взрывчатка, я не знал!

– Вы чувствуете раскаяние?

– Какое может быть раскаяние, если я не считаю себя виновным?

– Ваши отношения с сокамерниками как складываются?

– Нормально. Они там все по той же статье сидят.

– Читаете что‑нибудь?

– Сейчас читаю Коран. А до этого православные газеты читал.

– А как это вы – и то и другое?

– Чтобы знать. Все должен знать человек.

– Религиозный обряд совершаете?

– Пять раз в день.

Пса Зайнутдинов – почти старик, хотя, когда он был в розыске, среди его примет было и «атлетическое телосложение». По‑русски он говорит пока неважно, но рапорт уже произносит без акцента. Виновным себя тоже не считает.

– Это все политика. Нашим властям мешали религиозные люди. Мешали их коррупции, их бизнесу. И чтобы расправиться с ними, чиновники не побрезговали взорвать. А я просто в долги залез, нужно было машину продать. Я же не знал, для чего она нужна.

– Ваши первые впечатления об этом учреждении? В таких строгих условиях можно ли вообще остаться человеком?

– Я вам так скажу: я на этапе встречал людей, которые убили три, четыре, пять человек. За деньги. Этих людей уже человеком не сделаешь. В нашей камере мы этого человека не убили. У нас люди спокойные, хорошие, нормальные люди.

– На что вы надеетесь?

– На Всевышнего. И еще у меня есть надежда, что когда‑нибудь уйдет эта власть. Год, два, три – и уйдет. Брежнев ушел, Путин уйдет, другой уйдет.

Читаю личные дела, и сомнения в их невиновности рассеиваются. На суде Зайнутдинов признал, что его сын Магомедрасул работал у Хаттаба и что он поехал навестить его в Чечню и там познакомился с Салиховым, постоянным посетителем ваххабитской мечети на улице Пирогова в Буйнакске. Следствие установило, что, возвращаясь от Хаттаба, они раздобыли две машины для теракта (второй грузовик, припаркованный у другого дома, не взорвался по чистой случайности). Потом Салихов сам припарковал грузовик в нужном месте, а после взрыва оба уехали в Грозный к Хаттабу. Там они долгое время носили оружие, но утверждают, что ни разу не выстрелили. Затем Хаттаб сделал им поддельные паспорта и попытался переправить в Азербайджан. Зайнутдинова задержали в Махачкале, Салихова – в Баку.

Теперь они сидят в камере 141. Там же – главный уполномоченный Пенсионного фонда по Буйнакскому району Тамерлан Алиев и подполковник милиции Зубайру Муртузалиев, организаторы покушения на мэра Махачкалы Сайда Амирова, в результате которого погибли восемнадцать человек. Первые двое здесь всего три недели, вторые – полтора месяца. Алиев и Муртузалиев, конечно, тоже невиновные. Особенно натурально получается быть невиновным у Алиева. Он человек с высшим экономическим образованием, располагает к себе.

После перерыва на обед (гороховый суп, картофель, соевое мясо) привели Темирбулатова. С ним разговаривать было интереснее, потому что говорить о своей невиновности у него не получалось. Все помнят видеозапись, на которой он выстрелом в затылок укладывает на землю российского солдата.

Механизатор

– Темирбулатов, желаете ли вы говорить с прессой, позволяете ли себя фотографировать? – спросил замполит, когда Тракторист, пристегнутый наручниками к табуретке, открыл глаза.

– Гражданин начальник, – голос Темирбулатова был сиплый и плачущий. По сравнению с тем, кого мы видели на видеозаписи расстрелов солдат, он казался вдвое меньше. – Спасибо вам, гражданин начальник, что спросили. На вопросы я смогу – отвечу. Снимать желательно я не согласен. Потому что… Могу я ответить, почему?

– Можете.

– Двадцатого марта 2000 года фотокорреспонденты с меня сделали то, что не бывало со мной никогда. Они с меня, как сказать, Деда Мороза сделали. Спасибо вам, гражданин начальник.

– Что значит Деда Мороза? Монтаж? – не понял я.

– Нет, просто из меня сделали клоуна. Ведь если справедливо ко мне относиться, я никто.

– Что значит никто?

– Вы слышали, наверное, мне дали кличку «Тракторист». Я по специальности механизатор. Но у меня никогда не было такой клички. Журналисты, которые первый раз меня снимали, спросили, кто я по специальности. Я сказал: тракторист. С этого дня уже третий год меня каждый называет трактористом. Вы с одного слова десять слов делаете.

– Как вас здесь содержат?

– Этому режиму я ничего не могу сказать. Содержат меня нормально, обращаются нормально, кормят нормально, претензий у меня нет.

– Я не о соблюдении режима, а о строгости.

– К строгости я никаких претензий не имею. То, что я должен делать, я выполнял и буду выполнять, против ничего я не имею.

– Вы живете здесь с двадцать седьмого августа прошлого года. Вы ощущаете в себе какие‑нибудь неадекватные изменения?

– Нет, этого я не могу сказать. По сравнению с тем, что со мной делали в СИЗО, здесь очень хорошо.

– А что было в СИЗО?

– Вы не знаете? Я тогда расскажу. Как я до этого учреждения дошел, я не знаю. Я большую часть времени в сознании не был. Все было со мной, все было. Просто не сдох я почему, я не знаю. В этом учреждении я немного пришел в себя, правду сказать. Тут обращаются нормально, кормят нормально, претензий у меня к этому учреждению нет.

– Говорят, вы заболели туберкулезом.

– Да, еще в СИЗО. У меня закрытая форма.

– Вы общаетесь с сокамерниками?

– Вместе сидим, вместе находимся. Так, радио слушаем, книги читаем, газеты. Сначала я по‑русски плохо читал, а теперь хорошо научился. Коран я не читаю, потому что не знаю по‑арабски, я «Талисман» читаю – это молитвы.

– Раскаиваетесь?

– Не понял вас.

– Жалеете о том, что совершили?

– Правду если сказать – преступления я не совершил. А кто нас довел до этого, они должны за это отвечать. У нас были избраны президент, парламент, министерства, все было у нас – мы им подчинялись. Люди ведь ничего не знают, люди подчиняются власти. Я убил в то время, когда был президент Дудаев, Джохар Дудаев.

– Семья вас навещает?

– Да, письма пишут, посылку высылают. Один раз жена приезжала, дядя приезжал.

– О чем вы разговаривали?

– Главное – увидеться. А вообще‑то я себя в данный момент считаю покойником. Они так не считают, они еще надеются.

– Лечат вас здесь достаточно хорошо?

– Да… лечат… достаточно…

Когда Темирбулатов снова встал в позу Ку, я увидел на полу его слезы.

Кривая Силье

Замполит Алексей Трибушной, медик по образованию, дал диагноз увиденному с точки зрения теории стрессов.

– Есть такой канадский ученый Джин Силье. Он вывел общее действие стресса на организм человека – так называемую кривую Силье. По этой кривой здесь проходят все. За два года тридцать человек уже дошли до кладбища. Первый год, как правило, человек живет познанием этих условий и себя в этих условиях. Потом еще года три идет период стабилизации, в это время человек похож на робота, он выполняет команды не задумываясь. Далее – два пути. Если человек адаптируется, он сможет и дальше быть роботом. Если нет – идет довольно быстрое угасание. И умственное, и физическое. Воспаление лимфатических узлов, изъязвление желудочно‑кишечного тракта, разрастание коркового слоя надпочечников. Те четверо еще в стадии познания. Они надеются и верят. Темирбулатов уже вошел в фазу стабилизации, достиг, так сказать, полного Ку.

– Вам их жалко?

– Нет. Знаете, в детстве у меня были голуби. Я их холил, лелеял, любил. И вот как‑то раз мою голубятню взломали, голубей унесли, а птенцы, оставшиеся без родителей, погибли на моих глазах. Для меня это был такой шок! Почему? Я их воспитывал, выкармливал, любил, а кто‑то, кому на все это наплевать, вот так пришел и сделал. Наверное, поэтому я пошел в исправительную систему. И когда во мне просыпается сострадание, я вспоминаю этих голубей.

– Зря вы вообще приехали писать о них, – сказал на прощание директор колонии Рафис Абдюшев. – О них не надо писать, их надо просто забыть. Так и напишите: «Все, забудьте». Наши сотрудники хотя и работают за две тысячи рублей в месяц, но свой долг знают и никогда никого отсюда не выпустят. От вас требуется лишь одно: вычеркнуть этих людей из памяти. Считайте, что они уже не на Земле, считайте, что они уже в космосе.

 

Профессиональные соображения

Вот многие спрашивают про журфак. А нужен ли он вообще, чтобы стать репортером в частности и журналистом вообще?

Я сам окончил журфак, но ответ на этот вопрос дам неоднозначный.

Не знаю, как в других университетах, но в моем МГУ журфак был самым бестолковым из всех факультетов. Учиться на нем было одно удовольствие – потому что на нем можно было и вовсе не учиться. Но именно по этой причине учиться хотелось, и лично я на журфаке научился многому, но только не тому, как работать журналистом.

И дело тут даже не в профессиональном уровне преподавателей предметов, связанных с профессиональной ориентацией (хотя Прохорова вспоминаю с содроганием). Дело просто в том, что журналистика – это не наука, а сфера чистой практики. Тут трудно чему‑то научить теоретически. Это ремесло. Ну можно дать какие‑то профессиональные азы, заставить вызубрить закон о СМИ и привить нормы журналистской этики. Но это все помещается в один семестр, а потом надо просто тащить людей в редакции и погружать в работу. Или же наоборот – приглашать в аудитории известных журналистов, чтобы они делились собственным опытом, пусть противоречивым, но заставляющим задуматься о профессии всерьез и надолго. А совсем хорошо – делать и то и другое.

Лучшие из наших преподавателей так и делали – например, Галина Викторовна Лазутина, у которой я учился.

В «Русском репортере», где я сейчас работаю, выпускников журфака ровно двое – я и Юля Гутова. Остальные – бывшие и действующие педагоги, философы, социологи, биологи, военные переводчики и еще хрен знает кто. И это нормально. Во многих передовых странах мира, например, вообще нет никаких журфаков. В СССР они появились искусственно – это был такой фильтр, через который пропускали будущих журналистов, чтобы у них были правильные головы. В постсоветское время на волне моды факультеты журналистики страшно расплодились, но я в общем‑то не против. Пусть будут.

Журфак – вещь абсолютно безвредная. Это такой филфак‑лайт, он помогает будущему журналисту быть не совсем идиотом. На моем факультете, например, была очень сильная кафедра русского языка (спасибо Розенталю), не менее сильная кафедра литературоведения (спасибо Богомолову), хорошая кафедра зарубежной литературы (да‑да, Балдицын) и еще много чего замечательного.

Кроме того, после факультета журналистики психологически легче входить в профессию. Ты избавлен от комплекса неполноценности, и у тебя есть друзья, с ними прорубать себе дорогу проще. Журфаковские дружеские связи – они будут помогать на протяжении всей жизни.

Но вот главная ловушка журфака – это комплекс ПОЛНОЦЕННОСТИ. Это когда, окончив вуз, будущий журналист приходит в редакцию и говорит: «Я журналист, вот диплом, берите меня на работу, но только на хорошую зарплату, потому что диплом красный». Это очень смешно.

Диплом журфака – это вообще такая вещь, которую надо сразу после получения засунуть в укромное место и вспоминать про него только при оформлении ипотечного кредита. Я не знаю ни одного вменяемого редактора, который, общаясь с потенциальным сотрудником, попросил бы его показать документ о профильном образовании.

Потому что сейчас, когда вы окончили вуз, ваше обучение только начинается. И будет продолжаться всю оставшуюся жизнь. И вообще – странно, что вы дожили до пятого курса и до сих пор не в штате какого‑нибудь СМИ или хотя бы не в числе его постоянных авторов. Надо было уже курса с третьего прогуливать пары и работать, работать.

На журфаках, как правило, преподают умные люди, они все понимают.

Постарайтесь овладеть слепым десятипальцевым методом работы на клавиатуре – этому, кстати, учат на журфаках.

Когда скорость набора текста отстает от скорости мысли – это не есть хорошо. В результате мысли тормозят и путаются.

Кроме того, скоропись – это лишняя возможность избавиться от жалости к собственному тексту.

Репортаж начинающего журналиста очень легко узнать по количеству «следов»: «Мы пошли туда, а потом сюда», «Мы пытались туда прорваться, но нас не пустили», «А еще нас сюда не пустили и туда не пустили, а вот сюда пустили», «Таксист мне поведал вот что», «Потом мы долго пили чай и батюшка рассказывал много всякого, о чем и не рассказать», «А потом мы долго пили водку и мои собеседники рассказывали, как хорошо пить водку с таким человеком, как я»… Не надо превращать репортаж в отчет о командировке. Нельзя выворачивать сцену кулисами в зрительный зал. Никто смотреть не будет.

Репортаж – это шоу. Даже если у вас от темы дрожит кадык и на глаза наворачиваются слезы, нужно набраться хладнокровия и работать с материалом именно как с материалом, а не как с собственными эмоциями или фактами своей тысячу раз никому не нужной биографии. Все технические подробности собственного труда имеют значение лишь в том случае, если они имеют принципиальное значение для раскрытия темы, но в девяносто девяти случаях из ста они значения не имеют. К той массе увиденного, услышанного и пережитого, что вы привезли из командировки, нужно уметь относиться как к тому камню, от которого Микеланджело предлагал отсечь все лишнее, чтобы получилась скульптура.

Навальный в своем блоге песочит нашего брата: «Только что позвонили с радио. Не буду говорить, с какого:

– Приглашаем вас на передачу. Как раз по вашей тематике – "Защита минаретов".

– Чо‑чо, – говорю. – Защита чего?

– Защита минаретов. То, чем вы занимаетесь. Точно что‑то связанное с минаретами.

– Нет. Я защитой минаретов не занимаюсь. А если б и занимался минаретами, то скорее их сносом, а не защитой.

– Извините.

Во взаимном недоумении кладем трубки. И тут меня осеняет. Радио‑девушка имела в виду "защиту миноритариев".

Радио, между прочим, деловое».

Случай из собственной практики. Девяносто второй год. Я худой и глупый. Стажируюсь в «Комсомолке», в «Алом парусе». Мне дают задание позвонить в военкомат и спросить что‑то про призыв. Звоню, спрашиваю, кладу трубку. Иду к начальнику: позвонил, записал, когда дедлайн? Начальник задает пару наводящих вопросов, после которых становится ясно, что я забыл спросить у чувака из военкомата, кто он такой и как его зовут. Получаю легкий нагоняй, иду исправляться. Но перезванивать стыдно, поэтому набираю телефон другого военкомата. И знаете, что я первым делом спрашиваю у новой жертвы? Прямо сразу после «алло»? Да, именно это я и спрашиваю:

– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста…

И слушаю в трубке пронзительную тишину.

Это я к чему? Это я к тому, что, если с вами случилось нечто подобное, не надо вешаться. Ну бывает…

Не вздумайте спасать мир.

Как только вы начнете профессионально заниматься спасением мира, хоть целиком, хоть частично, – вам надо будет срочно менять профессию. Уходить или в политику, или в благотворительность, или в правозащиту, или еще куда‑нибудь.

Сотни ваших героев, читателей и просто доброжелателей будут призывать вас срочно кого‑нибудь или что‑нибудь спасать. Будут стараться сделать из вас журналиста одной темы или одной идеологии – то есть нежурналиста. Если в ваши планы не входит менять профессию – вежливо кивайте, обещайте подумать и идите своей дорогой.

Журналист – человек отстраненный. Особенно репортер. В этом не цинизм, а ценность репортерского взгляда.

Не питайте иллюзий. Вы никогда не измените этот мир. А если вам даже удастся в нем чуть‑чуть что‑то сдвинуть с места или переставить, не факт, что это изменение будет к лучшему. Вы занимаетесь своим делом, мир занимается своим. Получится у вас на что‑то позитивно повлиять – хорошо, но нет смысла делать это целью вашего труда.

Однажды Иван Охлобыстин, уже будучи священником, рассказал мне один эпизод общения со своим духовником. Он рассказывал это неконфиденциально, поэтому считаю себя вправе процитировать:

– Батюшка, вот в первые годы службы я как‑то за все и за всех переживал, мучился, страдал – даже молиться было некогда. А теперь…

– …А теперь все по фигу?

– Точно!

– Ну, значит, ты наконец‑то стал настоящим священником.

С репортерами та же фигня.

 

4. 2003 год, ноябрь

 

Столица империи «Ха»

Почему жители города Нефтеюганска не хотят вступаться за Ходорковского

 

О том, что государство воюет с ЮКОСом, знает вся страна: фронтовые сводки уже год занимают верхние строчки рейтинга новостей. Само слово «ЮКОС» давно переросло значение своей аббревиатуры (Юганскнефтегаз – КубышевОргСинтез) и стало символом: для одних – свежего воздуха демократии и свободного бизнеса, для других – превышения олигархами своих социальных полномочий. Между тем в ЮКОСе пока еще работают сто семьдесят пять тысяч человек. Вместе с их семьями это уже около полумиллиона. Если же прибавить все предприятия, которые напрямую зависят от ЮКОСа, получится огромная масса людей. Если бы они встали на защиту опального олигарха, с ними пришлось бы считаться любой власти. Почему подданные империи Ходорковского безмолвствуют, спецкор «Газеты» Дмитрий Соколов‑Митрич попытался понять, побывав в столице ЮКОСа – городе Нефтеюганске.

Раз Ходорковский, два Ходорковский

От аэропорта «Сургут» до столицы ЮКОСа ехать пятьдесят километров. На всех встречных заправках цена за литр бензина АИ‑92 не опускается ниже шестнадцати рублей – это почти на два рубля больше, чем в Москве, и на три – чем в Подмосковье. Дороговизна бензина в Ханты‑Мансийском автономном округе, который стоит на нефти, объясняется тем, что в регионе нет нефтепереработки. Чтобы попасть из скважины на заправку, топливу приходится сбегать на «материк» и вернуться обратно.

Первое впечатление о городе приятное: упакованные снегом улицы выглядят чисто, машины перед пешеходными переходами послушно останавливаются, обычные хрущевские пятиэтажки, выкрашенные в яркие цвета, выглядят по‑европейски аккуратно, на улицах много света, на каждом втором фонарном столбе горит пирамидка ЮКОСа: пирамидка – ромашка – пирамидка – звезда – пирамидка – салют – пирамидка – ромашка и так далее.

Все девяносто шесть тысяч человек местного населения приехали сюда в последние тридцать семь лет – это возраст города. Судя по обитателям Доски почета «Юганскнефтегаза» по национальному составу преобладают русские, татары, башкиры и азербайджанцы.

– Но здесь национальность не имеет того значения, которое она имеет в других регионах, – говорит ведущий специалист отдела по связям с общественностью Алексей Радочинский. – Нефть размывает все различия, в том числе и национальные. Здесь человек чувствует себя прежде всего нефтяником, а уже потом русским или татарином.

Алексея трудно назвать Радочинским. Его все называют Ходорковским. Ему сейчас тридцать один год, и если взять фотографию Михаила Борисовича десятилетней давности, то он будет похож на него, как Электроник на Сыроежкина. Когда Алексей приехал в Нефтеюганск из своего родного Кургана и устроился учителем истории в школу, на него оглядывались на улице. Когда он стал вести на местном телевидении передачу «Черное золото Сибири», город вздрогнул. Пошли слухи, что МБХ прислал смотрящим своего родственника.

– Правда, по характеру они совершенно разные, – говорит начальник Радочинского Ирина Крикун. – Михаил Борисович – он как ртуть: мобильный, энергичный, фантастически работоспособный и умеющий интуитивно угадывать правильное решение. Алексей – он более вдумчивый, что ли. Прежде чем что‑то сделать, очень долго анализирует. Но бегает тоже быстро. Особенно если придать ускорение.

Радочинский, как никто другой в этом городе, ощущает на себе отношение людей к Ходорковскому. Усмешки, которыми провожают его взгляды прохожих, становятся все напряженнее.

Где спички?

На здании центрального офиса «Юганскнефтегаза» висит табличка: «Осторожно! Лавиноопасная крыша». Внутри ситуация не лучше.

– Мы подошли к тому моменту, когда по всем законам бизнеса уже пора временно увольнять людей, – говорит директор по развитию производства Юрий Левин. – Конечно, мы будем тянуть до последнего, но наши возможности не бесконечны. Вот сейчас кончится графитовая смазка и у нас будет выбор: либо нарушать технологию, либо останавливать все сто пятьдесят ремонтных бригад. Закупить новую – не на что. От нас ушли почти все иностранные партнеры: «Шлюмберже», «Халибертон», «Петроальянс». Остались лишь те сервисные компании, руководителей которых по старой советской традиции можно уговорить «войти в положение». Но и они уже берут кредиты, чтобы оставаться на плаву, – в сущности, чтобы кредитовать нас. Если бы мне кто‑нибудь год назад сказал, что мы когда‑нибудь заведем папку «Остановка производства», я бы его убил. А сейчас это реальность.

Юрий Левин – типичный птенец гнезда Ходорковского. В Нефтеюганск попал по распределению в 1983 году: тогда за место здесь, на передовой нефтяной отрасли, студенты дрались. Начинал простым оператором, но во второй половине девяностых резко пошел вверх по служебной лестнице, поскольку отвечал всем четырем требованиям ЮКОСа к персоналу: молодой, перспективный, злой, талантливый. Левин считает, что Ходорковский создал великолепную систему мобильного менеджмента, способную решить любую задачу в любом месте и на любом производстве.

– Но в последнее время мне приходится работать не менеджером, а клерком, только успеваю на запросы отвечать, – Юрий Алексеевич включил проектор, на экране высветился график под названием «Динамика запросов со стороны внешних организаций в ОАО «ЮНГ». – Вот смотрите – в январе их было тридцать шесть, то в октябре – сто один. Такое ощущение, что ЮКОС – это какая‑то Атлантида, которую только что открыли, и теперь все нами интересуются.

– Причем большинство вопросов – на грани разумного, – подхватил разговор директор по региональной политике Сергей Буров. – Представьте, что вас кто‑нибудь спрашивает, сколько коробков спичек вы купили шесть лет назад в магазине № 28. Вы будете долго смеяться, а нам приходится всерьез отвечать. Я помню, как в советские времена я строил себе дачу. Приходилось каждый чек сохранять, чтобы потом можно было отчитаться, где какую доску купил, и доказать, что ничего не украл. Похоже, эти времена возвращаются.

Сила денег

Южносургутское месторождение. Бригада № 8 ремонтников сервисной компании ООО «РУСРС». Внешне это выглядит так: посреди заснеженного болота два вагончика с надписью «ЮКОС», рядом из скважины извлекает трубы специальная техника, за техникой следят три человека на ледяном ветру. Вокруг видны еще несколько десятков скважин. Выглядят они совершенно несексуально: просто из‑под земли выныривает и снова ныряет в землю железная труба, на трубе – кран. Красные трубы – холодные. Это нагнетательные скважины. По ним под землю подается вода, чтобы поднимать нефть в верхние пласты. Синие трубы – теплые. В них расположенный под землей насос качает нефть с глубины 2,5 километра. Традиционные нефтяные вышки – это уже вчерашний день нефтедобычи, их продолжают изображать на всяких буклетах исключительно для красоты.

Начальника бригады Вахида Белосарова мы застали в вагончике. Он на ледяной ветер почти не выходит, он свое уже отпахал, в нефтянке с 1976 года. Но, несмотря на то что Белосаров сидит в тепле, вид у него нерадостный. И не только потому, что два месяца не платят зарплату.

– По большому счету, нам все равно, кому достанется ЮКОС, – говорит Вахид, не стесняясь присутствия работников идеологического фронта из «Юганскнефтегаза». – Лишь бы скорее ситуация как‑то разрешилась. Лично к Ходорковскому мы никогда особой любви не испытывали. За что нам его любить? Мы когда‑то по пояс в грязи поднимали эту нефть, работали на износ, а пришел Ходорковский, и нас, ремонтников, даже не спрашивая нашего согласия, выделили в отдельную фирму, лишили всех льгот, связанных со стажем работы, в том числе и права помощи при переселении на материк. Мы теперь по отношению к ЮКОСу никто. От меня требуют сдать удостоверение ветерана. Какая после этого любовь?

– Это называется оптимизация производства.

– Я не разбираюсь в экономике, но я разбираюсь в справедливости, – вмешивается в разговор старший мастер Рафаиль Сабитов. – И я не понимаю, почему законы бизнеса должны им противоречить. Можно было поверить в эту оптимизацию, если бы рядом с нами не было Сургута. Там зарплаты у нефтяников в два‑три раза больше. Я недавно смотрел одну передачу по сургутскому телевидению и чуть не упал со стула. Звонит в прямой эфир помбур (помощник бурильщика. – «Газета») и задает лидеру профсоюза вопрос: «До каких пор мы будем получать эти несчастные сорок‑пятьдесят тысяч рублей в месяц? Сколько можно это терпеть?» Мне хотелось позвонить и сказать: «Ребята, а вы знаете, сколько у нас помбуры зарабатывают? Максимум восемнадцать тысяч!»

– Пятнадцать лет назад на зарплату и отпускные можно было съездить в отпуск семье из трех человек, – в вагончик зашел Василий Сагорин (обеденный перерыв). – А сейчас только на билет в один конец хватит. Я сам вахтовик, живу в Нижнекамске, сюда езжу уже девятнадцать лет. До 1997 года мы бесплатно летали на самолетах. Теперь за свои ездим на поезде в плацкартных вагонах. Это тоже оптимизация.

– Но ведь ездите же, никто не заставляет.

– Да, вы правы. Ходорковский платит столько, за сколько люди готовы работать. Не больше и не меньше. В том же Сургуте, если сейчас снизить всем зарплаты в два‑три раза, люди тоже будут работать. Куда ты денешься с подводной лодки? Тут, на Севере, ни у кого нет выбора. Но у людей при этом есть совесть. И вот Владимир Богданов, который возглавляет «Сургутнефтегаз», считает, что если ты сам зарабатываешь огромные бабки, то вроде как и людям надо платить по‑человечески, а не по законам рынка. Вон арабские шейхи и то со своим народом делятся сверхприбылями, за это их и боготворят. А Ходорковский – даже когда он демонстрирует человеческие чувства – это расчет и ничего больше. Помнишь, Вахид, как во время кризиса он призывал нас «поддержать родную организацию» и добровольно написать заявления о временном снижении зарплаты на тридцать процентов? Написали, и что? До сих пор эти тридцать процентов не восстановлены. Короче, Ходорковский – это высокотехнологичная машина, зарабатывающая деньги. Быть таким – это его право, только тогда и на нашу любовь не надо рассчитывать.

Шапка‑валенки

Нефтеюганск состоит из шестнадцати микрорайонов. То место, с которого город начинался, называется микрорайон 2‑а. Он состоит из нагромождения нескольких десятков домов, которые здесь называют балки (с ударением на последнем слоге). Балок – это убогая хижина, обшитая рубероидом. Ее стены состоят из двух слоев вагонки, пространство между которыми засыпано опилками. Со временем опилки сыреют, проседают и стены оказываются пустыми. Даже если топить эти дома не переставая, в них все равно будет холодно. Тем, кто живет в балках, завидуют те, кто живет в железных вагончиках. Их от тридцатиградусного мороза отделяет лишь слой ржавого металла. Летом он нагревается так, что люди предпочитают спать на улице. Водопровода в таких хоромах, конечно, нет. Рядом с каждым жилищем стоят маленькие бочки из‑под топлива – почему‑то с эмблемой «Лукойл». В таких бочках местные жители хранят воду. Время от времени в поселок приезжает водовоз. Один раз присосаться к водовозу стоит пятьдесят рублей. Если машины долго нет, люди идут за водой почти за километр.

Микрорайон 2‑а находится в самом центре города, и люди здесь живут десятилетиями. Каждая предвыборная кампания начинается с того, что все кандидаты приезжают сюда и обещают расселить эти дома в два счета. После выборов об этом забывают.

– Мы бы давно уже сами нормально отстроились, но нам не разрешают, – говорит Александр Щеглов с улицы Культурной. Он родился и вырос в железном вагончике. – И квартиры не дают, и строиться не позволяют. Говорят: «К 2007 году ваша проблема может быть решена. Не хотите ждать – покупайте по ипотеке». А как я куплю по ипотеке, если у меня зарплата со всеми северными двенадцать тысяч рублей? Да еще при том, что я вырабатываю полторы нормы, а так бы еще меньше было. А цены на жилье здесь такие же, как в Петербурге.

В одном из таких балков обитает самая старая жительница Нефтеюганска – Агрофина Печникова. Ей семьдесят лет, здесь она с 1963 года и помнит еще те времена, когда на месте города был охотничий поселок Усть‑Балыкский.

– Сюда мы приехали из Татарии, – вспоминает Агрофина Алексеевна. – Сначала жили в военных палатках без отопления, потом поселили в вагончики, некоторые так в них и остались, некоторые сами построили вот эти балки. Муж работал в экспедиции. Подъемных кранов тогда не было, когда приезжали баржи с цементом, их разгружали вручную. В тридцать девять лет его парализовало, в сорок умер. Я проработала в «Юганскнефти» до шестидесяти пяти лет, потом сократили, уже при Ходорковском. Они тогда всех, кто старше пятидесяти, сбрасывали. По‑моему, единственный, кому удалось удержаться, был Шапка‑Валенки. Остальные расползлись и замолчали.

– Шапка‑Валенки?

– Ну Анфир Фазаутдинов. Его все знают. Страшный человек. Кличка у него такая – Шапка‑Валенки. Это потому, что он маленького роста и когда надевает шапку и валенки, то между ними почти ничего не остается.

Анфир Шапка‑Валенки – очень упрямый. Это, наверное, единственный человек в России, которому удалось победить ЮКОС (Путин может стать вторым). Когда Анфира сократили, он выучил наизусть две страницы из «Трудового кодекса» и в поединке с адвокатами ЮКОСа восстановился на работе через суд. Ему до сих пор платят зарплату, но до работы не допускают. Правда, без последствий для Анфира эта борьба не прошла. С тех пор он постоянно с кем‑то судится и все время пребывает в разъездах: то в Ханты‑Мансийске, то в Москве. Застать его дома не удалось.

Скотоводы и земледельцы

В Нефтеюганске есть развлекательный центр «Империя». Крупнейший в Зауралье. Общая площадь – пять квадратных километров, количество посадочных мест во всех заведениях центра – три тысячи. В «Империи» мы сидим и беседуем с человеком, который просил не называть своего имени. Этот человек работает в топ‑менеджменте «ЮНГ», но иллюзий насчет своих работодателей не питает.

– Когда Ходорковский впервые приехал в Нефтеюганск, он заявил, что денег в город вкладывать не будет. Его дело – добывать нефть и платить налоги. Из этой фразы тут же родился слух, что при ЮКОСе Нефтеюганск станет вахтовым поселком. Город охватила паника. Цены на недвижимость упали, люди стали продавать квартиры за копейки и уезжать. Потом, году в 1997) было падение цен на нефть, понижение зарплат. Накануне ареста Ходорковского вроде все стабилизировалось и улеглось, но его все равно здесь не боготворили. В лучшем случае любили как неизбежное зло. Неизбежное, но стабильное. Иногда стабильное зло лучше, чем непредсказуемое добро.

На сцене «Империи» разыгрался стриптиз. Оставшись топлесс, барышня нависла со сцены над толпой. Какой‑то разгоряченный зритель засунул ей в трусики три тысячных купюры. Когда стриптиз закончился, разгоряченный зритель вернулся за столик к друзьям – неподалеку от нашего. Друзья пили вторую бутылку «Хенесси» на троих. «Ты чего, охренел?!» – возмутились его друзья. «Да ладно, я что, не нефтяник что ли?!»

– Очень характерный случай, – прокомментировал мой собеседник. – Только голову даю на отсечение – это сургутские. Их здесь вообще процентов восемьдесят. У нефтеюганских столько денег нет.

В качестве подтверждения слов моего собеседника раздался мощный рев толпы в ответ на призыв диджея: «Ты слышишь меня, Сургут?!» И раза в три слабее после крика: «Нефтеюганск, это твоя "Империя"!»

– На месте Путина я бы не сажал Ходорковского, а назначил бы его премьер‑министром, – продолжил топ‑менеджер. – Эту вертикаль власти, которую уже пять лет как рожают, он выстроил бы рекордными темпами. Знаете, какая в ЮКОСе вертикаль власти? Абсолютная монархия. Причем эта вертикаль не просто тупо репрессивная, она умеет добиваться от своих подданных и покорности, и активности. Вообще, любопытно, что самые активные поборники либеральных ценностей в мире – это владельцы крупного капитала, которые свой бизнес как раз предпочитают выстраивать по законам империи. Ходорковский из того же ряда. Только он сделал одну ошибку: забыл, что нефть в отличие от программного обеспечения и гамбургеров железно связана с конкретной территорией. И с этой территорией надо считаться. Он это понял, но слишком поздно. Кстати, благодаря скромному хозяину этого заведения.

– А кто это?

– Владимир Семенов. Он и Ходорковский – это два абсолютно противоположных типа предпринимателей. Семенов, конечно, не миллиардер, но по местным меркам тоже тот еще олигарх. Начал на заре перестройки с видеосалона, потом купил два грузовика, стал заниматься перевозками. Теперь у него восемьсот единиц техники, бензоколонки, гостиница, рестораны, вот этот развлекательный центр, в нефтяном бизнесе он один из крупнейших партнеров «Юганскнефтегаза». Но при всем при этом Семенов по складу характера какой‑то… земледелец, что ли. Он весь в этом городе. Он вообще не выводит деньги в оффшор, игнорирует предложения о расширении бизнеса за пределы региона, все вложения делает здесь, кормит всех пенсионеров города, устраивает для малоимущих в «Империи» бесплатные вечера. В Нефтеюганске Семенов культовая фигура. Если бы его арестовали, тут случился бы реальный бунт. А Ходорковский – он всегда был не земледельцем, а скотоводом. Для него главное – его дело, все остальное – только питательная среда. Именно после знакомства с Семеновым Ходорковский понял, что быть хоть немного земледельцем все‑таки выгодно. Он кое‑что даже успел сделать: построил спорткомплекс «Олимп», учредил «ЮКОС‑классы». Но уже было поздно. Я уверен, что когда он писал свое покаянное письмо, он думал о Семенове.

Сила власти

– Начинаем церемонию открытия фестиваля «Новая цивилизация»! Сегодня в нашу школу съехались двадцать шесть ЮКОС‑классов из двенадцати городов, – голос директора школы № i Нефтеюганска Ирины Славинской дрогнул. – Извините меня, я волнуюсь. Потому что трудные времена. Но мы выстоим!

ЮКОС‑классы – это стратегический проект компании. Система подготовки кадров по японскому образцу – начиная со школьной скамьи. Это не только больший объем знаний и жизненная перспектива, но еще и особая идеология типа: «Мы – энергичные люди в свободном жизненном пространстве, будущая элита, только мы сделаем Россию цивилизованной страной».

Дальше пошли выступления ЮКОС‑классов в жанре капустника:

– Мы стали идеалом, – заявил со сцены один ЮКОС‑класс. – Нам трудно, но мы справляемся.

– Все мы дети ЮКОС‑класса. ЮКОС – нам теперь отец, – продекламировали их коллеги из другой школы.

– Тебе повезло, ты не такой, как все, ты работаешь в ЮКОСе, – перепели Шнура ученики из поселка Пойково.

– Крошка‑брат ко мне пришел и спросила кроха: «ЮКОС – это хорошо или это плохо? – начали участники фестиваля из Пыть‑Яха. И закончили: – Крошка‑брат в постель пошел и решила кроха: «ЮКОС – это хорошо. А не ЮКОС – плохо».

Под занавес школьный танцевальный коллектив задвинул на сцене «Хаву Нагилу», после чего был объявлен перерыв. Подхожу к активисту ЮКОС‑движения Андрею Смирных и спрашиваю:

– Какой ты хотел бы видеть Россию лет через десять? Чего ей не хватает?

– Ей не хватает более сильной президентской власти.

– Не понял. Еще более сильной?!

– Ну да.

 

Профессиональные соображения

Все говорят: «Гражданская позиция! Гражданская позиция! У журналиста должна быть гражданская позиция!»

В некоторых жанрах журналистики она, наверное, действительно должна быть. Например, в публицистике. А в репортаже – ни в коем случае. Репортер с ярко выраженной гражданской позицией – это бракованный репортер.

Если вы собираетесь ехать в командировку лишь для того, чтобы проиллюстрировать свою заведомо сформированную точку зрения на происходящее, то вы должны понимать: это пройдет один раз, второй, но не пятый и не десятый. Репортер с предсказуемым видением окружающей действительности очень скоро становится неинтересен. Но дело даже не в этом. Дело в том, что незыблемая гражданская позиция репортера – это готовая почва для лжи.

Одно время мы работали в «Общей газете» вместе с хорошим репортером Вадимом Речкаловым. Это было еще во время первой чеченской войны. Вернувшись в очередной раз из командировки, он рассказал, как познакомился с одним удивительным боевиком – вполне интеллигентского происхождения. Вадим его спросил: «Как же так – ведь ты читал Достоевского, Толстого, Чехова. А теперь людей убиваешь…» На что удивительный боевик ему ответил так: «Настоящий мужчина должен уметь сбрасывать с себя культуру».

Взгляд, конечно, варварский, но отчасти верный – во всяком случае, если спроецировать его из искусства убивать на искусство делать репортажи.

Настоящий репортер должен уметь сбрасывать с себя свою гражданскую позицию. На задание нужно каждый раз идти, как в первый раз, и быть готовым к любому повороту сюжета. Гражданская позиция у репортера должна быть одна – профессионализм. Любая другая гражданская позиция в его положении аморальна, как бы красиво она ни выглядела на рынке гражданских позиций.

Чтобы правильно работать со словом, надо уметь молчать.

Не в смысле чего‑то утаивать, недоговаривать или бояться, а просто – уметь правильно молчать. Как правильно дышать.

Вот попробуйте во время какой‑нибудь бурной дискуссии или на дружеской шумной вечеринке просто взять и пять минут ничего не говорить. А лучше десять. Вы обязательно почувствуете, что я имею в виду.

Молчание – гораздо более эффективный метод познания, нежели говорение.

Если вы научитесь правильно молчать, вы сами поймете, когда репортеру нужно молчать, как и сколько.

Не бойтесь подставляться.

Уязвимость автора добавляет тексту убедительности и сбивает читателя с накатанного пути восприятия. Он вдруг ощущает вкус сложности и неясности. И этого вкуса тоже не надо бояться. Хороший репортаж должен быть полифоничен, как романы Достоевского. Главное, чтобы при всей своей парадоксальности текст имел внутреннюю логику и хребет. Тогда эта неясность станет высшим проявлением ясности и читатель не сможет оторваться, а главное – ему нечего будет возразить по поводу прочитанного.

Можно, конечно, делать репортажи «в одни ворота», я сам не раз так делал, но это развращает, это работа в легком весе. Во рту накапливается тошнотворный вкус сладкого и хочется мяса. Сложность – это мясо.

Если говорить о технике, то самое главное, что должен уметь репортер, – это чувствовать деталь. Эта способность – слух репортера. Если у человека нет этого таланта, если медведь на ухо наступил – лучше выбрать другую профессию.

Иногда можно побывать на месте и даже не понять, что происходит. И даже не разобраться, кто прав, кто виноват. Но при этом вы успели увидеть и расшифровать событие на уровне подробностей и деталей. У вас появилось чувство уверенности, что этого добра достаточно. Когда вы начинаете писать, из деталей, как из пазлов, складывается не только текст, но и суть события. И сложиться она может, как и любой пазл, единственно правильным образом. Потому что деталь – это мысль репортажа и его рифма.

Стихотворение осмысляется помимо смысла. С репортажем бывает то же самое. У него вообще с поэтическим текстом больше общего, нежели с прозаическим. У них есть главное сходство – теснота. А в ней на первый план выступают ритм и дыхание.

Главное свойство детали – мотивированность. Немотивированная деталь – это мертвая деталь. Но не надо путать «мотивированность» со «смысловой нагрузкой». Слишком осмысленная деталь – это тоже мертвая деталь. Мотивированной может быть и совершенно бессмысленная на первый взгляд деталь. Как это объяснить, я не знаю. Это надо чувствовать.

Пример удачного использования детали: в репортаже Оли Тимофеевой «Москва сортировочная» (Русский репортер. 2009. № 28) все люди, занимающиеся отходами, – чистюли и педанты (деталь). Потому что бизнес на мусоре промывает мозги и очищает душу (мотивация).

Иногда репортеру приходится общаться с родственниками погибших. Точнее – только что погибших. Это очень трудно и психологически, и методологически, потому что люди в таких обстоятельствах говорить с журналистами не расположены.

Так нам кажется.

На самом деле они этого хотят. Даже очень хотят. Особенно если говорить с ними правильно.

Стопроцентного рецепта тут нет, каждая ситуация – индивидуальна. Но есть некоторые общие правила поведения, которые чаще всего работают.

1. Перед общением с такими людьми надо обязательно забыть, что ты журналист. И вести себя с точностью до наоборот тому, чего люди ожидают в этот момент от журналиста.

2. Они ждут, что ты сейчас набросишься на них с вопросами, а ты не начинай разговора вообще. Если есть время и возможность, можно просто побыть рядом с ними час, два, день. Психологически легализоваться. Наблюдать. Когда я делал репортаж из Видяево, где в тот момент находились родственники погибших подводников «Курска», я первые сутки вообще ни с кем не общался. Просто жил с этими людьми на одном корабле, ходил вместе обедать, смотрел рядом телевизор. На второй день они стали сами подходить и выговариваться.

3. Чаще всего, конечно, никакого времени нет и надо говорить или сейчас, или никогда. Но и тут главное – никакой профессиональной агрессии. Начинать разговор лучше со второстепенных вопросов. А еще лучше – узнать заранее, какая у человека на данный момент может быть заинтересованность, и начать с нее. Чаще всего люди в таком положении хотят добиться справедливости, и надо сделать так, чтобы в тебе они увидели человека, который может им в этом помочь.

4. Если человек в горе, желательно приходить к нему не одному, а с теми, кто у него вызывает доверие, – друзьями, родственниками, благодетелями. Или хотя бы по их звонку и рекомендации. Для этого надо сначала пообщаться с ближним кругом этого человека, а не сразу ломиться в гости. Это полезно еще и потому, что такая «разведка» подскажет многие вопросы и правильные способы их задать. Именно так я вышел на родственников жертв Кущевки.

5. Если вы с фотографом, надо убедить фотографа не снимать с ходу, а подождать, пока человек вас «освоит». Опытные фотографы это и сами прекрасно понимают.

6. Самый глупый вопрос, который можно задать человеку в такой ситуации: «Что вы сейчас чувствуете?» Спрашивать об этом не надо, это надо почувствовать самому.

 

5. 2004 год, сентябрь

 

Беслан. Возвращение в август

Как нам жить после Беслана

 

Самый ужасный месяц для России не август. Гораздо более мерзкий месяц сентябрь. В августе кровь просто льется. Каширка, Печатники, «Курск», «Норд‑Ост», Беслан. В сентябре ей назначают цену. Страх и ужас забыты, началась торговля. Каждый старается интерпретировать кровь в свою пользу. Между тем смысл крови лишь в том, что на нее нельзя ничего купить. Ею только расплачиваются. Если кровь пролилась, значит, мы уже задолжали. Пытаясь сделать Беслан очередным товаром, мы лишь снова загоняем себя в долги, за которые расплатимся в следующем августе. Дай бог, чтобы не раньше.

Шестое сентября

По дороге из Беслана в аэропорт Минвод нас с фотографом Володей Суворовым пробило на ржачку. Мы то и дело смеялись, а водитель‑осетин все больше свирепел. После санитарной остановки у кустика Володя вдруг подумал вслух: «Интересно, а как ходят в туалет космонавты в условиях невесомости?» Этого оказалось достаточно, чтобы мы бились в конвульсиях еще минут сорок. Таксист реально испугался за наше психическое здоровье. Я сначала тоже подумал: «Что это со мной?», а потом вспомнил «Курск» и успокоился. Когда мы три года назад были в гарнизоне Видяево, многие родственники погибших тоже смеялись. Психологи мне потом объяснили, что это нормальное явление. Эмоциональная разгрузка. Пройдет.

Уже в Москве мне еще несколько дней после Беслана снились смешные сны. Просыпаюсь от собственного смеха и не помню, над чем хохотал. А когда знакомые просили рассказать, что я вообще видел в Беслане, то вдруг понимал, что очень многое уже забыл. Остались лишь какие‑то обрывки впечатлений – разрозненные, но достоверные. Вообще, смех и склероз – главное, что помогает справиться с ужасом. Защитная функция организма. Я, кажется, понял, почему ветераны не любят рассказывать о войне. Они просто ничего не помнят.

Пятое сентября

Первые похороны. Из любой точки города виден хотя бы один гроб. Беслан – хоть и город, но традиции здесь сохранились горские. По традициям, когда в доме появляется покойник, родственники распахивают ворота, выставляют перед домом гроб с телом, садятся возле него и принимают соболезнования. Мужчины молчат, женщины кричат, бьют себя по коленям и реально рвут на себе волосы. Осетинкам из мусульманских семей немного легче: они кричат один день. Христианки – три. Мать учительницы осетинского языка Алены Зуцевой Наташа не отходит от гроба дочери уже два дня и впереди еще целые сутки. «Не ест, не разговаривает, только кричит и воду пьет, – говорит про нее соседка Вера Цоколаева. – Я боюсь за нее».

Наташа вдруг резко замолкает, отрывается от гроба и, ни слова не говоря, уходит. Она как зомби идет по улице, заходит в одни открытые ворота. Минут через пять выходит и скрывается за следующими открытыми воротами. И так несколько часов подряд. Потом возвращается, садится у гроба и опять начинает кричать. Родственники погибших отрываются от собственных мертвых только для того, чтобы выразить соболезнование таким же, как они. Открытых ворот в городе сотни, но люди ходить не устают. Такое ощущение, что они делают это на автомате. Традиции сильнее людей. И даже сильнее горя.

В час дня весь город, не сговариваясь, начинает возле гробов траурные речи. Говорят на осетинском. Потом поднимают гробы и начинают движение в сторону кладбища. Так же, не сговариваясь. Вместе выходят на главную улицу города. Ощущение такое, что у всех жителей Беслана радиопередатчики, которые позволяют координировать свои действия. На самом деле, просто испокон веков здесь хоронили с часу до двух. Похоронная процессия длиной в несколько километров парализует движение на федеральной трассе Москва – Владикавказ. Тут же выстраивается огромная пробка, но обогнать людей с гробами никто не пытается. Встречные машины останавливаются, из них выходят люди, снимают кепки и стоят с непокрытой головой, пока мимо не понесут последний гроб. Поражает всеобщность этих действий. Ни один не обогнал, ни один не проехал мимо, ни один не отсиделся в кабине. Все слепо исполняют какую‑то единую волю.

Эту единую волю помню еще утром, в здании школы. Там я увидел оставшиеся от бандитов доллары. Первая подлая реакция – подобрать. Вдруг понимаю: если бы наклонился, разогнуться мне уже не дали бы – может, и не убили бы, но покалечили. Доллары здесь никто не берет. Омерзение перед этими купюрами какое‑то вселенское. Преодолеть его пришлось лишь работникам прокуратуры, которые забрали купюры на экспертизу. У них работа такая.

С появлением первого гроба на кладбище замолкли шесть экскаваторов, которые за сутки не успели вырыть и половины могил, но на погибших мусульман хватит, а до христианских похорон экскаваторы управятся. Когда похоронят всех погибших в теракте, кладбище Беслана увеличится наполовину. К крикам женщин прибавляется рык мужчин. Мужчины здесь не плачут, а именно рычат. Многие украдкой кладут под гроб погибших мешочки с пулями. Это клятва отомстить. Потом на вопросы журналистов они отвечают, что мстить не будут, что не дадут врагам себя перессорить, что мир – это главное. Им верят.

Четвертое сентября

Опознание трупов. Их выложили во дворе Бюро судмедэкспертизы во Владикавказе, за воротами огромная толпа, пускают по одному. Этот двор превратился в аквариум со смертью. Журналистов, которым удается перелезть через забор, не трогают, но через пять минут они уже сами карабкаются обратно с такой быстротой, как будто по ним стреляют. Я стою у забора зажмурившись и пытаюсь дышать через ворот куртки. Не помогает. Затыкаю нос и дышу ртом. Вечером очень сильно об этом жалею, потому что мясо есть не могу. Видеть свое тело тоже не могу. Очень странно, что оно шевелится. Зачем я спрыгнул сегодня с забора в этот аквариум – все равно описать, что там видел, невозможно. Чтобы справиться со страшным привкусом во рту, напиваюсь водки и засыпаю. Ничего не снится.

Третье сентября

До часу дня все относительно спокойно. Утром в Доме культуры перед родственниками заложников выступил доктор Рошаль, чуть раньше осколком от подствольной гранаты ранило в ногу милиционера, и заграждения отодвинули от школы еще метров на сто.

В час дня в городе вдруг нажали какую‑то кнопку. Толпы женщин хлынули от центральной площади, толпы мужчин ринулись к ней. Первые несколько минут было даже непонятно, чего это все вдруг всполошились: звуки взрывов и пулеметных очередей заглушали клаксоны машин, которые на бешеной скорости рванули к центру. Через двадцать минут, когда на площадь начали выносить первых освобожденных заложников, толпа мужчин стала буквально сметать неудачно припаркованные автомобили, чтобы дать проехать «скорой помощи». Машины переворачивали, не разбирая, что это – «БМВ Х5» или «Запорожец». Никто потом не предъявлял никому никаких претензий. Владельцы покореженных авто тут же садились за руль, чтобы отвезти с больницу раненых детей. Вся площадь стала местом какой‑то организованной мужской силы. Одни, не обращая внимания на кордоны и блокпосты, бежали к школе, забирали раненых и несли их к площади; другие подхватывали освобожденных, сажали в машину и мчались в больницу; третьи уже сооружали искусственную переправу через железнодорожные пути, чтобы машины с ранеными не делали крюк и быстрее добрались до врачей. Выпадали из общего движения только те, кто уже увидел своих детей мертвыми. Глаза у них были стеклянные, ноги ватные, а кулаки в крови. Кулаками они в ярости били об стены домов.

По площади пронесся слух: поймали боевика. Толпа куда‑то побежала, увлекая меня как в воронку. Очередь из автомата, и толпа расходится. Оказывается, никакого боевика не было. Произошло следующее. В Беслане есть один глухонемой. У него борода. Он, как и все мужчины, тоже пришел на площадь. Вид у глухонемого уж больно ваххабитский, поэтому его окликнул милиционер, чтобы проверить документы. Глухонемой не слышит, идет дальше. Милиционер кричит: «Стоять!» и бежит за ним. Толпа отреагировала: видит – идет бородач, за ним бежит милиционер. Значит, боевик. Все побежали на помощь милиционеру. Глухонемой увидел погоню и побежал. Толпа уже нависла над ним, чтобы разорвать на части, когда наперерез выбежал другой милиционер, дал залп в воздух и повел глухонемого для выяснения в штаб.

Примерно в это же время из окна школы выпал настоящий раненый боевик. Об этом мне рассказал фотограф Миша Климентьев. Миша не успел прицелиться из фотоаппарата, как боевика не стало. Толпа, бросившаяся на него, просто втоптала его в землю. Люди прыгали у него на голове, у боевика хрустели кости. Если бы под ним была не земля, а асфальт, его просто растерли бы по асфальту. Миша говорит, что в этот момент не испытывал к нему ни малейшей жалости.

Второе сентября

В городе для журналистов большая проблема – негде пожрать. Все кафе и рестораны открыты, в них сидят работники и хозяева, но нигде не кормят.

– Мы сами уже второй день не едим и не можем смотреть, как другие едят, – объяснил повар кафе «Хаш» Аслан Дударов.

– А зачем тогда на работу выходите?

– Положено – выходим. Но работать мы не можем, и хозяин нас понимает. У него у самого племянник там.

Вообще город разделился на «там» и «здесь». И все, что «здесь», не имеет ни малейшего значения. Когда третьего сентября начался штурм, Аслан побежал к школе, даже не заперев кафе. Никто ничего не украл.

Для сравнения, «Курск». В августе 2000 года Мурманск живо откликнулся на гибель моряков‑подводников. К приезду небедных журналистов со всего мира таксисты подняли цены втрое, менялы установили грабительский курс валюты, местное телевидение резко пересмотрело тарифы на перегон картинки. Когда я открыл дверь номера в гостинице «Арктика», первое, что увидел – россыпь визиток на полу. Силуэт женского тела, телефон и надпись: «А мы уже здесь».

В Беслане мне в первый же день стало стыдно за русских. По сравнению с осетинами мы во время терактов выглядим бледно. На площади Дома культуры ни одного пьяного. Местные жители пускают журналистов на ночлег бесплатно. Улыбка воспринимается как оскорбление, смех – как пособничество террористам.

Для сравнения, «Норд‑Ост». В ноябре 2002 года окрестности ДК Шарикоподшипникового завода превратились в место массовых гуляний. Люди приходили глотнуть воздуха исторического события. Сфотографироваться на фоне кордонов. Смех и улыбки. Молодежь заставила все окрестные дворы пустыми бутылками из‑под пива. Если бы события развивались так же, как в Беслане, никто спасать заложников не побежал бы.

Первое сентября, 9 утра

Я нахожусь возле школы на празднике начала учебного года. Перед школьным крыльцом куча детей и родителей, выступление первоклашек, первый звонок и все такое. Номер школы – 157, и находится она не в Северной Осетии, а в Киеве. Я приехал сюда сделать смешной репортаж о том, как мастер косноязычия Виктор Степанович Черномырдин дает украинским детям первый в этом году урок. Про Беслан я знаю только то, что это город, в котором делают средней паршивости водку и шампанское.

Тема черномырдинского урока звучит так: «Человеческая жизнь – это высшая ценность».

Я уже было совсем поверил, что так оно и есть, когда позвонили из редакции и сказали, что нужно ехать в Осетию.

Вместо урока Черномырдина я получил урок Беслана. Теперь я точно знаю, что человеческая жизнь вовсе не высшая ценность. Теперь я знаю, что европейский постулат о человеческой жизни как высшей ценности и есть та зараза, которая разъедает и Европу, и Россию. Если высшая ценность – твоя собственная жизнь, то единственный смысл этой жизни – получить от нее максимальную дозу удовольствия. А человек, получающий удовольствие, – это слабый человек. Очень слабый.

Теперь я точно знаю, что высшая ценность – человеческая смерть. И смысл жизни – в смерти. Не в том, чтобы срочно умереть, а в том, чтобы знать, за что эту свою жизнь можно отдать не задумываясь. Смысл любого действия в том, что заставляет отказаться от бездействия. Формула поступка – отказ. Чтобы встать, нужно отказаться от состояния покоя. Чтобы прыгнуть с парашютом, нужно отказаться от состояния безопасности на борту самолета. Чтобы жить полнокровной жизнью, нужно изначально отказаться от нее, отдать ее в заложники высшей воле и жить по этой воле и умереть по ней, если потребуется.

Я вспомнил, что мне приснилось той ночью, когда я смеялся. Мне приснилось, что человек на самом деле сам себе не нужен. Абсолютно. Всю жизнь он мается одной заботой – кому бы подарить свою собственную жизнь. Он и хочет этого, и боится. Это очень смешно.

Умеющих убивать могут победить лишь умеющие умирать. Террористы научились убивать. Мы не умеем ни того ни другого. Поэтому мы проигрываем.

После Беслана я почувствовал смертельную усталость от той системы равновесных ценностей, в которой мы живем. В которой грех не грешнее святости, а святость не круче греха. Впервые пожалел, что не родился веке в шестнадцатом или пятнадцатом. Когда мир был строгим, жизнь не кончалась смертью и люди боялись только Бога – живого и настоящего.

Я ни к чему не призываю. Я просто описываю состояние человека после Беслана. Возможно, это скоро пройдет. Склероз умеет.

 

Профессиональные соображения

Репортер – профессия алкогольно уязвимая.

Есть в профессиональной среде живучая иллюзия, что без водки репортеру никак. Что это «эликсир правды». Что у трезвенников получается гундосые и скучные репортажи и только хоть раз крепко выпивший со своими героями человек сможет написать о них что‑то действительно глубокое.

В этой иллюзии есть доза правды, но очень маленькая. Без «эликсира» в некоторых случаях действительно никак. В России очень много людей, которые без водки умеют только уходить от ответа. Например, военные. Да и вообще, чтобы адекватно понимать происходящее в нашей стране, нужно иметь хотя бы минимальный алкогольный опыт. Но…

Сначала вы будете выпивать со своим собеседником, чтобы его разговорить, потому что иначе он не разговаривает.

Потом вы будете выпивать со своим собеседником, чтобы его разговорить, хотя и без выпивки он достаточно словоохотлив. Просто этот человек из вежливости предложил вам с ним выпить, а вы не отказались.

Затем вы начнете выпивать по вечерам с фотографом, чтобы снять напряжение после увиденного и пережитого.

Рано или поздно вы научитесь пить в одиночку, находясь под совокупным экзистенциальным давлением полученных за профессиональную карьеру психотравм.

Наконец, вы перестанете быть репортером, потому что вдруг окажетесь конченной алкашней.

Примеров, к сожалению, предостаточно.

Так что если у вас есть наследственная или просто слабость к этому делу, то лучше выбирайте более здоровую профессию. Если же слабости нет, но есть хотя бы способность, всё равно не теряйте бдительности. Возможно, это самое важное соображение в этой книге.

Иногда в репортаже есть глубокий смысл, но он не выражен и поэтому его нет.

А иногда никакого смысла в репортаже нет, но это очень ярко выражено и поэтому он есть.

Когда вы работаете на месте события, не надо играть с людьми в воинушку, называть козлов «козлами», а волков «волками». На территории вы всем улыбаетесь, пожимаете руку и общаетесь по‑человечески. Причем делаете это абсолютно искренне. На то есть несколько причин.

1. Вам нужно получить от этих людей информацию, а не объяснить им, кто они такие. Увидев в вас врага, они замкнутся. Размен на эмоции во время работы на месте, как правило, ведет к бледности фактуры.

2. Если вы раньше времени обнаружите свое отношение к событиям, ваши персонажи могут предпринять попытки сделать так, чтобы репортаж не был опубликован. Это напрямую касается вашей безопасности. Мстить за уже опубликованный репортаж мало кто решится – положения не исправишь, а мотивы слишком очевидны. Если же у человека еще есть шанс устранить угрозу и предотвратить выход репортажа, то искушения одолевают гораздо сильнее и люди способны на неадекватные поступки.

3. Нет никакой гарантии, что в ходе беседы с «козлом» или «волком» вы не поменяете свое мнение о них на противоположное. У ваших собеседников могут быть очень весомые доказательства своей правоты, о которых вы не подозревали еще час назад. Поэтому когда люди говорят вам что‑то типа: «Да чего с вами общаться?! Вы все равно напишете то, что хотите или что вам скажут», отвечайте примерно следующее: «Если бы я уже решил, что буду писать, я бы не пришел выслушать вашу позицию». Причем отвечайте искренне. Потому что так оно и есть.

С людьми по возможности надо разговаривать ДОЛГО. Дольше, чем они ожидают.

На это есть как минимум три причины.

1. Ваше потраченное время – это знак уважения. И люди это чувствуют. И они начинают вам доверять. Чем дольше идет разговор, тем больше они расскажут такого, чего поначалу и не хотели рассказывать.

2. Иногда ваш собеседник и сам не понимает, что для вас важно, а что нет. Какую‑то суперэксклюзивную штуку он может упомянуть где‑нибудь на третьем часу разговора и совершенно случайно.

3. В длинных разговорах вы можете узнать много такого, что не пригодится в репортаже, но не помешает для понимания окружающей действительности на многие годы вперед.

Не надо торопиться в начальники.

Я вот думал начальник – это НАЧАЛЬНИК.

А стал им и понял: в журналистике начальник – это обслуживающий персонал для автора. Он пишет, а тебе подметать. Практически таджик‑гастарбайтер.

Можете не верить, но я не люблю работать за границей. Я люблю за границей отдыхать. У меня волчья болезнь – неофобия, я с трудом переношу что‑то новое и вообще не люблю находиться в чужеродной среде.

Да и с английским у меня не особо, хотя окончил международное отделение. Говорить еще худо‑бедно умею, а вот слушаю – с трудом.

Так что советчик по загранкомандировкам из меня хреновый.

 

6. 2005, февраль

 

Иран устал ждать войны

Зачем американцы снова пугают Иран и почему иранцы опять не боятся

 

Судя по последним заявлениям из Белого дома, следующей мишенью Америки, скорее всего, станет Иран. Джордж Буш, отвечая на вопрос о возможности силовой операции в Иране, заявил: «Никогда не говори "никогда"». Корреспонденты «Известий» побывали в Иране, чтобы своими глазами увидеть, как эта страна и ее жители готовятся к нападению США.

«Ой, баба!»

Эту фразу иранцы произносят с ударением на последнем слоге. Означать она может все, что угодно, – аналог русского «елы‑палы». Наш соотечественник, который живет в Иране уже много лет, произнес: «Ой, баба!», притормозив на своем джипе возле тегеранского гаишника. Судя по интонации, это означало что‑то вроде: «Эй, пацан, подойди‑ка сюда, разговор есть!» Затем последовал вопрос, как проехать на улицу Муфате. Гаишник виновато пожал плечами: «Не знаю». Ответом ему снова было: «Ой, баба!», но на этот раз оно означало: «Ну что же ты, пацан! Какого же… ты тут стоишь, раз не можешь ответить на такой простой вопрос!»

Имени соотечественника не будем называть по двум причинам. Во‑первых, он подъехал к гаишнику по встречной полосе. Во‑вторых, был изрядно пьян, а в Иране даже пешком быть пьяным запрещается: сухой закон. Но ни первое, ни второе блюстителя порядка не смутило. Мы почему‑то спокойно поехали дальше. И это было наше первое разочарование в кровавом иранском режиме.

– Расслабьтесь, – выговорил соотечественник. – Здесь такая же худосочная диктатурка, какая была у нас в начале восьмидесятых. Разница лишь в том, что вместо коммунизма ислам, а также нет дефицита и алкоголизма тоже нет, – наш собеседник снова приложился к бутылке с этикеткой «Smirnoff» и дал попробовать нам. Содержимое напомнило раннеперестроечный спирт «Royal». Такую водку в Тегеране всегда можно купить в армянском квартале. В течение нашей командировки нам не раз приходилось слышать, что время от времени подпольно выпивают около семидесяти процентов жителей Тегерана.

Это все, что успел сказать нам соотечественник. Далее его язык вышел из‑под контроля. Еле‑еле мы убедили нашего нового знакомого припарковаться, прежде чем он уснул. Припарковался он возле Министерства культуры и исламской ориентации. А мы пошли погулять по улицам города, но очень скоро нас арестовали.

Зеленый СССР

Исламская революция 1979 года – уникальное явление в мировой истории. Это была революция консерваторов. До нее в стране правил шах из династии Пехлеви, страна развивалась в русле европейской цивилизации. Вместе с тем у населения накапливалось недовольство правящей властью, которая, по всеобщему мнению, находилась под экономическим и культурным влиянием Америки. Именно идея освобождения от западной зависимости, прежде всего духовной, стала центральной идеей революции. Ее мозгом были религиозно мыслящие исламские интеллектуалы во главе с аятоллой Рухоллой Мусави Хомейни, который теперь занимает первое место в революционном пантеоне Ирана. Второе отведено человеку с похожей фамилией – Хаменеи, сменившему Хомейни после его смерти на посту духовного лидера Ирана. Третье – за главой светской власти, президентом Хатами. Он правит страной уже два срока, и эти восемь лет стали здесь своего рода периодом оттепели.

Почти забытый дух Советского Союза начинаешь чувствовать на улицах Тегерана уже через несколько минут. Отличаются только декорации. Вместо портретов Ленина‑Маркса‑Энгельса – на каждом углу Хомейни‑Хаменеи‑Хатами. Вместо «Никто не забыт и ничто не забыто!» – огромные плакаты с лицами шахидов ирано‑иракской войны. Но главное сходство – в людях. Иранцы по‑советски добродушны. Особенно по отношению к иностранцам. Их здесь любят не из корысти, а из любопытства. Через каждые пять минут на улице кто‑то обязательно спрашивает: «Вы откуда? Из России?! А мы думали, из Германии». – «Почему из Германии?» – «Говорят, все русские очень большие, а вы так себе».

Из иностранцев здесь не принято любить только американцев и израильтян. Во всем Иране вы не увидите ни одного человека в галстуке – даже на телеэкране. Для иранца надеть галстук – все равно что для иранки снять хиджаб. Галстук – это символ Америки. На заборах очень много надписей про Америку. Особенно много – на заборе бывшего американского посольства, изгнанного в 1979 году, в дни исламской революции: «Долой Америку!», «Америка должна знать, что если она сунется к нам, то найдет здесь свой ад». Уснувший соотечественник, прежде чем напиться, рассказал нам, что видел на каком‑то из тегеранских заборов надпись: «Мы с Америкой рядом даже ср…ть не сядем!» Собственно, ее он и хотел нам показать на улице Муфате, но не доехал.

Цены в Иране тоже советские: бензин на наши деньги – три рубля за литр, метро – два рубля, билет на авиарейс Тегеран‑Бушер (тысяча километров) – тридцать пять долларов, в самом крутом ресторане Тегерана можно обожраться втроем на десять долларов. Окончательное сходство с советской Москвой придали Тегерану аномальные погодные явления этого года. Температура снизилась до минус трех, в городе выпало полтора метра снега. По такому случаю в школах отменили занятия, а государственные учреждения стали открываться на полтора часа позже. Иранцы научились лепить снеговиков. Их в городе теперь больше, чем полицейских.

Впрочем, то, что в Иране все‑таки есть власть, мы почувствовали уже через полчаса нашей первой прогулки. Фотокорреспондент нечаянно сфотографировал здание Министерства обороны. Если бы нас тут же не арестовали, мы бы никогда и не подумали, что это оно и есть. Фасад военного ведомства шириной метров тридцать был зажат между двумя худосочными магазинчиками. Продержали нас два часа, проверили фотокамеру и отпустили. Кроме кадров со зданием министерства военные зачем‑то стерли снимок памятника поэту и дипломату Грибоедову, которого почти два века назад в Тегеране растерзала толпа разъяренных иранцев за то, что он предоставил убежище двум армянкам из шахского гарема.

«Маркбар Омрико!»

Иранское Седьмое ноября называется Днем Двадцать второго бахмена. Это последний день Дахаэ Фаджр – десятидневного празднования очередной годовщины иранской революции. По всем каналам иранского ТВ в эти дни крутят хронику 1979 года: запруженные толпой улицы, баррикады, герои революции, одетые, как битники, – все это немного напоминает Париж 1960‑х. Каждая хроника завершается показом победоносного возвращения аятоллы Хомейни из Франции двадцать второго бахмена 1357 года. С тех пор вот уже двадцать шесть лет иранский народ выходит в этот день на демонстрацию. В меру дружно. Наш переводчик Мохсен признался, что, если бы не мы, он ни за что не пошел бы на площадь Свободы. Надоело. Из года в год одно и то же. Мохсен не один такой. Если бы не Буш со своими заявлениями, то в этом году праздничная демонстрация могла бы стать и вовсе провальной: митинговать на морозе – дело нелегкое. Очередной День исламской революции спасло лишь желание иранской нации показать Бушу кузькину мать.

«МаркбарОмрико!!!», «МаркбарИсраиль!!!» – эти лозунги можно принять за что угодно. «Смерть Америке» и «Смерть Израилю» иранцы кричат так громко, что разобрать слова нереально. Под эти крики запруженный народом проспект Свободы длиной в несколько километров движется к главной площади страны (тоже Свободы). У многих в руках – чучела Буша. Такое впечатление, что далеко не все иранцы представляют себе, как выглядит американский президент. У одних он брюнет, у других – блондин, попадались даже Буши с усами. Но все как один – с галстуками. Без галстука был только белый осел с надписью «Буш», разукрашенный в цвета американского флага. К символу Демократической партии США этот осел, так же как и республиканец Буш, не имеет никакого отношения. Просто в Иране осел считается самым позорным животным.

В какой‑то момент по прилегающей улице к толпе присоединился президент Хатами. Жидкое кольцо охранников и весьма подержанных автомобилей сопровождения удалось преодолеть очень многим простым гражданам, они прыгали вокруг президента, что‑то громко кричали, но не мешали ему идти. Это не шло ни в какое сравнение с тем, как передвигался по Вашингтону Буш после инаугурации; поприветствовать американского лидера можно было лишь из‑за ограждения. Мне тоже удалось приблизиться к Хатами на расстояние вытянутой руки. На моем месте мог оказаться любой, и в руке у него могло быть что угодно.

В отличие от советских демонстраций, на которых народ шел мимо мавзолея и растворялся за Васильевским спуском, иранский народ дошел до площади Свободы и встал как вкопанный. Когда Хатами начал говорить, наш переводчик понял его не сразу. Сначала он долго вслушивался и морщился:

– Президент старается избегать арабских слов. После войны с Ираком в Иране многие наши политики не любят арабизмов. Но обходиться без них – все равно что для вас говорить на старославянском.

«Сегодня самая большая проблема в мире – это ограничение прав и свобод людей и целых народов, – говорил с украшенной цветами трибуны Хатами. – Одни делают это, прикрываясь знаменем ислама, и они называются террористами. Другие точно так же убивают людей во имя демократии и свободы. И то и другое ведет мир к разрушению. И те и другие – наши враги. И те и другие пытаются создать искусственное противостояние между Западом и Востоком, между исламом и христианством. Все, что мы слышим от Америки, – это лишь оправдание ее преступным действиям. Но чем больше она угрожает миру, тем больше сама повергается в пучину страха».

Толпа не прерывала речи Хатами аплодисментами. Только иногда, когда он допускал особенно резкие высказывания, соломенные американские президенты на палочках, покачивающиеся над толпой, начинали резко дергаться и подпрыгивать над головами, как будто нервничая от грозных слов иранского лидера.

«Мы не хотим войны, но если кто‑то захочет воевать с Ираном, то здесь он найдет свой ад, – говорил Хатами. – Да, мы продолжаем наш путь, нацеленный на получение ядерных технологий. Но это мирный путь, и мы придерживаемся на нем всех принятых международных стандартов. Это наш путь к независимости. Сегодня никто не сомневается, что Иран – независимая страна, и мы должны крепить эту уверенность. Находясь на посту президента, я делал для этого все от меня зависящее. Простите, если я что‑то не выполнил из того, что обещал. Через четыре месяца состоятся новые выборы, в которых я уже не смогу принять участие. Таков закон. Я приглашаю вас прийти к избирательным урнам и выбрать себе нового президента. А теперь давайте помянем нашего дорогого имама Хуссейна».

К микрофону вышел главный певец Ирана по фамилии Шадарья. Он запел славу имаму Хуссейну, и все люди на площади стали бить себя правой рукой по левой груди и причитать.

Имам Хуссейн – третий имам Ирана. Он жил тысячу четыреста лет назад и принял мучительную смерть от рук арабов. Иранцы оставили своего имама на поле боя одного с небольшим войском в восемьдесят человек. С тех пор они десять дней в году напоминают себе об этом позоре, ходят по улицам покаянными маршами, бьют себя плетками и клянутся, что больше так не будут.

Когда президент Хатами и другие официальные лица покинули трибуну, народ прорвал ограждения и смел со сцены все цветы. Я так и не понял – это от избытка любви к своему лидеру или просто чтоб добро не пропадало.

Иранский авось

– Иранцы – это вам не иракцы, – говорит Игорь Иванович. – Иракцы любят убивать, а иранцы любят умирать. Это большая разница. Вы бы видели, как они вели себя во время ирано‑иракской войны. На грузовике с винтовками против танков шли. Шли на иракские пулеметы сотнями. Представляете, целые толпы Александров Матросовых. Говорят, иракских пулеметчиков охватывала паника, когда они это видели. Не выдержав такого зрелища, многие отступали. Страх смерти у персов действительно атрофирован. Вы посмотрите, как они ездят на машинах! Московские водители по сравнению с персами просто эстонцы.

Игорь Иванович по паспорту – Манучер Сулейманпур. Он наполовину перс, наполовину русский. До шести лет жил в Ленинграде, потом его семья переехала в Тегеран. Оба языка для него родные, обе культуры – свои. Говорит, что, когда обижают русских, в нем просыпается русский, когда персов – просыпается перс. После заявлений Буша в Игоре Ивановиче бодрствует перс.

У него двое сыновей. Один, Иван, живет в Америке. Другой, Петр, в Тегеране. Петр – рекламный дизайнер. В свободное время сочиняет музыку в стиле этноджаз. Типичный персонаж из фильма «Асса», но до сих пор проблем со стороны властей не испытывал. Его брат Иван, который в США, Америку не любит. Особенно после того, как его жена‑американка бросила Ивана, узнав, что у него рак. Но возвращаться в Иран Иван тоже не хочет. В Америке он привык к порядку, а в Иране его нет.

– У иранцев есть несколько слабых сторон, – Игорь Иванович продолжает рассуждать о возможной войне. – Они, кстати, очень похожи на слабые стороны русских. Первая – это беспечность. Это видно даже в мирной жизни. Вы посмотрите, как они строят дома. Все на соплях. Малейшее землетрясение – и огромное количество жертв. Вон у меня из окна виден дом – смотрите, его уже сносят, всего одна стена осталась, а на первом этаже еще магазины работают. Вы вот меня спросили, как иранцы готовятся к войне. А мне просто смешно. Да никак они не готовятся. Я имею в виду не армию, а народ. Чтобы здесь закупали оружие и противогазы, как в Америке, – это немыслимо. Они все живут одним днем. Поговорки про русский авось здесь актуальнее в несколько раз. Чтобы перс начал готовиться к войне, гром должен грянуть раз десять. Вторая слабость – это излишние гуманизм и жалость. Перс в порыве гнева способен на многое, но очень быстро отходит.

– Как же такая отходчивая нация вот уже двадцать шесть лет ненавидит американцев?

Манучер опять снисходительно улыбнулся.

«Выходи за меня замуж и увези меня в Америку»

Ребекке Стэнгл двадцать один год. Она снимает квартиру в двухстах метрах от бывшего американского посольства в Тегеране, каждый день видит из окон надписи «Долой Америку!» и прекрасно себя чувствует.

Ребекка выросла в штате Юта, учится на третьем курсе факультета востоковедения Аризонского университета. Сюда приехала на языковую стажировку. За девять месяцев успела забыть родной язык настолько, что говорить со мной на английском для нее оказалось затруднительным. Пришлось разговор построить так: Ребекка говорит на персидском, а ее подруга Натия, которая приехала сюда учиться из Грузии, переводит на русский.

– Я выбрала иранский язык, потому что не знала абсолютно ничего об этой стране, – говорит Бекки. – Как и большинство американцев. К тому же мне хотелось самой понять, что здесь за люди такие живут, раз наше правительство их так не любит.

– Ну и как, разобрались?

– На всю оставшуюся жизнь.

– А что вы так вздыхаете? У вас тут были проблемы с безопасностью?

– Да бог с вами! – смеется Бекки. – У меня тут только одна проблема. Каждый второй иранец, узнав, что я американка, предлагает мне выйти за него замуж и увезти его в Америку. И он уверен, что я тут же побегу с ним в постель. Если честно, это уже бесит. Но, конечно, этого недостаточно, чтобы Америка бомбила Иран.

– А как же «Маркбар Омрико»?

– Кого они действительно не любят, так это израильтян и англичан. Это они с тех пор, как Великобритания оккупировала их в сороковых годах. Вон, посмотрите на английское посольство в Тегеране – после того как его недавно петардами закидали, оно охраняется в усиленном режиме. А вот ненависть к американцам – в чистом виде декорация. К американцам иранцы относятся очень даже хорошо. Они говорят, что при шахе американцы здесь, конечно, хозяйничали, но на взаимовыгодной основе – и себя не обижали, и персам жить давали. А англичане, по их мнению, только соки из Ирана высасывали. До сих пор многие иранцы думают, что муллами в их стране управляют англичане. У них даже шутка такая есть: мол, англичане прячутся у наших мулл в бородах.

– Неужели иранская любовь к американцам распространяется и на Буша?

– Нет, Буша здесь действительно не любят. Для них Буш – это такой новый Александр Македонский. Александр Американский. Но Буша и я не люблю. При Буше в Америке наметился откат к консерватизму, он насаждает христианство, борется с абортами. Оно, может, и хорошо, но я против того, чтобы людей заставляли быть моральными. Это должен быть их свободный выбор. То, что сейчас происходит в Америке, очень похоже на ползучую иранскую революцию. Только это не исламская, а христианская революция. А Буш – это такой американский Хомейни. Америка при Буше потихоньку превращается в Иран. Я этого не хочу.

– Может, тогда и в Америку не надо возвращаться? Оставайтесь в Иране. Будете иранской Самантой Смит.

– Тоже не хочу. Здесь все‑таки недостаточно прав и свобод. У них даже слова такого в языке нет. Есть слово «рохатс», но оно означает скорее «жизненные удобства», чем «человеческие права».

– То есть для иранцев это нормальное состояние, тяга к демократии им не свойственна. Я вас правильно понял?

– Я бы так не сказала. По‑разному. Мне труднее говорить о мужчинах, но что касается женщин, то тут ситуация такая. От недостатка свободы страдают представители старшего поколения, которые были воспитаны до революции. Я знаю одну очень известную прежде актрису. После прихода к власти исламистов ей пришлось уйти со сцены, и теперь ее жизнь ограничена кухней и детьми. Она много лет пребывает в непрекращающейся депрессии. Ее жизнь – сплошной кошмар. Тягу к демократии испытывают и молодые девушки, которые выросли уже при Хатами. Сейчас среди женщин очень растет популярность высшего образования, а для образованного человека несвобода мучительна. Но есть и довольно большое количество женщин, которых нынешнее положение вещей устраивает. Это в основном поколение тридцатилетних – тех, которые выросли и сформировались в первые годы после исламской революции. Они себе другой жизни не представляют. Но я не хочу быть ни среди тех, ни среди других. Мне кажется, для меня гораздо удобнее просто дождаться окончания второго срока Буша.

Оппозиционер на букву «X»

На пятый день пребывания в Иране нам удалось разыскать оппозицию. Оппозиция называется «Иранмэхр» (Национальный фронт), она даже издает одноименный журнал тиражом двадцать тысяч экземпляров и имеет возможность распространять его в официальной продаже.

Лидера Национального фронта зовут Исахан Хатами. Но он не однофамилец президента. Буква «х» в фамилии Исахана произносится более мягко, с придыханием. В сущности, политическая программа Национального фронта отличается от официальной политики Ирана так же, как эти две фамилии.

– Наш идеал – сохранение независимого иранского государства, но с более серьезным отношением к правам человека, – рассказал корреспонденту «Известий» Исахан Хатами. – Нас тут многие называют отступниками и пособниками американцев. Но мы поддерживаем лишь один из четырех пунктов обвинения, которые предъявляет Ирану Америка, – несоблюдение прав человека внутри страны. Что же касается остальных трех пунктов – ядерного вопроса, поддержки Ираном международного терроризма и отказа от участия в мирном урегулировании на Ближнем Востоке, то их мы считаем надуманными. Да, если нынешний иранский режим падет, никто на его трупе плакать не будет, но мы против военной агрессии. Мы считаем, что для решения проблемы прав человека в нашей стране достаточно планомерного давления со стороны Запада. Вот, например, конкретный результат такого давления (Исахан показал мне повестку в суд на его имя). Видите этот документ? Я его не боюсь. Он не первый и не последний. Я точно знаю, что посадить меня в тюрьму они не отважатся. Потому что не хотят лишнего шума на Западе. А если бы они не боялись этого шума, то давно бы уже посадили. Вот видите, в графе «причина вызова» стоит прочерк. В этой ситуации они просто дергают нас время от времени, чтобы мы хотя бы немного себя сдерживали. Но что делать с нами – они не знают.

– Какие формы протеста возможны сегодня в Иране?

– Мы, активисты движения «Иранмэхр», имеем больше возможностей, чем рядовые граждане. Мы на виду. Обычные люди публично не протестуют, но многие практикуют такое, знаете ли, интимное диссидентство. В последнее время многие тайно переходят в христианство и зороастризм. Из чувства протеста. Стал очень модным английский язык.

– Если Америка все же пойдет на военное вмешательство, как поведут себя иранские власти?

– Я думаю, что войны не будет. Не потому, что Америка не нападет, а потому, что в решающий момент наши власти пойдут на переговоры и примут требования США, чтобы сохранить свой режим в стране. Но этого мы тоже не хотим. Мы не строим иллюзий: для Америки менее всего важен тот пункт обвинений, который важен для нас, – права человека в Иране. Америке нужен этот регион. А нам нужна достойная жизнь в этом регионе. Если бы Буш действительно хотел падения нашего режима, то лучшее, что он мог бы сделать для этого, – не делать ничего. Этот режим охвачен кризисом изнутри, и больше десяти – пятнадцати лет он не продержится. Второе дыхание ему могут дать либо американская угроза, либо американское покровительство. Мы не хотим ни того ни другого. Ни барского гнева, ни барской любви. Это Грибоедов, кажется, сказал. Хороший был писатель.

Что сказал царь Кир

На сто первом километре от бывшей иранской столицы, города Шираза, находится усыпальница персидского царя Кира Великого. Того самого, который отпустил евреев из вавилонского плена, его деяния подробно описаны в Ветхом Завете. Скромная такая пирамидка общей площадью всего сто шестьдесят четыре квадратных метра. Ее охраняет старичок Эсфандиар Шафин. Недавно его внук показал ему американский фильм «Александр» про Александра Македонского. Эсфандиар долго смеялся. Македонский в нем – не завоеватель, а правозащитник какой‑то. На мечах своих воинов он типа нес в Азию свободу и права человека.

– Был он здесь, – улыбается беззубой улыбкой Эсфандиар. – Заходил после того, как разграбил столицу персидского царства – Персеполис. Думал, тут полная пирамида золота, но ничего, кроме меча, лука, щита и настенной надписи не нашел. Вот эта надпись: «О, человек, кто бы ты ни был и откуда бы ни пришел (я знаю, что ты придешь)! Я Кир, владевший персидским царством. Не отказывай мне в горсти праха, которая покрывает мое тело». Македонский ненавидел персов. Он говорил своим воинам: «Если видишь змею и перса, сначала убей перса, потом змею». Но эти слова так его поразили, что он приказал выбить их здесь же на греческом языке. Александр – первый и последний, кто покушался на эту пирамиду. Надеюсь, американские спутники видят достаточно хорошо, чтобы прочитать эту надпись.

 

Профессиональные соображения

Поступил вопрос: откуда я беру темы? Боюсь, что никакого открытия я тут не сделаю, но все же…

1. Нужно регулярно просматривать региональные ленты новостей. Например, репортаж «Непрочное зачатие» и многие другие появились именно так – благодаря микроскопическому информационному сообщению. Правда, в последнее время эти ленты стали совсем дохлыми: вертикаль власти добралась и до агентств, стало слишком много официоза и слишком мало реальных событий, поэтому см. пункт следующий.

2. Нужно иметь знакомства среди региональных журналистов и время от времени с ними созваниваться. Именно так появился мой репортаж «Депутат – не крыса, должен делиться», за который я получил премию «Искра» в 2008 году.

3. Услышав о каком‑то громком событии, стоит подумать, как написать о нем так, как ни за что не напишут те, кто занимаются первичным оттаптыванием темы. Именно таким путем появился мой репортаж «Они ехали навстречу Геннадию Бачинскому» – не о трагически погибшем шоумене, а об обычных людях, о жертвах ДТП, виновником которого он оказался.

4. Нужно чуять какие‑то новые общественные явления и тенденции, которые носятся в воздухе, но никем еще не зафиксированы. Поймав такое дело за хвост, можно придумать, как его репортажно выразить и предъявить аудитории. «Очень маленькая вера» и многие другие мои репортажи появились именно так.

5. Тема может быть проектом. Ты просто придумываешь интересный ход для репортажного сериала и его продюсируешь. В моем случае так появились проекты «Судьба муравейника», «Новые границы России», «Титульная национальность». Но у такого приема есть один недостаток: в газете и даже журнале «длинные усилия» не всегда приживаются. Сериалы легко начать, но трудно продолжать, причем чаще всего в этом виновато не руководство, а собственное раздолбайство. Поэтому надо запастись терпением, а главное – жестко структурировать проект и по времени, и тематически. Четко понимать, чем ты начнешь, чем продолжишь и чем закончишь.

6. Находясь в командировке по одной теме, нужно поглядывать по сторонам в поисках другой. Именно таким образом, как правило, получаются самые умопомрачительные, а главное – эксклюзивные репортажи. Например, «Саратов должен быть разрушен».

7. Не стоит пренебрегать обратной связью. Тему для репортажа «Классный руководитель» подсказало письмо в редакцию, а «Заговор трезвых» появился благодаря чьей‑то реплике в моем блоге.

8. Бывают репортажи, которые появляются из ничего. Просто из какого‑то лирического чувства к тому или иному явлению. Например, репортаж «Шрэк на тихой речке» появился всего лишь из щемящего чувства любви к старым советским провинциальным кинотеатрам. Но это уже тот случай, когда успех темы полностью зависит от исполнения.

Вроде ничего не забыл, хотя наверняка чего‑то забыл.

Да! Есть еще один способ найти тему – получить ее от своего руководителя. На самом деле не стоит недооценивать креатив начальства; например, идея репортажа «Поза Ку» принадлежит не мне, а Алексею Шаравскому, редактору отдела, в котором я тогда работал. Но все‑таки лучше, чтобы «тем свыше» в вашем творчестве было не более десяти процентов. И не только потому, что в любой редакции ценится умение самому их находить. Просто если вы ориентируетесь на начальство, то рано или поздно поймете, что это уже не вы репортерите, а вами репортерят.

Вот все говорят: «Желтая журналистика! Желтая журналистика!»

И далее, как правило, в качестве основного видообразующего признака все называют выбор тем.

То есть типа про то, как Пугачева играет в казино, – это желтая журналистика. А про то, как Башмет на альте, – нежелтая.

Я насчет желтой журналистики придерживаюсь нестандартного мнения.

Я не считаю, что писать про Пугачеву в казино – недостойно. А про Башмета на сцене – достойно.

Я вообще считаю, что желтизна поражает журналиста не в момент выбора темы, а в результате работы над ней.

Можно написать серьезный, глубокий и мозгодробительный репортаж про Пугачеву в казино. И этот репортаж на вроде бы желтую тему читатель желтой газеты не сможет дочитать до конца. Зато тот, кто даже не знает, как выглядит «Экспресс‑газета», как раз его дочитает, покажет друзьям и запомнит на всю жизнь.

А можно про ту же Пугачеву в казино написать тупую поделку, в которой не будет никакой прибавочной ценности, кроме того, что вот, глядите, Пугачева в казино – ы‑ы‑ы! – она проиграла в этот вечер двадцать тысяч долларов, напилась и обозвала бармена вонючкой.

Даже про Башмета на сцене можно написать тупую поделку, в которой не будет никакой прибавочной ценности, кроме того, что вот, глядите, Башмет на сцене – ы‑ы‑ы! – попиликал, в зале сидели Ксения Собчак и Путин, а я сидела в соседнем ряду – во как!

И для меня оба эти примера – желтая журналистика.

Потому что в них восторжествовал главный признак журналистской желтизны – писать о второстепенном как о главном, а о главном вообще не писать.

Короче, если достойное издание предлагает вам сделать реп о закулисной жизни программы «Большая разница» – не вставайте в позу типа «за кого вы меня принимаете?!» Очень даже может быть, что это ваш шанс.

«В тексте для меня стал важен ритм. Я пришел к выводу, что содержание текста мы постигаем не столько через значение использованных в нем слов, сколько через ритм, который начинает пульсировать в нас, когда мы читаем. На этот ритм постепенно нанизывается наше дыхание, и, в сущности, мы впадаем в транс. Каким он будет, зависит от ритма произведения…» – Реваз Резо, редактор отдела спецпроектов ИД «Коммерсант», в своей колонке в «Русском пионере».

По‑моему, он абсолютно прав.

По месту действия надо погулять. Просто погулять. Потратить на это час, два или даже день – в зависимости от количества свободного времени и величины территории.

Это можно назвать «творческим патрулированием». Оно никогда не бывает бесплодным.

Вы обнаружите много важных мелочей, лучше поймете мотивы действия главных героев, найдете героев побочных, а если сильно повезет – поимеете приключений на свою жопу, которые тоже не окажутся бесполезными. Правда, тут важно вовремя почувствовать разницу между приключениями и приключениями.

Очень часто в результате таких патрулей ты вдруг понимаешь, что нашел главное, чего не имел даже после самых удачных интервью и эксклюзивных наблюдений.

Но даже если такого ощущения не будет, вы как минимум почувствуете место действия. Спинным мозгом. Его запах, притяжение, логику. Даже если вы потом не сможете сформулировать эти свои впечатления, они неизбежно проникнут в ткань вашего репортажа. У любого текста есть лицо, а на лице есть морщины, и они ложатся именно там, где должны лечь. Чтобы на лице вашего репортажа появились точные морщины, нужно погулять. Просто погулять.

Еще бывает совсем не лишним в небольших городках посетить местный краеведческий музей. Иногда там узнаешь какие‑то интересные факты, которые сообщают происходящему новые смыслы. Например, в репортаже «Ставка больше, чем жизнь» музейчик мне очень даже помог – подсказал историческую связь места действия с собачьим экспериментом академика Павлова. И это далеко не единственный случай в моей практике.

Даже если ничего ценного там не обнаружите, все равно получите удовольствие. Почти в каждом таком музейчике живет тень дедушки Бессольцева, которого сыграл Никулин в фильме «Чучело». С ней всегда есть о чем поговорить.

Есть три стадии работы репортера на местности. Первая – когда пока ничего не ясно. Вторая – когда все уже ясно. Третья – когда снова ничего не ясно. Именно с наступлением этого третьего состояния и надо уезжать. Не раньше.

 

7. 2006 год, май

 

Патриотизм не пройдет!

Почему жителям города Ессентуки прокуратура запретила испытывать любовь к Родине

 

В минувшие праздники на улицах знаменитого курорта государственных флагов России было намного меньше, чем обычно. Накануне городская прокуратура провела масштабную проверку и пришла к выводу, что многие жители города злостно нарушают закон, вывешивая в своих владениях российский флаг в непраздничные дни. За открытое проявление патриотических чувств были оштрафованы на пятьсот рублей директора шести санаториев, двух супермаркетов, одного кафе и бензоколонки. Большинство из «пострадавших» после этого решили не вывешивать флаги и на праздники: кто – от греха подальше, а кто – из принципа. Реакция жителей и гостей курорта колеблется между приступами смеха и гнева. Спецкор «Известий», побывав на месте преступления против государства, испытал и то и другое.

Привычный угол

Так переводится с адыгского слово «ессентуки». Место действительно приятное во всех отношениях. Из четырнадцати известных науке лечебных вод тринадцать находятся на курортах Кавминвод, и среди других городов региона Ессентуки лидирует по динамике экономического развития. Кроме того, курорт занимает второе место в России по благоустроенности среди городов с населением до ста тысяч.

В общем, местным жителям есть чем гордиться. И они гордятся. То есть гордились.

 

* * *

«Прокуратурой города Ессентуки и сотрудниками Ессентукского ГОВД (орфография оригинала. – Д. С.‑М.) проведена проверка соблюдения предприятиями, организациями и учреждениями города требований Федерального конституционного закона "О государственном флаге РФ" ‹…› В нарушение требований указанного закона Государственный флаг Российской Федерации размещен на территории, прилегающей к административному зданию вашего санатория ‹…› На основании вышеизложенного, руководствуясь ст. 24 Федерального закона "О прокуратуре РФ", ТРЕБУЮ: безотлагательно рассмотреть настоящее представление и принять меры к устранению указанного нарушения ‹…› О результатах сообщить в прокуратуру города в письменной форме в месячный срок».

 

Подобные документы в начале апреля получили директора санаториев «Жемчужина Кавказа», «Москва», «Казахстан», «Украина», им. М. И. Калинина, «Целебный ключ», кафе «У Сережи», гипермаркетов «Гастрономчик» и «Вершина», а также АЗС «Октан» и администрация городских теплосетей. Еще примерно столько же предприятий поснимали бело‑сине‑красные полотнища, не дожидаясь особого приглашения.

Прокурор разбушевался

Директор санатория «Жемчужина Кавказа», заслуженный врач России Евгений Никитин очень похож на актера Александра Калягина – когда тот играет грустные роли. Он и по жизни‑то человек неразговорчивый, но тут у него просто нет слов. Почти нет слов:

– «Жемчужина Кавказа» – это отраслевая здравница работников атомной энергетики и промышленности, – вздыхает Никитин. – Здесь лечились директора практически всех российских АЭС, губернаторы, мэры, депутаты. Флаг у нас висел при входе с тех самых пор, как он стал государственным символом. И ни у кого никогда не было никаких претензий. Когда мы узнали, что все это время творили беззаконие, мы были в шоке.

Чуть больше слов у коллеги Никитина – директора лечебно‑профилактического учреждения «Целебный ключ» Алексея Попова. Тоже заслуженного врача России:

– Я как раз накануне этой проверки заметил, что у нашего флага край немного обтрепался, и распорядился купить и повесить новый, – рассказывает Алексей Алексеевич. – И буквально на следующий день меня вызывает помощник прокурора Николай Саградов и объясняет, что триколор на воротах нашего санатория – это правонарушение. Я сначала думал, что он шутит. Но нет, гляжу, вписывает на компьютере в готовый шаблон мои имя и фамилию. «Это, – говорит, – не наша инициатива. Это нам из краевой прокуратуры спустили распоряжение усилить контроль за использованием госсимволики». Я ему отвечаю: «А может, ваше начальство имело в виду проверить, чтобы флаги в порядке содержались? Может, оно вовсе не имело в виду, что их надо снимать? В Америке, например, гимн и флаг – это святое. У них он над каждым домом». – «Я не знаю как в Америке, – ответил Саградов. – А в России то, что действительно святое, не должно развеваться над каждым домом».

– Тут я понял, что разговаривать бесполезно, – рассказывает Алексей Алексеевич. – Муха стекла не разгрызет. Я только у него спросил: «Скажите, а я могу вообще не вешать флаг? Даже по праздникам?» – «Можете, – ответил помощник прокурора. – Это законом не возбраняется».

Когда Попов выходил из кабинета Саградова, у двери уже дожидались своей очереди еще несколько заслуженных врачей России. О том, что было, когда директор «Целебного ключа» вернулся на рабочее место, рассказывает его секретарь (назвать свое имя она постеснялась):

– Из прокуратуры Алексей Алексеевич пришел очень взволнованный и с флагом – его он снял с ворот санатория. Он мне сказал, чтобы я унесла его в кладовую и больше никогда оттуда не доставала. Потом он зашел в кабинет и увидел, что возле его стола стоит еще один флаг. Позвонил в прокуратуру и спросил, можно ли ему держать его у себя в кабинете. Не знаю, что они ему ответили, но, окончив разговор, он тут же попросил меня унести в кладовую и этот флаг. А на его место поставил большую кадку с папоротником, который рос в приемной. Маленькие российские флажки, которые у него стояли на столе, убрал в ящик тумбочки и сказал мне, чтобы он никакой патриотической символики у себя в кабинете больше никогда не видел. В тот день он больше никого не принимал и ушел с работы раньше обычного.

«Как дела у Гондураса?»

Еще веселее было в прокурорском кабинете директору санатория «Казахстан» Бахыту Ханзаеву. Дело в том, что санаторий «Казахстан» принадлежит Управлению делами президента Нурсултана Назарбаева. Формально это территория другого государства. Несмотря на это, ессентукская прокуратура потребовала от Ханзаева снять с флагштока не только российский триколор, но и государственный флаг Республики Казахстан. Бахыт Джонатонович с восточной покорностью послушался, хотя мог бы устроить международный скандал.

– Против прокурора не попрешь, – прокомментировал случившееся его заместитель Сергей Кочеджиев. – Даже если это чужой прокурор. Чем они это требование аргументировали? Они его очень необычно аргументировали. Сказали, что вы находитесь на территории России и, значит, не должны вывешивать флаг другого государства. Странные люди: и наш флаг запрещают, и свой не дают. Я думаю, они не правы, – в последнюю фразу Сергей Геннадиевич вложил столько иронии, что хватило бы на несколько передач «Аншлаг».

Точно такая же судьба постигла украинский санаторий «Украина». Единственный, кому удалось частично отбрыкаться от блюстителей законности, – директор санатория им. М. И. Калинина Виктор Каширин. Когда работники городской прокуратуры узнали, что как раз в тот момент у заслуженного врача гостил один из замов генпрокурора, они на всякий случай решили обойтись без штрафа и разрешили Каширину снять флаг в добровольном порядке.

Кроме казахов и украинцев попали под раздачу греки – правда, наши, российские. В Ессентуках очень сильная греческая диаспора. Ни одна их свадьба или иной какой праздник не обходятся без злоупотребления по части использования греческого государственного флага. Но владельцы первого в городе частного кафе «У Сережи» – греки Сергей (отец) и Александр (сын) Афанасовы – несколько лет назад решили злоупотребить и российским триколором.

– Наше кафе находится прямо на трассе при въезде в Ессентуки, – говорит Афанасов‑младший. – И мы с отцом подумали, что именно в этом месте человек, въезжающий в наш город, должен увидеть что‑то приятное, яркое, запоминающееся. Девять лет назад мы построили здесь часовню Святого Георгия. А лет пять назад повесили на здании кафе флаги. Сначала у нас их висел целый ряд: России, Греции, США, Англии, Германии – много разных. Но поддерживать их в нормальном состоянии оказалось слишком дорого, и прошлой осенью мы решили ограничиться российским. А этой весной приехал к нам помощник прокурора и приказал снять. Мы с отцом много раз были в Греции – у них флаги страны висят на каждом доме и на каждом окне. И от этого жизнь в Греции не становится хуже. А у нас в России я что‑то не пойму – если флаг государственный, то его может использовать только государство? Это как мигалка на машине, что ли?

– А ты американский повесь, – предложил один веселый официант. – А еще лучше – флаг Гондураса. Интересно, кстати, как выглядит флаг Гондураса?

Флаги всех стран мы нашли в моем ежедневнике. Оказалось, что флаг Гондураса очень похож на флаг Израиля: внизу и вверху тоже две голубые полоски. Отличие лишь в том, что между ними вместо звезды Давида – пять звездочек, расположенных в том же порядке, что и точки на костях для игры в нарды.

– Я и зона, – со знанием дела сказал один из посетителей кафе, тоже очень веселый.

– Что? – не поняли мы.

– У зэков есть один в один татуировка, – ответил веселый посетитель. – Те же пять звездочек. Смысл ее такой: «Я и зона».

– А вы откуда знаете? Бывали там?

– Бывал, – еще больше развеселился посетитель. – Только не по приговору. Я работник прокуратуры. Да не пугайтесь вы. Я из другого района.

«Бензоколонка – это вам не резиденция президента!»

Помощник прокурора Николай Анатолиевич Саградов (тот самый) – человек искренний и энергичный. В первые же двадцать минут нашей беседы он поведал мне, как очень давно, еще когда нынешний генпрокурор Владимир Устинов работал в туапсинской межрайонной прокуратуре Краснодарского края, он, Николай Саградов, работал в том же районе в природоохранной прокуратуре. И что он до сих пор простить себе не может, что в те далекие времена не разглядел в Устинове будущего генпрокурора.

– Мы несколько раз общались, – вздохнул Саградов. – Однажды у меня была даже реальная возможность заняться с ним одним и тем же делом, но я не предпринял для этого усилий. Можно было еще тогда проявить себя и впасть ему в душу. А теперь уже поздно.

Мне стало искренне жаль Николая Анатольевича. Захотелось его утешить. Но пришлось перейти к делу.

– Мы действовали по распоряжению краевой прокуратуры, – подтвердил Саградов. – И это было очень правильное распоряжение. Государственность у нас в последние годы укрепляется, и рано или поздно это должно было произойти. Флаг России – это распознавательный знак органов власти. И не надо из бензоколонки делать резиденцию президента.

– А что говорит по этому поводу законодательство?

– Пожалуйста, – Николай Анатольевич распечатал текст закона. Я прочитал. Нормальный закон. В статьях 2 и 4 перечисляются здания и помещения органов власти, на которых государственный флаг «должен быть поднят постоянно». В статье з говорится о том, что российские флаги вывешиваются на зданиях и флагштоках любых организаций и частных лиц в дни государственных праздников. А в статье 6 написано следующее: «Государственный флаг Российской Федерации может быть поднят (установлен) во время торжественных мероприятий, проводимых общественными объединениями, предприятиями, учреждениями и организациями независимо от форм собственности, а также во время семейных торжеств».

Что такое «торжественное мероприятие» и можно ли считать таковым сам факт поднятия флага – в законе не поясняется.

– Но ведь здесь нет прямого запрета, – спрашиваю уже у прокурора города Олега Васильева. – А ведь один из основных юридических принципов, действующих в отношении граждан, – что не запрещено, то разрешено.

– Неправильно, – изумил меня прокурор. – Что не разрешено, то запрещено.

Я хотел было спросить, почему же тогда можно дышать воздухом без специального на то разрешения, но передумал. Вспомнил Бахыта Джанатоновича: «С прокурором не поспоришь. Даже если это чужой прокурор».

Мы с Саградовым вернулись в его кабинет. Он вошел во вкус и показал мне оперативные материалы по этому делу: снятые скрытой камерой фотографии преступно развевающихся российских флагов. Видно было, что Николай Анатолиевич потрудился на совесть. Я спросил у него про казус с санаториями «Казахстан» и «Украина». Он мне на это ответил, что это вовсе не казус.

– Специального закона на этот счет нет, – признался помощник прокурора, – но все равно флаги иностранных государств должны висеть только на иностранных посольствах и консульствах, в крайнем случае – на кораблях и дипломатических автомобилях.

На мой вопрос, будет ли операция по укреплению государственности продолжена, помощник прокурора заверил, что обязательно будет:

– Сейчас мы закончим с большими флагами и переключимся на маленькие. Будем вместе с сотрудниками ДПС изымать у граждан флажки, которые висят или стоят в салонах автомобилей.

Наш разговор прервал звонок телефона. От юриста одного из санаториев. Он интересовался, какие дни считать праздничными и что понимается под словом «день». То есть можно ли вывешивать флаги уже с вечера предыдущего дня или только с рассветом. Это был уже не первый подобный звонок.

А поздно вечером зазвонил телефон уже у меня в номере. Звонил печальный Саградов. Он спросил, может ли газета «Известия» опубликовать его воспоминания о Владимире Васильевиче Устинове. Я же говорил – Николай Анатольевич человек искренний и энергичный.

«Пусть вешаются!»

Единственным, кто в городе Ессентуки оказал укреплению государственности ожесточенное сопротивление, оказался директор ОАО «Ессентукская теплосеть» Сергей Усе. Дело в том, что в цвета российского флага выкрашены трубы городской ТЭЦ. Это сделал лет пять назад еще предшественник Сергея Николаевича. Горожанам такое оформление сразу пришлось по душе, поэтому новый начальник решил ничего не менять.

Но помощник прокурора Николай Анатольевич Саградов в законе «О государственном флаге РФ» упоминания о трубах не обнаружил и поэтому выписал Уссу предписание – трубы закрасить.

– Пусть вешаются! – комментарий Усса был столь же краток, как его фамилия. Сергей Николаевич извлек из принтера текст злополучного закона и подчеркнул несколько строк: «Государственный флаг Российской Федерации представляет собой прямоугольное полотнище из трех равновеликих горизонтальных полос, – прочитал я, – верхней – белого, средней – синего и нижней – красного цвета. Отношение ширины флага к его длине 2: з».

– А у меня нет никакого полотнища, – спокойно улыбнулся Усе. – У меня трубы, произвольно покрашенные в цвета, случайно совпадающие с цветами российского флага. И вообще, белый цвет на трубах немного похож на серый. Я все это сказал Саградову. Он мне на это ответил, что все равно мои трубы вызывают у него ассоциации с флагом, и посоветовал в целях экономии краски закрасить хотя бы одну из трех полос. Ну что тут сказать? Если вдруг какой‑нибудь работник прокуратуры начнет вызывать у меня ассоциации с женщиной, я же не буду на него бросаться? В общем, не получилось у нас с ним разговора. Он обиделся и ушел.

 

* * *

По дороге в аэропорт я вдруг увидел невероятное. Над одним из санаториев вызывающе развевался огромный бело‑сине‑красный флаг. А перед входом с обеих сторон от входа – еще по одному. Рискуя опоздать на самолет, я все же притормозил у парадного входа. Санаторий назывался «Россия», но принадлежал он не Администрации президента, а всего лишь Росздраву.

– Как нельзя? – зам директора Людмила Кондраченко, услышав мой вопрос, удивилась, но не испугалась. – А кто сказал, что нельзя?

– Прокурор города сказал.

– Ай‑ай‑ай, какой нехороший! – игриво запричитала замдиректора. – Надо будет сходить к нему и спросить, чего это он так.

Людмила Николаевна позвонила куда‑то по внутренней связи и спросила, на каком этаже живет у них прокурор – на втором или на третьем.

 

Профессиональные соображения

Это соображение в порядке исключения обращено не к репортерам, а к их родным и близким.

Чуткость, понимание, сочувствие – это расходные материалы, которые репортеру приходится регулярно тратить. Очень часто этих качеств не хватает для дома, для семьи. Кроме того, постоянный информационный поток вымывает из мозгов самую святую информацию – день рождения жены, сына, тещи. А привычка к экстремальным проявлениям действительности притупляет восприятие мелких бытовых трагедий. Это становится причиной постоянных конфликтов и даже разводов. Я лично знаю несколько таких несчастных случаев, и мне очень жаль моих знакомых, которые в них пострадали. У самого постоянные проблемы по этому поводу. В связи с этим умоляю репортерских родственников: будьте снисходительны. Если ваш муж, сын, внук, а особенно жена, – репортер, вам дико не повезло. Но не надо бросаться на нас, когда мы приходим домой, ложимся на диван и тупо смотрим в потолок или телевизор. Или никуда не смотрим, а слушаем с закрытыми глазами любимый диск. Или не успеваем в первой половине дня поздравить с днем свадьбы бабушку и дедушку. Или не открываем дверь в комнату, когда в нее ломится ребенок, а у нас дедлайн и мы ваяем репортаж. Или у нас не хватает оперативной памяти спланировать выходной. Один мой знакомый журналист каждый раз, вернувшись из командировки, смотрит фильм Тарантино «От заката до рассвета», а жена бесится. Да, у него невроз, у каждого репортера есть свой невроз – это нормально, не надо с этим бороться, иначе он лишь обострится. Более того, моя практика показывает, что репортеры изменяют женам намного реже, чем бухгалтеры. У них и без прелюбодеяния есть много такого, что их торкает. Зачем им прелюбодеяние? Единственное, что нужно репортерам от родственников, – это покой. В общем, при умелом обращении, мы – идеальные подкаблучники.

Если вы используете в репортаже матерное слово, то используйте его только один раз.

Повторный ненорматив, как правило, и сам не звучит, и своего предшественника дезавуирует.

Есть такая полезная штука, называется «беременная пауза».

Это когда ты говоришь с человеком и он уже вроде сказал все, что хотел, а тебе нужно больше. И тогда ты включаешь «беременную паузу». То есть делаешь вид, что ты продолжаешь его активно слушать, тянешь инерцию восприятия, а чтобы «беременная пауза» не стала неловкой, киваешь, говоришь «угу» или еще что‑нибудь в таком роде. Если человек специально не обучен искусству общения с прессой, то в такой ситуации у него не хватит духу сказать: «Я закончил» и свернуть разговор. Обычно достаточно нескольких секунд такого мучительного молчания, чтобы собеседник почувствовал себя неловко и начал говорить что‑нибудь такое, чего не хотел говорить, – просто, чтобы поддержать разговор.

Пользуйтесь.

Не надо со стопроцентной серьезностью относиться к указаниям редактора.

Конечно, их надо слушать и слагать в сердце своем, но доставать оттуда лишь по мере необходимости. Догматическое отношение к понятию «редакционное задание», как правило, ослепляет репортера. Очень часто реальность на месте не хочет соответствовать параметрам задуманной темы, и это нормально. Если СМИ, в котором вы работаете, не совсем мертвое, а начальник у вас не полный идиот, он никогда не скажет: «Ты должен привести из командировки то‑то и то‑то и сделать это так‑то и так‑то». Единственное, чего по‑настоящему хочет ваш редактор, – это чтобы вы привезли интересный репортаж, отвечающий формату издания. Все остальное – простится.

Читатель вам не мама, не жена и даже не любовница. Он не обязан читать то, что вы написали. Все вопли типа: «Почему ты решил, что мой репортаж плохой – ты же не дочитал его до конца!?» – это вопли непрофессионала. Хороший репортаж – прочитанный репортаж.

Даже если читатель что‑то прочитал, но не запомнил – и тут виноват автор. «Это же есть в тексте!» – тоже вопль непрофессионала. Если в тексте что‑то есть, а читатель этого не заметил, не запомнил – значит это написано так, что это не написано вовсе.

«– Для вас что важнее – люди или события?

– Люди. Мне вообще кажется, что настоящая журналистика – это когда одни люди рассказывают другим о том, как живут третьи. И больше ничего».

Прочитал сегодня в интервью с очень хорошим фотографом Сергеем Максимишиным, на мастер‑класс которого стоит сходить, даже если вы никогда не фотографировали и не собираетесь этого делать.

 

8. 2007 год, сентябрь

 

Шрэк на тихой речке

Зачем райцентру кинотеатр и кто такой Бордюркин

 

Это в мегаполисах киноиндустрия на подъеме. В небольших городах фабрики грез – безнадежные банкроты. В худшем случае они закрыты или перепрофилированы, в лучшем – еще держатся на плаву благодаря героям‑одиночкам. Индустрия кинопоказа, сформированная во времена СССР, доживает последние годы. Наши корреспонденты отправились на сеанс в кинотеатр «Юбилейный» города Безенчук Самарской области, чтобы увидеть и запомнить русский провинциальный кинотеатр начала третьего тысячелетия. Пока не поздно.

Бордюркин. «Репетиция оркестра»

– Бутылку Водки и два йогурта, – какими‑то неуловимыми речевыми средствами человеку, который стоит перед нами в очереди, удалось произнести слово «водка» так, что на письменный язык его можно перевести лишь при помощи заглавной буквы.

– Берите тогда уж и пива, – шутит продавщица магазина «Смешанные товары».

– Зачем?

– Йогурт без пива – деньги на ветер.

Мы с фотографом уже подошли вплотную к прилавку, когда на улице грянула «Хава Нагила». Если бы в магазине мы были порознь, то, наверное, каждый из нас подумал бы, что это глюк. Но нас был двое. Мы переглянулись и выбежали на улицу, так и не купив семечек под названием «Зеленый попугай».

У подножия кинотеатра «Юбилейный» зажигал духовой оркестр. Музыкантами были в основном пацаны вполне гопнического вида и отнюдь не еврейской внешности. Инструменты – помятые, как будто по ним прошелся метеоритный дождь. Дирижировал всем этим делом человек лет шестидесяти, похожий на Хоботова из фильма «Покровские ворота». Оркестр безбожно фальшивил, но делал это гениально. Если бы я был Эмиром Кустурицей, я бы зарыдал и упал на колени.

Потом еще были «Амурские волны», «Смуглянка» и гимн России. Повод для выступления – День молодежи, который сегодня усердно празднует город Безенчук. По этому же поводу и праздничный киносеанс. На фасаде кинотеатра – афиша: «"Нас не догонишь". Комедия‑тарантиноид».

– Бордюркин, – представился руководитель оркестра во время короткого перерыва. – Геннадий Павлович. Работник пожарной части. Ответственный за агитационную работу.

– Ваш оркестр – это средство противопожарной агитации?

– Нет, это мое хобби. Я еще на полставки подрабатываю в Доме культуры «Мелиоратор». Но делаю это не ради денег, а для души.

Бордюркин – святой человек. Он очень хочет, чтобы в Безенчуке был оркестр. Он из тех «капельмейстеров, которым хочется взлететь». Трагедия Бордюркина в том, что никто в городе не хочет в его оркестре участвовать. Слушать еще слушают, а вот играть – ни в какую. Сначала он уговаривал взрослых – глушняк. Потом стал ходить по школам, училищам и агитировать молодежь. Кое‑как кое‑кто соглашается. Но чтобы парни дули в трубы регулярно и относились к своему делу более или менее серьезно, Бордюркину приходится отдавать им всю свою зарплату, которую он получает в «Мелиораторе».

– Меня никто не учил музыке, я дирижер‑самоучка, – застенчиво улыбается Геннадий Павлович. – Родился в Оренбурге, но вырос и прожил почти всю жизнь в Таджикистане. Там, в Ленинабадской области, у меня тоже был оркестр – настоящий, со взрослыми музыкантами. Таджики – они почему‑то сильнее тянутся к музыке. Но в 1994 году они побросали свои трубы, взялись за автоматы Калашникова, и нашей семье пришлось уехать сюда.

Репертуар оркестра имени Бордюркина состоит из восьми десятков произведений. Характер репертуара – непредсказуемый и продиктован лишь одной логикой: «Какие ноты в ДК остались – такие и играем». Если вы завтра пришлете в «Мелиоратор» сборник тибетских песнопений, то через неделю Бордюркин будет исполнять их на центральной площади.

– А в детстве я мечтал стать актером кино, – вздыхает музыкант. – Мой любимый фильм – «Когда деревья были большими».

– Мне кажется, вам не актером надо быть, а персонажем, – улыбается директор кинотеатра Евгений Кос. В следующую секунду улыбку на его лице сменяет выражение досады. За ночь на фасаде кто‑то опять стекло разбил.

Директор. «Ирония судьбы»

Евгений Григорьевич и сам тот еще персонаж. Он не из тех людей, которые способны заломить руки и воскликнуть: «Любите ли вы кино так, как люблю его я?!» Мне даже показалось, что он вообще не любит кино, хотя посвятил ему всю свою жизнь. Для него кинотеатр – это корабль, который хотя и не существует без моря, но все же море – это море, а корабль – это корабль. И стекло на фасаде кинотеатра для Евгения Коса является не менее важным его элементом, чем белый экран, который так похож на парус.

– Мне прежний глава района говорил так: «Они бьют, а ты стекли. Они бьют, а ты стекли». Рано или поздно они поймут, что порядок сильнее беспорядка, и бить стекла перестанут. А стоит только хоть одно стекло заменить фанерой – и перебьют все остальные. Вот видите – у меня в кабинете всегда три‑четыре запасных стекла.

– Ну и как? Порядок торжествует потихоньку?

– Ну разве что потихоньку.

Порядок – это ключевое понятие в натуре директора. Он похож на состарившегося Ипполита из фильма «Ирония судьбы». Недавно Евгений Григорьевич участвовал в областном конкурсе на лучший кинотеатр. По этому поводу ученики местной школы сняли про него очень трогательный документальный фильм. На протяжении тридцати минут его герой ходит туда, ходит сюда, в школу с кинопоказом, в администрацию района с визитом, к пожарным, к милиционерам, и каждый, с кем Кос встречается, рассказывает в камеру, какой Евгений Григорьевич хороший и правильный. В областном конкурсе кинотеатр «Юбилейный» занял второе место, что повергло его директора в глубокую печаль.

Впрочем, и замглавы, и директор школы, и милиционеры с пожарными говорили чистую правду. Евгений Григорьевич действительно хороший и правильный. Если бы не он, кинотеатр «Юбилейный» уже давно был бы или рестораном, или руинами, где тусовались бы местные наркоманы и алкоголики. Правда, сам хитрый украинец Кос о себе так не говорит. Он тактично переадресовывает все заслуги на главу района Наталью с хорошей фамилией Хорошева. Говорит, будто все дело в том, что Хорошева – сама бывший работник культуры, поэтому к этому направлению относится с особым старанием.

– Я в этом кинотеатре работаю уже тридцать три года, – не без гордости говорит Кос. – Приехал сюда с Западной Украины. Вырос в небольшом украинском селе, где единственным развлечением были киносеансы в сельском клубе.

– И там вы полюбили кино…

– Кино – это, конечно, здорово, но для меня оно всегда было чем‑то вроде приложения к киноустановке. Именно ее механизм больше всего меня тогда, в детстве, заинтересовал. Окончил Львовский кинотехникум. В Безенчуке оказался, когда служил в армии. Дальше – как в старом добром фильме: влюбился, женился, остался.

Евгений Григорьевич достает из папки пожелтевший листок. Это приказ о назначении его на должность директора киносети Безенчукского района.

– Это мое первое и единственное место работы. Сначала мне в райкоме предложили стать киномехаником, но я отказался. Что такое восемьдесят рублей в месяц? Но потом по секрету мне признались, что это временная должность, а через полгода я стану директором, мне дадут квартиру и будут платить сто шестьдесят рублей плюс премиальные. Я согласился.

– Не обманули?

– Нет. Райком действительно был заинтересован найти толкового директора. Прежний был уже в возрасте и не справлялся. Развалил весь кинопоказ в районе. Из областного управления по культуре уже поступали тревожные сигналы.

Безенчук. «Город зеро»

Безенчукский район в те годы считался перспективным. Несмотря на свое скромное название, которое в переводе с чувашского означает «тихая речка», поселок развивался бешеными темпами – как в идеологически верном советском кино. Здесь был крупный железнодорожный узел, располагался штаб мелиорационных работ, развивалась нефтедобыча. Сегодня в городе зарплата три тысячи рублей. Все живое стремится уехать или в Самару, или в Германию, если есть хоть малейший намек на принадлежность к поволжским немцам. В девяностых годах в Безенчуке рухнуло все, кроме добывающей отрасли, которая стала работать под знаменем ЮКОСа. Обломки империи Ходорковского здесь до сих пор заметны: на обшарпанных домах – красивые таблички типа: «Здесь живет почетный нефтяник ЮКОСа Контрашкина З. И.», а прямо напротив кинотеатра – декоративная нефтяная вышка, которую еще не успели перекрасить в цвета Роснефти.

– Я быстро наладил работу, восстановил транспортную базу, отремонтировал сельские киноточки, – вспоминает Евгений Григорьевич. – В лучшие времена их у нас было двадцать семь штук. А сейчас во всем районе остались три киноустановки, и те законсервированы. За последние пятнадцать лет фактически произошла ликвидация сельской киносети. И не только у нас, но и во всей России.

Роковым для провинциального кино стал 1993 год, когда объекты кинопоказа были сброшены на муниципальные бюджеты. На районном уровне средств для их содержания, естественно, не было. Лет двадцать назад, возможно, с этим испытанием кинотеатры бы справились, но в девяностых годах население стало в массовом порядке приобретать домашнее видео – и это окончательно добило провинциальный кинопоказ.

– Сегодня во всей области, не считая Самары, у нас работает всего четыре кинотеатра, – рассказала мне представитель Мособлкино Вера Кузнецова. – Два из них находятся в крупных городах – Сызрань и Новокуйбышевск. Если же говорить о небольших населенных пунктах, то действующие кинотеатры есть лишь в Безенчуке и Алексеевке. Плюс еще в нескольких районах нерегулярный кинопоказ осуществляется на базе местных ДК. И подобная ситуация – по всей России.

В лучшие времена под началом Коса работало несколько десятков человек. В каждой сельской точке был свой киномеханик. Сегодня на безенчукской «фабрике грез» работают трое энтузиастов: директор, киномеханик и кассир. Общаясь с каждым из них, я никак не мог отделаться от мысли, что смотрю спрятанное от широкой публики продолжение какого‑то старого фильма, в котором мой собеседник играет роль главного героя двадцать‑тридцать лет спустя.

Мы заходим в кинозал. В Москве таких залов уже нет. Они остались лишь в памяти тех, кому за тридцать. Жесткие деревянные сиденья, которые скрипят, когда на них сидишь, и грохочут, когда с них встаешь. Шершавые стены из голого ДСП. Когда сорок лет назад строители сдавали объект, они уверяли, что это для лучшей акустики, но Евгений Григорьевич знает, что на самом деле они просто не успевали к юбилею пятидесятилетия революции, поэтому делали тяп‑ляп. Потертые деревянные полы. Потолки со следами подтеков. Высокая крепкая сцена и над ней – белоснежный экран из пластиката. Это единственная новая деталь интерьера. Старый экран пять лет назад порвала обезьяна во время выступления заезжего театра зверей. Это был бы последний день работы кинотеатра «Юбилейный», если бы на заре перестройки Кос предусмотрительно не запасся всеми расходными материалами: ксеноновыми лампами, экранами, деталями для кинооборудования.

– Мне тогда еще предлагали стулья в зале поменять, но я отказался, – рассказывает директор. – И правильно сделал. Те стулья были какого‑то нового типа, непрочные. Сейчас просто не на чем было бы сидеть. А эти – что хочешь выдержат. Вообще, зал еще в весьма приличном состоянии. Здесь недавно даже районного судью хоронили.

– А где буфет, в котором судью поминали?

– А буфета теперь нет. Когда‑то был, его оборудовали на том месте, где по плану должен был быть туалет. Но потом буфет ликвидировали, потому что он создавал нездоровую обстановку.

– А туалет куда дели?

– А туалета не было, потому что в те времена в Безенчуке еще не было канализации. Зато уже было отопление. Его нам, кстати, в девяностых годах очень часто отключали за неуплату. Но видите – батареи остались целыми, – улыбается хитрый Кос. – Потому что отключали их только на бумаге. А фактически они чуть‑чуть, но работали. Все люди братья, со всеми можно договориться.

В окошке кинооператора загорелся свет. Это пришел на работу киномеханик. Человек в рубашке с фиолетовыми розами.

Киномеханик. «Форест Гамп»

К Анатолию Федоровичу Игнатьеву директор кинотеатра очень долго не хотел нас подпускать. Кос бережет его, как последний экран из пластиката. Игнатьев – единственный киномеханик в районе, при этом ему уже за семьдесят и он хочет лишь одного – покоя. Но чувство долга сильнее: Анатолий Федорович понимает, что если он бросит работу, то жизнь в кинотеатре замрет. Единственное, что может победить его чувство долга, – это обида. Поэтому обидеть Игнатьева директор боится больше, чем кого бы то ни было.

Анатолий Федорович – это пожилой ребенок. Он крайне неразговорчив, но когда все‑таки раскрепощается, то предстает человеком тончайшей душевной организации и мощнейшей простоты. Он никогда не расстается со своей рубашкой, на которой красуются огромные фиолетовые розы, и лишь когда расстегивает верхнюю пуговицу, видно, что под ней – матросская тельняшка. Биография Игнатьева – тайна за семью печатями. Известно лишь, что он всю жизнь прожил с матерью, а последние двадцать лет – совсем один.

– Была у меня одна история, – киномеханик теребит пуговицу на своей фиолетовой рубашке, его подбородок начинает дрожать. – Но лучше не буду рассказывать. Нет. Не хочу.

Анатолий Федорович отворачивается к станку для перемотки пленки и начинает яростно вращать ручку. Полторы минуты – и пленка перетекла с одной бобины на другую.

– Первый раз я взялся за эту ручку в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, – говорит Игнатьев. – Как сейчас помню, фильм назывался «ЧП». Тогда этот станок стоял в старом кинотеатре «Родина», сейчас от него даже здания не осталось, снесли. А впервые пристрастился к этому делу еще тогда, когда кино показывали в клубе «Нефтяник». Сначала работал помощником киномеханика. Потом окончил Специальное профтехучилище в Самаре и стал киномехаником сам. В семидесятом году отучился на двухмесячных курсах повышения квалификации, стал специалистом первой категории, и меня перевели сюда.

Раньше Анатолий Федорович успевал смотреть кино сам. Он работал в кинопроекторской не один. Напарник к фильмам был равнодушен, так что Игнатьев запускал установку и спускался в зал. Но с тех пор, как работать приходится в одиночку, киномеханик пристрастился к чтению.

– Поэзию?! – его взгляд вдруг оживляется. Кажется, что по телу пробежала молния. – Люблю! Очень! Пушкина. Раз в сто лет такие поэты рождаются. Лермонтов тоже ничего. Агашин, Ахмадулина, Багрицкий, – Анатолий Федорович почему‑то перечисляет авторов в алфавитном порядке. Из прозаиков Шолохова люблю, Алексея Толстого, Теодора Драйзера. Но Шолохова – больше всего. Это такая книга, которая навсегда остается в голове. Я недавно смотрел американский «Тихий Дон», но мне не понравился. Старый лучше.

– Ага, значит, все‑таки успеваете в кинозал ходить.

– Нет, это я по телевизору смотрел. У соседа. У меня дома даже телевизора нет. Зарплата две тысячи рублей – какой там телевизор. Да и смотреть нечего. Из нового кино мне только «Девятая рота» понравилась, и то с оговорками.

Игнатьев пробует аппаратуру. Ей уже почти тридцать лет. По советским стандартам, ее нужно было списывать еще двенадцать лет назад. Но пока работает. У них с Анатолием Федоровичем одно чувство долга на двоих.

– Для своего времени это была очень хорошая установка, – вспоминает киномеханик. – С тех пор как она здесь появилась, зрители перестали мне кричать: «Сапожник!» Она позволяет показывать фильм бесперебойно. Видите, здесь не один кинопроектор, а два. Когда пленка кончается на одном, я включаю второй – и фильм продолжается. А тем временем заряжаю следующей бобиной первую установку. Один фильм – это, как правило, пять бобин. За тридцать лет здесь почти ничего не изменилось. Только звуковая дорожка раньше была серебряная, а теперь какая‑то другая. Пришлось устройство для считывания новое покупать.

Анатолий Федорович выключает установки и садится на стул. До сеанса еще полтора часа. Все это время он просто сидит и о чем‑то думает.

Кассир. «Девчата»

Нина Быканова – маленького роста, немного суетливая приятная женщина. В ее поведении чувствуется какая‑то надорвавшаяся доброта. Те, кто ее знают давно, говорят, что в молодости энергия в ней била через край. Ее любимый фильм – «Девчата», вот только как зовут главную героиню, на которую она когда‑то была похожа, Нина Даниловна уже не может вспомнить.

– Это сейчас я кассир, потому что других ставок не осталось. – Быканова быстро надевает очки с одной дужкой и поворачивается ко мне боком, чтобы этого изъяна не было видно. – А когда‑то я была методистом репертуарного планирования. В кино пришла еще в те времена, когда телевидения не было и поход в кинотеатр для людей был праздником. Здесь люди встречались, общались, влюблялись. Сюда на встречи со зрителями приезжали актеры первой величины – Рыбников, Пуговкин. Мы по три сеанса в день давали, и каждый раз народу был полный зал. Даже очереди в кассу стояли. Последняя очередь, которую я помню, была на «Интердевочку».

– А как вам нынешнее репертуарное планирование?

– В девяностых годах показывать было нечего. Брали что‑то из областных архивов, кое‑как составляли репертуар. Но сегодня, слава богу, эти времена прошли. Все новинки, которые появляются в Самаре, уже через неделю‑две – у нас. На рынке областного кинопроката работают две компании, но одна требует фиксированную сумму, а другая – процент от выручки. Мы, конечно, работаем с той, которая берет процент.

– Народ крепко подсел на западную продукцию?

– Это опять же было в девяностых. Сейчас снова стало пользоваться популярностью наше кино. «Жара» хорошо прошла. «Любовь‑морковь», «В ожидании чуда», «Дневной дозор», «Девятая рота» особенно. Из зарубежных фильмов в последний год только «Шрэк» собрал приличную аудиторию. Правда, «Пираты Карибского моря» до нас еще не дошли. Вот только я сама все это новое кино как‑то не очень уважаю. Слишком оно грубое. Когда показывают боевики, я прямо места себе не нахожу. Они меня даже через стену угнетают. Мечусь по коридору туда‑сюда – как будто там, в зале, детей фашисты пытают, а я ничего поделать не могу.

В окошке кассы появляется рука со сторублевкой. Кассир дает три билета по тридцать рублей. Лист фанеры, в котором вырезано окошко, проломлен и заштопан мелкими винтиками. «Всякое бывает», – вздыхает Быканова.

– А чего у вас такие билеты дешевые? Поднимать цены не пробовали?

– Больше платить никто не будет. Вот если полностью переделать здание, установить современное оборудование – тогда можно было бы и сто пятьдесят рублей брать. Ведь отсюда многие ездят смотреть кино в Самару. Оно им выходит вместе с дорогой рублей в пятьсот, а то и больше. Но, чтобы нам стать современным кинотеатром, нужны огромные вложения. Тут недавно бумага из областного Министерства культуры приходила. У них появилась идея переоборудовать «Юбилейный» в киноконцертный зал нового поколения. Попросили выслать предложения. Идея хорошая, мы предложения выслали. Только что толку? Они предлагают это сделать на условиях долевого финансирования: половину область, половину район. А откуда в районе такие деньги?

Нина Даниловна дает первый звонок. Второй. Третий. Сборы сегодня составили семьсот двадцать рублей. «Нас не догонишь» – это какой‑то мудреный фильм про то, как две зэчки сбегают вместе с охранником колонии и захватывают в заложники американца русского происхождения. Нина Даниловна в зал не идет. Она мечется по холлу. Она смотрит, чтобы никто не разбил стекло. На улице – День молодежи. Бордюркин сидит на скамейке и глядит, как на сцене выступает танцевальная группа девушек в костюмах в крупный горошек. Когда фильм закончится, одна из них расскажет нам страшную тайну. Сегодня утром директор кинотеатра Евгений Григорьевич раздавал молодежи свои личные деньги, чтобы они купили билеты и пришли в кино. Потому что журналисты приезжают.

 

Профессиональные соображения

Интересуйтесь искусством и пытайтесь понять, как оно действует. В сущности, все творческие люди – одно и то же. Они не художники, писатели, поэты, музыканты, копирайтеры, журналисты, они – композиторы. Законы превращения хаоса в композицию – одни и те же. Я очень хорошо себе представляю, как структура репортажа может быть той же самой, что и структура песни «Якоря» группы «АукцЫон». Когда человек занимается творчеством, внутри у него работают одни и те же молоточки. Это потом их движения преобразуются в разные формы – звуки, краски, слова, факты. Научиться работе с этими формами – дело техники. Главное – чтобы работали молоточки.

Уважайте фоторяд.

Вашим текстом репортаж видит, слышит и думает. А фотографиями он дышит.

Человек, которому не дают дышать, не хочет ни видеть, ни слышать, ни думать.

В хорошем репортаже иллюстрации должны занимать не менее трети площади. А иногда – и две трети. Это то самое масло, которым нашу кашу не испортишь. Особенно если она остывшая и с комочками.

Так что имейте мужество не страдать текстовым шовинизмом. Репортаж – это не только ваша работа. Репортаж – работа двух людей, и какая из них важнее – большой вопрос.

С фотографом работать вообще гораздо лучше, чем без него.

Во‑первых, это веселее.

Во‑вторых, если надо уболтать человека что‑нибудь вам рассказать, вдвоем люди всегда выглядят убедительней. Вдвоем можно играть в «доброго» и «злого» следователей, в двух «добрых» следователей, в двух «злых», в земляка, в единомышленника; можно придумать еще много других увлекательных игр, правила которых сочиняются прямо на ходу. Например, однажды мы с фотографом Алексеем Майшевым в присутствии героя, который не испытывал никакого желания с нами разговаривать, затеяли ожесточенную дискуссию. И после этого человек расслабился и проникся к нам доверием. Наверное, подумал, что вот – раз ребята даже друг с другом ругаются, значит, нет у них против меня никакого предварительного сговора.

В‑третьих, людям почему‑то свойственно интересоваться фотоаппаратурой. Особенно в последнее время. Это лишняя возможность для установления контакта.

Ну а в‑четвертых, рядом с фотографом у тебя чаще всего хорошее настроение. Потому что фотографу всегда хуже, чем тебе. Потому что у него тяжелая аппаратура, а у тебя – нет.

Правда, на обратном пути роли меняются. Он уже все отснял, а тебе еще страдать над текстом.

Не привязывайтесь к тематике. Это опасно.

Репортер должен быть не специалистом в той или иной теме, а мастером восприятия. Для этого нужно быть максимально свободным от каких бы то ни было тематических полянок. Садясь на тему, вы обрекаете себя на зависимость от источников информации. Если вы криминальный репортер, вы по‑любому на крючке у пресс‑службы УВД. Если вы репортер светский – вы раб тусовки. Если вы на передовой всякой чрезвычайщины, то без МЧС вы как без рук. Стоит только вам чем‑нибудь расстроить всех этих замечательных людей, и они легко вам устроят маленькую информационную смерть.

Хороший репортер – это вечный кочевник. Наиболее выгодная позиция – быть везде и нигде. Сегодня ты на Саяно‑Шушенской ГЭС, завтра занимаешься расследованием в Кондопоге, послезавтра пишешь про демографию в ХМАО. Работая каждый раз в новом месте и в новой теме, ты ни от кого не зависишь, ты сам себе хозяин, и нет никого между тобой и твоим словом.

Оборотная сторона этой свободы – одиночество. У хорошего репортера, как правило, очень плохо получается дружить и налаживать связи. Потому что за дружбу и связи приходится платить информационной зависимостью. Бывают приятные исключения, но очень редко. Это такая репортерская печаль, но ничего не поделаешь – приходится печалиться.

Если вам не нравится писать репортажи – не расстраивайтесь. Это даже хорошо. Это значит, что вы не графоман. Я тоже терпеть не могу писать репортажи. Нормальному человеку процесс писания репортажей нравиться в принципе не может, потому что репортаж – это не дешевая словогонка, а высокотехнологичный, груженый информацией, смыслом и эмоциями текст. При этом он ограничен в объеме, а писать мало намного труднее, чем писать много. Качественная писанина требует сильнейшей концентрации сил и внимания. Любит ли тяжелоатлет свою штангу? Вряд ли.

Возможно, мне просто везло, но я крайне редко встречал среди репортеров идиотов. Говорю, «крайне редко» на всякий случай, поскольку на самом деле, если мне не изменяет память, полных неадекватов среди людей моей профессии я не видел вообще.

Разумеется, я не беру в расчет пишущих правозащитников, путешествующих писателей, «публицистов с ногами» и другие примеры, когда за репортера себя выдает человек, не имеющий к этому делу никакого отношения.

Судя по всему, наша профессия относится к разряду тех, которые не позволяют питать иллюзий. Каждая подхваченная или навязанная ценность очень быстро проходит испытание реальностью. Просто так примерить ее и носить, потому что модно и красиво, не получится. Если проводить аналогию с миром асфальта: в отличие от большинства профессий, представители которых – автомобилисты, репортер – это мотоциклист. У автомобилиста между его внутренним миром и внешним – достаточно прочная перегородка: стекло, кузов, подушки безопасности. Даже если он попадет в аварию, велика вероятность сохранить все свои иллюзии в целости и сохранности. У мотоциклиста между ближним пространством и дальним нету ничего. Поэтому у него совсем другая степень ответственности перед самим собой. Заниматься самообманом можно лишь до первой экстремальной ситуации. Глупые мотоциклисты быстро кончаются.

 

9. 2007 год, октябрь

 

Непрочное зачатие

Жителей Ульяновской области призывают плодить «патриотическую нищету»

 

На родине Ленина решили ударить наглядной агитацией по грустным демографическим показателям. На днях здесь стартовал агитпоезд под названием «Роди патриота в День России». Власти уточняют, что рожать на самом деле можно в любой день, но патриотов – обязательно. На реализацию губернаторской идеи брошены лучшие силы, которые в течение года будут проникать в самые труднодоступные места одного из беднейших регионов Поволжья и возбуждать в местных жителях желание плодиться и размножаться. На днях эти силы побывали в поселке Верхняя Маза Радищевского района. Корреспондент «Известий» Дмитрий Соколов‑Митрич решил к ним присоединиться, чтоб хотя бы со свечкой рядом постоять.

Именем Фрэнсиса Бэкона!

– Труслейка, Сара, Папузы, Старое Тимошкино, Большой Чирклей, Троицкий Сунгур, Красный Гуляй, Дмитриево‑Помряскино, – помощник губернатора Татьяна Сергеева перечисляет населенные пункты, в которых после появления там агитпоезда неминуемо случится демографический взрыв. Татьяна Владимировна – бывший учитель физики из города Сингилей, потом партийный работник, потом депутат, а теперь она отвечает за строительство в Ульяновской области гражданского общества. После ее назначения рулевым агитпоезда местные журналисты сделали вывод, что под «строительством гражданского общества» областные власти имеют в виду чисто физиологическое строительство.

– У меня тут на днях брали интервью, – улыбается Татьяна Владимировна. – И телеведущая объявила рубрику так: «А теперь об интимном». Я тогда ее перебила и говорю: «Мы не об интимном. Мы о государственном».

– Почему вы так сказали?

– Это не я, это граф Шувалов сказал, а Солженицын потом повторил: «Сбережение народа – вот главная задача, которая должна стоять перед властью». А наш сегодняшний выезд в Верхнюю Мазу как раз и является актом такого сбережения.

– Тогда еще один вопрос: почему мы собрались для старта не на вокзале, а возле памятника писателю Гончарову и его бездетному герою Обломову?

– Потому что это только на бумаге у нас агитпоезд, а в реальности – две «Газели» и одна «Волга», – объясняет помощник губернатора. – Но собрались мы не у памятника, а возле ЗАГСа. Обломов просто рядом оказался.

Сергеева дает команду грузиться. Одну «Газель» заняли работники областной филармонии. Артисты одеты в малиновые пиджаки, артистки – в черные платья. В другом микроавтобусе устроились гинеколог, нарколог, педиатр, двое психологов, один начальник ЗАГСа, представитель департамента соцзащиты и специалист по СПИДу. По поводу последнего персонажа среди агитаторов еще до погрузки возникла ожесточенная дискуссия. Одни стали доказывать, что профилактика ВИЧ‑инфекции – это завуалированная пропаганда сексуальной распущенности, которая не идет на пользу демографическому росту. Другие возражали, что если специалиста по «чуме двадцать первого века» не взять с собой, то она выкосит Верхнюю Мазу намного быстрее, чем та вымрет сама. Сошлись на том, что Асия Масхутовна из «Центра СПИД» симпатичная девушка, поэтому пусть едет.

От дивана Обломова до Верхней Мазы езды около трех часов. Почти все это время без остатка ушло на разглядывание огромного количества агитационных материалов. Вот листовка под названием «Письмо вашего еще не рожденного ребенка»: «Дорогие мама и папа! – с недетской интонацией обращается к будущим родителям умный эмбрион. – Помните, что сигарета, дым от нее, пиво, алкоголь и, конечно, всякие там наркотики губительны для моих зарождающихся клеток!»

Еще одна листовка. Называется «Беременность в радость»: «О чем в эти девять месяцев надо думать в первую очередь? Конечно, о здоровье и удовольствиях. Появление на свет малыша – это, конечно, огромное счастье, но и о себе, любимой, забывать нельзя. Выставки и музеи, картинные галереи и кино, театры и концерты – посещайте все хоть каждый день. А танцевать, если нет никаких осложнений и противопоказаний, можно практически до последнего месяца беременности».

Отдельный агитационный продукт посвящен афоризмам великих на тему деторождения. Сильнее всего прошибает Фрэнсис Бэкон: «Тот, кто не имеет детей, приносит жертву смерти».

«Фирменный» календарик на 2008 год. На нем изображены два темно‑желтых голых человечка – по всей видимости, мама и папа. Человечки тянут свои руки к солнечному кругу, внутри которого сидят три бебика: красный, синий и белый.

А вот – главная шпаргалка агитатора. Речь губернатора Сергея Морозова, подготовленная для произнесения на «Празднике счастливой семьи». Во фразе «потихоньку начала расти рождаемость» слово «потихоньку» чьей‑то заботливой рукой вычеркнуто. «Могу доложить, что в День России 12 июня 2007 года в Ульяновской области родилось семьдесят восемь малышей, – отчитывается в следующем абзаце слуга народа. – Это на пятьдесят человек больше, чем в тот же день предыдущего года».

– Татьяна Владимировна, неужели губернатор хочет сказать, что у вас за год рождаемость увеличилась в три раза?

– Нет, конечно, – честно вздохнула Сергеева. – Все‑таки «УАЗ‑Патриот» не каждый день за младенцев дают. Но демографические показатели действительно улучшаются. Еще недавно смертность превышала рождаемость в 1,95 раза, а сегодня – в 1,67.

– А может, это она сама растет, без посторонней помощи?

– Так не бывает. По крайней мере в нашей стране.

Равнение на Дениса Давыдова!

Верхняя Маза встретила участников пробега жирными тучами ворон. Их тут такое великое множество, что впору снимать ремейки с фильма Хичкока «Птицы». На людей, правда, вороны пока не нападают.

– Но вот если эти паразиты найдут что‑нибудь на крыше, то бессонная ночь обеспечена, – жалуется глава сельсовета Валентина Визгалова. – Такой долбеж стоит, что хоть в землю зарывайся.

Агитационный штаб разместился в местной школе. Учится в ней всего восемьдесят шесть детей, поэтому с введением подушевого финансирования заведение может оказаться нерентабельным и тогда местным детям придется ездить на школьном автобусе в райцентр. Вся надежда у местных учителей лишь на то, что у властей не поднимется рука на героя войны 1812 года Дениса Давыдова. В школе действует его музей, и на то у верхнемазинцев есть полное право. Не ужившись в мирном Петербурге и разругавшись вдрызг со столичной элитой, Денис Васильевич женился на симбирской помещице и приехал доживать жизнь в Верхнюю Мазу. Здесь он нарожал девять законных детей, построил школу, умер и был похоронен, но потом его прах перевезли в Москву. Об этом участникам агитпоезда бойко доложили школьники из клуба юных экскурсоводов.

– Вот видите, девять детей! – помощник губернатора строго посмотрела на Николая Филиппова, ответственного за развитие гражданского общества в Радищевском районе. – А сегодня в Верхней Мазе сколько рождается младенцев?

– В прошлом году было двое, – вздохнул командир гражданского общества. – В этом году на учете стоят три роженицы. Население поселка – тысяча восемнадцать человек.

– А население всего Радищевского района за последние двадцать лет уменьшилось на две с половиной тысячи человек, – еще глубже вздохнул глава района Джафяр Узбеков. – Но буквально с прошлого года наметился маленький рост.

– На этой оптимистической ноте предлагаю разойтись по объектам, – скомандовала Сергеева. И все разошлись.

Ольга Замихина, психолог из Областной наркологической больницы, вошла в абсолютно пустой класс. Накануне ей обещали, что помещение будет под завязку набито отцами‑алкоголиками, но, как выяснилось, обманули. Ольга Павловна пошла жаловаться к главе сельсовета. Валентина Визгалова схватилась за голову, сказала, что сейчас же все исправит, и побежала на улицу. Вернулась в сопровождении трех человек женского пола. Это были жены отцов‑алкоголиков. Вид у них был растерянный. Ольга Павловна попыталась провести с ними психологический сеанс, но жены признались, что их привели сюда силком, и если надо, они, конечно, посидят и покивают, но смысла в этом не видят, поэтому были бы благодарны, если бы их отпустили. Психолог Замихина сказала, что при таком настрое лечение будет неэффективно, и вышла из класса. Зато в соседней аудитории был полный аншлаг. Асия Салахиева читала детям лекцию по СПИДу. Ольга Павловна решила тоже посидеть‑послушать. У ребенка двенадцати лет, который сидел справа, в руках была анкета. Ребенок сидел и думал, что ответить на такой вопрос: «Могу ли я поговорить с моим сексуальным партнером об использовании презервативов?» Или на такой: «Опасно ли использовать общие иглы при употреблении наркотиков?»

– Скажите, пожалуйста, а в Радищевском районе много наркоманов и ВИЧ‑инфицированных? – поинтересовалась агитатор Замихина у женщины, которая сидела слева.

– Ни одного, – ответила женщина, которая оказалась начальником районного управления образования.

– Тогда зачем? – спросила Ольга Павловна.

– Потому что надо, – ответила женщина.

Закончив лекцию по СПИДу, любезная Асия Масхутовна предоставила возможность агитатору Замихиной все‑таки выполнить свою миссию и выступить перед детьми на тему вреда алкоголя. Ольга Павловна рассказала детям, сколько химии и прочей гадости содержится в пиве и других слабоалкогольных напитках. Что от них тупеют мозги, выпадают волосы и хиреют мышцы. Дети оказались благодарными слушателями. Услышав слово «хиреют» они дружно рассмеялись.

Рожать по законам военного времени!

Между тем в местном Доме культуры со взрослыми верх‑немазинцами общалась начальник ЗАГСа Железнодорожного района города Ульяновска Хания Дамирова. Недавно отремонтированный ДК снаружи выглядел неплохо, но внутри регулярно работает одна библиотека. С тех пор как работу кружков перевели на платную основу, они все дружно закрылись – развивать своих детей на платной основе в Верхней Мазе не может себе позволить ни один человек. В таких непростых условиях работник брачного фронта пыталась внушить людям мысль, что жениться и рожать патриотов – это хорошо и правильно.

– Каждый год население России уменьшается на один Ульяновск, – пугала женщин Хания Хамберовна. – А население нашей области с каждым годом становится меньше на целый Радищевский район.

Люди слушали, вздыхали и даже кивали. Пришло время задавать вопросы. Из зала поднялась женщина в платье ручной вязки, которое, судя по всему, носила еще ее мама.

– Мы, конечно, все понимаем. Но и вы нас поймите. Мы не виноваты. Вот у меня зарплата полторы тысячи. Рублей. Я не замужем. Толковые мужики в селе все наперечет. Как мне рожать? От кого?

– Да если бы и было от кого! – подхватила тетка с соседнего ряда. – Вот у меня и муж есть, и даже один ребенок. Я бы и второго хотела, но боюсь. Работы в Верхней Мазе нет, поэтому муж все время в разъездах, зарабатывает на стройках то в Сызрани, то в Ульяновске. Получает шесть‑семь тысяч, но дома бывает хорошо если раз в месяц. А вдруг завтра он найдет себе кого‑нибудь – что я буду делать со своими демографическими рекордами?

– Девчата, ну, я все понимаю, жизнь трудная, – попыталась возразить Хания Хамберовна. – Но когда она легкая была? Во время войны еще хуже было, а все равно рожали.

– Так то война, – ответила старушка из первого ряда. – Это можно понять. Родина в опасности. А сегодня‑то с кем воюем? Сами с собой?

– Действительно, обидно, – подхватила ее женщина в платье ручной вязки. – А когда женщине обидно, она рожать не может.

Рядом с Домом культуры – деревянное строение, скорее избушка – фельдшерско‑акушерский пункт. Здесь нес вахту акушер‑гинеколог из Ульяновска Андрей Адамов. Из всех агитаторов он был в самом завидном положении. Его аудиторию, которая сегодня состояла ровно из трех человек, не надо было убеждать беременеть – они уже и так это сделали.

– Мне кажется, товарищи пропагандисты приехали не совсем по адресу, – поделилась своими ощущениями женщина Марина, которая ожидала своей очереди в коридоре. – Это в Москве надо убеждать людей рожать детей. Или в Питере. Может быть, даже в Ульяновске. А здесь никого убеждать не надо, здесь надо просто дать людям возможность поправить свое материальное положение. Вот я рожаю второго, потому что у меня муж зарабатывает шесть тысяч и я примерно столько же. Работа официальная, пособие будут платить неплохое. Если завтра такие доходы тут будут у всех, то можно будет роддом строить. А сейчас средняя зарплата у нас в селе две с половиной тысячи рублей, да и ее еще надо поискать. Единственное, с чем у людей нет проблем, – это детский сад. Свободных мест полно и с каждым годом все больше. Народ уезжает и правильно делает. Патриотизм – это как любовь. Долго безответным быть не может.

В коридор с улицы зашел мужик с каким‑то шальным выражением лица. От него круто разило спиртным.

– Ну как там? – спросил он Марину.

– Нормально. Слушай, зачем нас лишний раз дергают, я ведь только позавчера осмотр проходила?

– Ну что поделаешь? Начальство велело обеспечить явку. Увидишь Ксюху, скажи, что через неделю я жду ее на прием.

– Кто это? – спросил я Марину, когда шальной мужик скрылся за дверью.

– Районный педиатр. Только вы про него плохого не пишите. Он действительно хороший специалист. И главное – патриот. У него детский церебральный паралич, а он работает и днем и ночью. Сегодня вот за него начальство пашет, поэтому решил расслабиться.

Про людей и грачей

Помощник губернатора Татьяна Сергеева взяла на себя местную общественность. Средний возраст ее аудитории был сильно за пятьдесят, но, по мнению чиновницы, это не является уважительной причиной для того, чтобы не участвовать в деле спасения родины от угрозы вымирания.

– Роль бабушек и дедушек огромна, – с депутатским придыханием говорила Татьяна Владимировна. – Следующий год наш губернатор объявил «Годом духовности и добрых дел». Так давайте покажем, что мы еще сохранили неравнодушие. Да, люди живут в крайне тяжелых условиях. Подчас у молодых матерей нет даже денег на одежду. Но почему бы нам в районе не создать обменный фонд детских вещей? Да, в поселке нет детских площадок. Но давайте создадим «Совет отцов» и попросим их построить детям качели и песочницы. Или вот, например, приходит молодой парень из армии, из горячей точки. Он мог бы стать хорошим отцом, а становится алкоголиком. И где‑то его можно понять: он отдал долг родине, а родина подчас про него забывает. Ну хотя бы вы его поддержите.

Из зала раздался смешок. Это не сдержался Павел Михайлович Бузаев, глава местного совета ветеранов. Ему девяносто лет. Обычно на подобных мероприятиях он задает массу каверзных вопросов, но сегодня почему‑то только улыбался.

– Павел Михайлович, – на улице к ветерану подошел один из агитаторов, задумчивый Марат Хаердинов из Областного центра медицинской профилактики. – Скажите, пожалуйста, а почему в Верхней Мазе так хорошо плодятся вороны?

– Не вороны, а грачи, – хитро прищурился в ответ ветеран. – Не знаю почему. Но постановка вопроса мне кажется очень правильной.

Перед отъездом в Доме культуры грянул концерт. «Для чего я сюда суматошно приехал? – пели артисты филармонии. – И зачем я траву первозданную мну?» Специалист по гражданскому обществу наградила чету Мухамедждановых за то, что у них пятеро детей. Я тут же подошел к родителям‑героям, чтобы взять у них оптимистическое интервью, но оказалось, что детей у них не пятеро, а трое, и то лишь потому, что второй раз родилась двойня. Стало совсем грустно, и я пошел в сельскую библиотеку искать ответ на вороний вопрос.

...

Грач ( Corvus frugilegus)  – широко распространен почти по всей Европе и Азии. Гнездится колониями в садах, парках и на группах деревьев в поселениях человека или вблизи них. Кормится на полях, лугах, пустошах. Гнездо строит из сухих сучьев, выстилает сухой травой, иногда клочками шерсти и тоненькими ветками. Используется оно в течение ряда лет, ежегодно ремонтируется. Обычно грач откладывает яйца раз в году из 3–5 яиц зеленого цвета с бурыми пятнами. Насиживание производит только самка, и до полутора недель после вылупления птенцов она не покидает гнезда. В это время корм птенцам носит только самец. В кормовом рационе преобладает животная пища, главным образом насекомые, в том числе такие вредные, как майский жук, клоп‑черепашка, жук‑кузька, яровая совка, гусеница лугового мотылька, свекловичный долгоносики др. Поэтому грача следует считать полезной птицей.

 

Всю обратную дорогу в «Газели» агитаторов кипела бурная дискуссия на тему людей и грачей. Нарколог, педиатр и специалист по СПИДу уверяли, что пока государство не создаст в Верхней Мазе людям хотя бы «вороний минимум», требовать от них рекордного приплода бессмысленно.

– Представьте себе, что будет, если завтра природа вдруг сойдет с ума и потребует от грачей, чтобы они покупали клопа‑черепашку и жука‑кузьку за бешеные деньги? – говорила специалист по СПИДу. – Да еще вдобавок им придется строить свое гнездо в кредит, расплачиваясь свекловичными долгоносиками? Я думаю, после этого грачей в Верхней Мазе сильно поубавится.

На это активно возражали оба психолога и специалист Областного центра медицинской профилактики. Они были уверены, что желание иметь детей первично, а экономика вторична. И что жука‑кузьку грачам и так приходится добывать тяжким трудом, потому что такой ценный жук на дороге не валяется. И что если бы верхнемазинцы начали рожать, как Денис Давыдов, то и жили бы они намного лучше, потому что «даст Бог ребенка – даст и на ребенка».

Только гинеколог почему‑то всю дорогу молчал. Под конец пути на него уже стали косо смотреть, а потом все‑таки потребовали сатисфакции:

– В конце девяностых один мой приятель из Республики Марий‑Эл тоже участвовал в агитпоезде, – сказал мудрый гинеколог. – Только они ездили по деревням убеждать людей не вешаться и не стреляться. А мы теперь уговариваем их рожать. По‑моему, прогресс налицо.

 

Профессиональные соображения

Это соображение о том, что самое трудное в написании репортажа.

Самое трудное в написании репортажа – это самое простое. Я бы назвал эту степень мастерства так: умение провести прямую линию.

Или ровный круг.

Или овал.

В общем – твердость руки при изображении простых фигур.

Попробуйте взять карандаш и провести от руки идеально прямую длинную линию. Ни фига не получится. А изобразить что‑нибудь неправильное и выразительное – это запросто. Особенно при современном богатстве художественных стилей, эксплуатирующих разные способы выражения.

По той же причине очень часто журналисты пишут репортажи яркие, но кривые. В них очень красивые образы, стилистические фигуры, непредсказуемые ходы – всем этим хозяйством начинающие авторы, как правило, очень гордятся и пытаются доказать редактору, что раз гениальна часть, значит гениально и целое. И не верят, когда им говоришь, что реп хромает на все четыре ноги. А все от того, что репортер не умеет рисовать простые фигуры. Прежде чем выдавать за искусство супрематическую конструкцию, надо научиться рисовать простое человеческое лицо. Пикассо умел создать на холсте и бардак, и гармонию, поэтому его бардак – это гармония, а сам он художник. Я тоже могу изобразить на холсте бардак, но это единственное, на что я способен, поэтому я не художник, а дурак с кисточкой.

Твердость руки применительно к репортажу – это элементарная способность изложения. Умение легко высказываться. Выражать простейшую мысль. Излагать фактуру не в себя, а из себя. Понимать, как она звучит за пределами твоего уже плохо слышащего от глубины погружения в тему сознания. Держать стройность мысли и композиции от начала до конца. Помните знаменитую первую фразу «Па‑де‑де» из балета «Щелкунчик»? Знаете, что это такое? Это обыкновенная гамма (если мне память не изменяет, наитупейшая до‑мажор), сыгранная сверху вниз с определенным набором длительностей нот. А знаете, что такое большинство сонат Бетховена? Это гениальные конструкции из обыкновенных арпеджио, которые в музыкальной школе играет любой ребенок.

Вся сложность вашего репортажа обязательно должна укладываться в простоту. И чем сложнее сложность, тем проще простота. Как‑то так.

Если вы от рождения человек тихий и комплексуете, что по этой причине репортером вам не быть, то это вы зря. В данной профессии гораздо больше шансов на провал у людей буйных и говорливых. Хотя бы потому, что репортеру гораздо важнее уметь слушать, нежели говорить.

Все талантливые репортеры, которых я знаю, – как будто в голову укушенные. А если вы душа компании, то вам – на радио или на ТВ.

Это соображение касается только мужчин, поскольку брать ответственность за женщин я не рискну.

И звучит оно так: репортеру‑таки лучше быть женатым. И очень желательно – хорошо женатым. На то есть три причины.

1. Женатый человек более активен и адекватен, ему надо кормить жену со всеми ее последствиями.

2. Женатый человек лучше понимает действительность, у него стихает идеологический зуд в голове, он утрачивает многие иллюзии, которые обязательно нужно утратить.

3. Женатый и счастливый в браке человек едет в командировку только для того, чтобы выполнить задание, и рискует вернуться гораздо раньше, нежели человек, неприкаянный по части полового вопроса.

Да, я хочу сказать, что хороший репортер – женатый репортер. Но торопиться не надо. Торопиться вообще никогда не надо.

То, что персонаж вам говорит, – это не всегда то, что персонаж вам говорит.

Можете провести творческий эксперимент. Попробуйте взять у кого‑нибудь интервью на серьезную тему и воспроизвести на бумаге все сказанное в точности – ну кроме всяких там «бе‑ме» и прочих заусенцев, а потом покажите интервьюируемому. В лучшем случае он будет не в восторге, в худшем – скажет, что он вообще такого не говорил.

Это свойство человеческого сознания – оно запоминает не то, что было сказано, а то, что было подумано в процессе говорения. Не все люди обладают риторическими способностями, большинство из них выражают свои мысли не до конца. Но при этом в голове их остается именно то, что в этот момент было в сознании, а не на языке.

Конечно, иногда профессиональная задача – поймать человека на всех его «бе‑ме» и оговорках по Фрейду. Но если ваша цель – реально проникнуть в его речь и сознание, то очень важно не просто слушать, что персонаж сказал, а стараться понять то, что он хочет сказать. Очень полезно вовремя подкидывать ему формулировки, которые он сам никак не может найти. Сверх того, я не считаю зазорным иногда уже задним числом написать более точную и яркую формулировку своими словами, а потом показать человеку – в девяносто девяти случаях из ста он будет уверен, что именно это он и говорил.

Искусство слышания человека – это искусство перевода. Сравните «Сплин» Верлена и «Хандру» Пастернака. А теперь попробуйте просто в точности изложить французский оригинал. Что будет точнее?

Репортеру часто приходится задавать самые неприятные вопросы. Как сделать это так, чтобы не спровоцировать зажим собеседника или даже досрочное окончание разговора?

Есть прием. Даже два.

Первый предельно простой – УЛЫБАТЬСЯ. И чем неприятнее вопрос – тем шире. Улыбка, особенно на лице противоположного пола, ослепляет собеседника и очень хорошо маскирует заложенный в словах негатив. На бумаге улыбки не видно, поэтому в письменном изложении интервью получается драматичным и напряженным. Очень часто собеседники потом удивляются: «Как же так? Ведь разговор прошел в теплой и дружеской обстановке?!»

А вот так.

Второй прием – собственное обезличивание. Очень нежелательно начинать неприятные вопросы с оборотов типа «А мне кажется, что…» или: «А я считаю, что вы…» Таким образом вы переводите разговор в личную плоскость, собеседник увидит в вас оппонента и может замкнуться.

Гораздо лучше сказать что‑нибудь типа: «Но ведь вам могут возразить следующее…» или «Но ведь с точки зрения закона это…» И улыбнуться.

Бывают репортажи ненависти и бывают репортажи любви. Это не значит, что одни – про негатив, а другие – про все хорошее.

Это скорее значит, что в одних репортажах автор самоутверждается за счет описываемого, а в других – утверждает его за счет себя.

Можно написать репортаж ненависти про героя, накрывшего своим телом новобранца, который на учениях выронил из рук гранату. А можно написать репортаж любви про убийц, отбывающих пожизненное наказание.

Лучше, конечно, писать репортажи любви. Но тут никакие советы не помогут, потому что сердцу не прикажешь.

 

10. 2008 год, июнь

 

Олимпиада на всю голову

Готовы ли жители Сочи строить не только спортивные объекты, но и новые отношения с реальностью

 

После победы России в борьбе за Олимпиаду‑2014 страна разделилась на сочифобов (их меньше) и сочифилов (гораздо больше). Одни глотают слезы гордости и считают, что олимпийский проект станет локомотивом изменений к лучшему на Юге России. Другие брызжут желчью: Олимпиада – это чума, которая погубит Черноморское побережье и опозорит страну. Проект Сочи‑2014 становится великой битвой менталитетов, и жители морского побережья оказались на передовой. Люди понемногу начинают осознавать, что выжить в новых условиях им удастся лишь в том случае, если они сумеют стать другими людьми. Похоже, выражение Путина «мозги надо менять, а не Конституцию», обращенное к английскому правительству, имеет все шансы стать фразой эпохи и для самой России.

На самом деле Олимпиаду выиграли эстонцы

Человек по имени Вальтер, а по фамилии Герман сутра подоил коров, упаковал сено, которое у него покупают местные владельцы элитных бань, и пошел на кухню готовить драники. Вальтер Федорович – один из самых богатых жителей горного Сочи – у него в Красной Поляне десять гектаров земли. Но живет он скромнее скромного. Среди местных эстонцев не принято выставлять богатство напоказ.

Я ничего не перепутал – именно эстонцев. Это только так говорится, что Олимпиада‑2014 будет проходить в Сочи. Те, кто в этих местах бывал, могут уточнить: не в Сочи, а в Адлере и Красной Поляне. Местные жители добавят: не в Адлере, а в поселке Мирном, и не в Красной Поляне, а в деревне Эсто‑Садок. Местные эстонцы поправят: не Эсто‑Садок, а Ээсти‑Айакэ.

– Все, кто здесь бывает, почему‑то думают, что нас сюда Сталин сослал, – смеется Вальтер Герман, главный эстонец в Эсто‑Садке. – Ну в крайнем случае Петр Первый. На самом деле наши предки в конце девятнадцатого века сами убежали из Эстонии и оказались здесь добровольно.

– А кто прогнал?

– Голод и немцы. Это сейчас эстонцы строят из себя германофилов. А в те времена они их ненавидели. Ведь даже при русской власти в Прибалтике всем заправляли немецкие вельможи. Вели себя по отношению к местному населению жестоко и высокомерно. Поэтому, когда отменили крепостное право, эстонцы стали потихоньку разбегаться от немецкого гнета кто куда. А в тысяча восемьсот семьдесят первом году в тех краях случился четвертый подряд неурожайный год и бегство стало массовым. Очередная группа из семидесяти трех семей скиталась по России пять лет, как евреи по Синаю, пока не оказались здесь. Я не знаю, что такого евреи нашли в своей Земле обетованной: пустыня пустыней. То ли дело здешние места. Наши предки, когда здесь оказались, дар речи потеряли.

О событиях двухвековой давности Вальтер Федорович рассказывает как о вчерашнем дне. Ему известно все до мельчайших подробностей. У эстонца Германа есть любимая шутка: «Да что вы мне объясняете? Я ведь не первую жизнь на свете живу». Когда слушаешь его рассказы о предках, начинаешь верить, что это вовсе не шутка.

С высоких гор спускается «КамАЗ»

Сегодня в Красной Поляне и Эсто‑Садке самая заметная птица – вертолет, а самое распространенное животное – «КамАЗ». Железная птица порхает по окрестным горам, носит в лапках резервуар с бетоном и заливает основания под опоры для новых фуникулеров. «Камазы» везут в горы стройматериалы, а обратно – снятый грунт и срубленные деревья. Последнее обстоятельство особенно возмущает многих местных жителей.

– Вон, видите, какую по той горе просеку прорубили, – возмущается женщина на автобусной остановке. – Как будто пополам ее разрезали. Ко мне уже два раза гонцов засылали – предлагали древесину купить. Я посмотрела на ту древесину, а это вековые каштаны. Но ничего, я уже норвежским экологам письмо написала. Мало не покажется.

Нередко местные жители валят на строителей олимпийских объектов те грехи, которые совершают «американцы» – так здесь называют новых богатых поселенцев, которые всеми правдами и неправдами скупают землю и строят на ней что хотят и как хотят. После того как стало известно, что Олимпиада‑2014 пройдет в Сочи, число «американских» колонистов стало расти в геометрической прогрессии.

– Слышите? – спрашивает администратор комплекса «Баня‑Лэнд» Ольга. – Раньше у нас тут соловьи пели, а теперь бензопилы визжат. Наш участок до нынешнего года был крайним в поселке, а теперь кто‑то купил землю повыше, перегородил обшую дорогу высоким забором, и грохот оттуда раздается такой, как будто там метро строят.

Красная Поляна напоминает сегодня Рублевку середины девяностых. То там, то здесь вырастают высокие заборы, причем в процессе заборообразования, как и положено, не всегда учитываются юридические нормы строительства, не говоря уже о местных традициях. Еще одна болезненная тема для местного населения – это земля. По словам местных жителей, с тех пор как стало ясно, что она здесь золотая, оформить свои сотки в собственность стало крайне затруднительно.

– Приусадебные участки худо‑бедно оформляются, – говорит глава эстонской общины Вальтер Федорович. – Но если речь идет о нескольких десятках соток или о гектарах, то дело труба. Процесс тормозится под любым предлогом. Вон, моя соседка Екатерина уже сто тысяч рублей истратила на оформление, и все без толку. Зато к таким жителям часто заходят люди с большими деньгами и говорят: «Чего ты мучаешься? Хочешь, я тебе за неделю оформлю землю? Но с одним условием: половина участка – моя». Это рискованно, но многие соглашаются, потому что других вариантов не видят.

– Это, мягко говоря, неправда, – прокомментировал претензии местных жителей замглавы администрации Сочи Владимир Бойченко. – Люди просто слабы в юридических вопросах, поэтому путают собственные права со своими желаниями. Этим летом мы даже специальную выездную комиссию в Красную Поляну присылали, чтобы ускорить процесс оформления земли местными жителями. Зарегистрировали права собственности на тысячи участков. Но очень многие обращения приходится отклонять, потому что речь идет о самозахвате.

Я передал эти слова Вальтеру Федоровичу. Он улыбнулся:

– Да ладно. Я ведь все понимаю. Не первую жизнь на свете живу.

Уточнять, что он имеет в виду, хитрый эстонец не стал.

Кто украл олимпийский забор?

Я стою на том самом месте, откуда обозревал окрестности глава оценочной комиссии Международного олимпийского комитета (МОК) Чихару Игая. Передо мной поселок Мирный и Имиретинская бухта, где будет расположена большая часть олимпийских объектов.

– Вон, видите, стоят бетонные заборы? Их специально поставили, чтобы показать членам МОК границы объектов, – объясняет мне специалист Дирекции по проведению зимней Олимпиады Сочи‑2014 Данила Воробьев. – Как видите, они не затронут уже существующую застройку. Хотя, если будет решено, что соседство с этой застройкой сильно портит ландшафт, инвестор может предложить людям сменить место жительства на взаимоприемлемых условиях. Вон там, правее, – соинвестор олимпийского проекта компания «Базовый элемент» построит Олимпийскую деревню. А левее – Ледовый дворец. Вон, видите, тот квадрат, сделанный из бетонного забора?

– Квадрат? По‑моему, забор стоит буквой «П». Данила напряг зрение:

– Да, действительно «П». Ну народ! Уже часть забора стырили.

Спускаемся вниз. Поселок Мирный действительно имеет печальный вид. Рядом с более или менее цивилизованной застройкой стоят халупы, которые способны испортить олимпийское настроение любому. Когда‑то это была земля совхоза «Россия», но потом он развалился и она стала полигоном партизанского предпринимательства. На самозахваченных участках кто‑то уже успел построить гостиницу сарайного типа, кто‑то втихаря сеет кукурузу.

– В начале девяностых здесь осели многие беженцы из Абхазии, – рассказывает местная жительница Мария Ивановна Крухт. – Они юридически безграмотны, поэтому до сих пор живут на птичьих правах. Мы‑то успели оформить землю в собственность, а многие и не знали, что ее надо оформлять. Но пока разница между нами невелика. Мы все находимся в подвешенном состоянии. Будут нас сносить или нет, а если будут, то что дадут взамен, – пока нам ничего на эту тему не сказали ни плохого, ни хорошего. Мы вот хотели этим летом кондиционер поставить, но никак не решимся – вдруг его потом придется ставить уже в другом жилище.

– Пока все питаются слухами, – подтверждает Эльза Чулукова. – Вот недавно кто‑то пустил информацию, что якобы выплаты будут зависеть от количества проживающих семей, – и тут же в поселке началась эпидемия фиктивных разводов. Причем многие супруги сначала развелись фиктивно, а потом уже и всерьез разругались.

О том, что олимпийские территории захлестнула волна фиктивных разводов, на днях написали местные газеты. Заведующая адлерским загсом Татьяна Полозова в разговоре со мной эту информацию опровергла. Впрочем, ее мне подтвердили на условиях анонимности более высокопоставленные сочинские чиновники. А неразговорчивость начальника загса объяснили тем, что ей дали установку любыми законными методами тормозить процесс распада семей на своей территории.

– Мы, пожалуй, первый раз столкнулись с ситуацией, когда главная проблема для нас имеет не финансовый характер, а психологический, – считает еще один замглавы администрации Сочи Алексей Храбан. – Известие о победе Сочи все встретили в едином порыве, а теперь началось – каждый пытается конвертировать Олимпиаду в какие‑то собственные коржики. Люди не хотят понять, что это общее дело и ради него придется чем‑то пожертвовать.

– Например, собственным жильем?

– А вот этого не будет. Может, кому‑то и хотелось бы решить проблему старыми методами, но это дороже выйдет. К нашему городу сейчас приковано внимание всего мира, иностранные журналисты приезжают один за другим, и второе Бутово здесь не нужно никому. Вообще, я считаю, у Сочи есть все шансы стать инкубатором нового мышления и образа действия для всей России. Энергичного, оптимистичного и цивилизованного. Причем это касается всех слоев населения – в том числе и нас, чиновников.

Станет ли Сочи дороже Швейцарии?

Федеральное государственное унитарное предприятие «Дирекция развития Сочи» как бы невзначай арендует офис в отеле «Олимпийский». Из разговора с начальником Управления планирования и отчетности Сергеем Красноперовым я узнал об этом городе много нового. Например, что во всем большом Сочи всего сто сертифицированных пятизвездочных номеров.

– А по требованиям МОК их должно быть как минимум две с половиной тысячи, – просвещает меня Сергей. – С тремя и четырьмя «звездами» ситуация та же самая. Нехватка сертифицированного номерного фонда колоссальная. Так что олимпийские объекты – это не только спорткомплексы, новые горнолыжные трассы, дороги и коммуникации. Это еще и десятки новых гостиниц. Чтобы выдержать с ними конкуренцию, хозяева полулегальных мини‑отелей будут вынуждены усваивать цивилизованные методы работы. Уже сейчас многие владельцы гостиниц озаботились звездной сертификацией.

– А теперь попробуйте доказать, что все это не приведет к повышению цен. Вся Россия только об этом и говорит. Уже сейчас цены в Сочи такие, что отдыхать здесь может лишь тот, кто никогда не был в Турции.

– Те, кто говорит о грядущем подорожании, почему‑то не в состоянии задать себе один простой вопрос: по каким таким законам рынка произойдет это удорожание, если, например, номерной фонд увеличится в несколько раз? Да, я согласен, что сегодня цены в Сочи не соответствуют качеству услуг. Одна из причин – это то, что местные жители привыкли работать три месяца в году, а остальные девять – жить на полученные в курортный сезон доходы. Соответственно они все годовые издержки бизнеса закладывают в цену услуг. Олимпийские объекты позволят сделать курорт круглогодичным. Сюда будут приезжать не только греться на солнце, но и заниматься спортом, проводить соревнования. Однако, чтобы соответствовать новым запросам рынка, местным жителям придется кардинально перестроить свою психологию. Нам уже сейчас очень трудно найти людей, которые готовы были бы работать в круглогодичном режиме и получать деньги за реальную работу, а не за удачные манипуляции на туристическом рынке.

– Возразить вам на это можно лишь одно: законы рынка в России действуют неохотно. Законы менталитета и психологии оказываются сильнее.

– В России, может, и неохотно, но на международном уровне они работают. Сочи до сих пор был вне международной конкуренции. Своих курортных мощностей ему хватало для внутреннего спроса, а заманить сюда иностранцев при нынешних ценах и качестве услуг нереально. Но Олимпиада просто заставит Сочи стать курортом международного уровня. Иначе все, что будет построено под Олимпиаду, окажется невостребованным, а это катастрофа для местного туристического рынка. А раз Сочи выйдет на международный рынок, то и цены здесь будут не выше, чем в регионах‑конкурентах. Рынок не позволит. Другой вопрос: какой регион станет нашим конкурентом – Турция или Швейцария? Это уже зависит только от нас.

Первые плоды появятся зимой

Если Вальтер Федорович Герман действительно не первую жизнь на свете живет, то, возможно, когда‑то его звали Рози. Это был один из первых эстонцев, который поселился в окрестностях Красной Поляны. Говорят, очень трудолюбивый был человек – сейчас такие в Сочи пригодились бы. Рози‑хутор со временем стал Роза‑хутором. Еще месяц назад здесь была пустая строительная площадка. Теперь вовсю кипит работа. Газпром строит очередной подъемник с целой гроздью спусков разной сложности. Сотни австрийских кабинок с подогревом стоят в ряд и ждут своего часа. Сотрудник Дирекции по развитию города Сочи Дмитрий Нездоровий произносит: «Гомологированные горнолыжные трассы».

– Какие‑какие?

– Если честно, я и сам еще не понял, что это такое. Но главное, что они будут.

В десяти километрах отсюда тот же Газпром строит «Лауру» – это еще целый куст гомологированных (то есть сертифицированных) горнолыжных трасс с современным подъемником и гостиничным комплексом на полторы тысячи мест разной звездности. На очереди – «Горная карусель», построенная одним московским банком. До сих пор в Красной Поляне действовал всего один горнолыжный спуск с допотопным подъемником кресельного типа, который постоянно зависал. Пользуясь монопольным положением, владельцы этого фуникулера драли с туристов огромные даже по европейским меркам деньги – тысячу рублей в день. Уже нынешней зимой заработает «Лаура». По всем законам рынка, цены должны упасть хотя бы на треть. Заместитель мэра Сочи Владимир Бойченко пообещал мне, что так и будет. Правду ли сказал чиновник – можно будет проверить, как только в горах выпадет снег. Если в нынешнем сезоне цены на краснополянские подъемники действительно снизятся – значит Олимпиада уже приносит первые плоды. Если же останутся прежними – значит призыв Путина о смене мозгов до Сочи пока не дошел и дойдет ли – не знаю.

 

Профессиональные соображения

Говорят, Хемингуэй считал, что если нечто написанное в тексте удалить, то это нечто в тексте все равно останется. Не уверен, что Хемингуэй так говорил, но знаю точно, что это правда.

Что я думаю про джинсу? [1]

Про джинсу я думаю, что это плохо. И даже не потому, что джинса развращает морально. А потому что джинса развращает профессионально.

Джинса – это просто другой путь. Если ты встаешь на него, ты можешь распрощаться с профессиональным ростом. Ты обрекаешь себя на то, чтобы занять почетное место мелкого деятеля пиар‑рынка. Ты будешь время от времени рубить приличное бабло, постоянно рискуя репутацией, и в долгосрочной перспективе все равно проиграешь. Ты теряешь шанс занять такое положение, при котором тебе будут платить это приличное бабло за то, что ты просто классно делаешь свое дело. По той простой причине, что у репортера, который гонит джинсу, умение классно делать свое дело никогда не появится.

Поэтому, если вы не можете устоять против джинсы, лучше сразу идите в пиар, это будет и перспективнее и честнее.

Стать успешным и высокооплачиваемым репортером – задача сложная, но выполнимая при наличии таланта и характера. Но от достижения непростых целей больше прет. Репортер, который не разменивается на заказуху, отличается от репортера, выращенного на джинсе, примерно также, как экологически чистое яйцо – от того, которое произведено на птицефабрике при помощи антибиотиков, стимуляторов и прочей гадости. Первое яйцо труднее продать, но оно стоит дороже и обязательно найдет своего покупателя.

Вот Юля Гутова спрашивает: «Еще очень интересно, что делать с барьерами и проявлениями цензуры. Когда, например, требуют отправить факс сначала «туда‑то», потом "ой, нет, туда‑то", потом "начальник в отпуске", а потом "мы узнаем расписание и перезвоним вам через неделю"… При том что с пресс‑секретарями ты давно знаком и постоянно достаешь их по сотовому. Злит все это страшно, хотя злость тут явно бесполезна. Что с ними, этими гадами, делать? Вот почему на журфаке этому не учат? И вообще…»

Попробую ответить, хотя универсальных рецептов тут нет никаких.

В принципе, по закону чиновники обязаны отвечать на письменные запросы СМИ в трехдневный срок. Разумеется, на практике это не соблюдается. Можно, конечно, подавать на чиновников в суд, но тогда придется менять профессию журналиста на профессию правозащитника.

Поэтому приходится идти на всевозможные психологические ухищрения – начиная от тендерных (человек всегда охотнее говорит с тем, у кого приятный голос противоположного пола) и заканчивая легким запугиванием.

Стандартный прием: «Уважаемый Гавриил Херувимович. Дело в том, что эта заметка все равно выйдет. Мы собираем по теме всю возможную информацию и опубликуем то, что успеем собрать. Если вы не хотите, чтобы в ней была представлена ваша точка зрения, это ваше право, но точка зрения ваших оппонентов в ней будет представлена точно, потому что они с нами поговорить согласились. Вы уверены, что это в ваших интересах? Вот, например, ваши оппоненты утверждают, что…» Потом главное – зацепить человека вопросом, на который он не может не ответить.

Еще можно дать человеку почувствовать, что он не комментирует, а консультирует. В этом качестве люди охотнее идут на контакт. Выглядит это примерно так: «Да нет, нам не нужен ваш комментарий, нам просто не понятно что имеют в виду все эти люди. Мы же не специалисты в этой сфере, а вы – специалист, один из лучших в стране. Вот, к примеру, они говорят, что…»

Но даже если несмотря на все усилия человек отказывается говорить, ничего страшного я в этом не вижу. Отказ от комментария – это тоже комментарий, и иногда даже более красноречивый, чем развернутый ответ. Главное – заставить человека услышать вопросы, а реакцией может быть все, что угодно, – даже молчание.

Нужно ли согласовывать текст с его героями и тем более антигероями?

Я понимаю, что этот вопрос имеет смысл лишь в том случае, если СМИ, в котором вы работаете, обладает достаточной независимостью для того, чтобы вообще этим вопросом задаваться. Но именно такое издание я и имею в виду по умолчанию во всем своем мастер‑классе.

Закон о СМИ не обязывает вас давать текст на визу кому бы то ни было. Исключение – интервью должностных лиц. Но есть сложившаяся традиция: если речь идет не о репликах в репортаже, а о стандартном интервью, нужно давать интервью на визу любому интервьюируемому. Если не оговаривается иное, то публикация без согласования может восприниматься человеком как подстава, и надо иметь это в виду.

Что касается репортажа, то здесь даже традиций никаких нет, поэтому имеет смысл говорить не о долге, а о целесообразности. Лично я даю на просмотр свои тексты в нескольких случаях.

1. Только прямые речи героя, и только в том случае, если он сам об этом убедительно попросил.

2. Весь текст – только в том случае, если это было непременным условием встречи. Но требуемые поправки я при этом жестко отфильтровываю: если они справедливы или просто никак не портят текст, то соглашаюсь; если же человек предъявляет свои произвольные хотелки, то игнорирую. При этом факт игнора уже никак не согласовываю, потому что никогда не обещаю, что все поправки буду непременно вносить.

3. Если герои – мои хорошие знакомые или друзья. Но про своих хороших знакомых и друзей я стараюсь не писать вовсе, чтобы не испортить с ними отношений.

4. Если тема репортажа настолько специфична, что требует специальных знаний, которыми я не обладаю. Впрочем, в этих случаях я все же стараюсь найти какого‑то стороннего, незаинтересованного эксперта, которому можно доверительно этот текст показать. Если же найти такого человека в ограниченное время не представляется возможным, показываю герою.

Впрочем, как человек вполне раздолбайского умосложения, иногда я нарушаю эти правила, но не по злому умыслу, а именно в силу внутреннего неустройства. Но это уже не совет, а чистосердечное признание.

Поступило много предложений ответить на вечный вопрос: «Как придумать репортажный заголовок?»

Это процесс во многом мистический, но есть в нем и некоторые вполне объяснимые вещи.

1. Репортажный заголовок должен либо взывать к содержанию, либо быть принципиально непонятным, но интригующим. В первом случае цепляет читательский интерес («Крым в стиле Ru», «Уроки Кондопоги: ответ власти», «Уроки Кондопоги: ответ народа», «Растление малолетних за бюджетные деньги»), во втором – человеческое любопытство («Призрак Кырыма», «Людики и Ливвики», «Приключения фуяшки»).

2. Репортажный заголовок в газете и заголовок в журнале имеют некоторые видовые отличия. В газете заголовок одинок – это, как правило, единственное средство привлечения внимания к тексту, поэтому он должен быть более пронзительным и радикальным («Зубы – русские. Палец – азербайджанский», «Убить постмодерниста», «Олимпиада на всю голову»). В журнале заголовок, как правило, делит первое впечатление от текста с сильной фотографией и даже иногда отходит на второй план. Поэтому он может быть более спокойным, чтобы не конфликтовать с картинкой («Операция" Мозг"», «Глазами мента», «Сомали. Диагноз»).

3. Иногда заголовок приходит в голову еще на местности, иногда в процессе написания текста, но чаще всего его приходится вымучивать в финале. Голова уже опухла, адекватный взгляд на текст потерян – в общем, беда. Что делать?

Я могу предложить только один способ. Назовем его методом нагнетания смыслов. Задача – создать в голове вихрь из слов, понятий, идиом, которые хоть каким‑то боком относятся к теме репортажа. Чем больше их будет, тем лучше. Можно их записывать на бумажку, перечитывать, шевелить губами, подключать к штурму друзей, коллег. Рано или поздно в голове замкнет что‑то нужное и заголовок родится.

4. Если мозгам уже хана, времени на тайм‑аут нет, а заголовок так и не явился, надо глубоко вдохнуть, выдохнуть, наступить на горло собственной мании креативности и попытаться придумать что‑нибудь не слишком гениальное, но предельно простое и вполне приличное. Типа «Иран устал ждать войны» или «Гаити. Конец света».

Рассказываю случай из собственной практики. Лет пятнадцать назад я работал в «Общей газете» и написал небольшой репортажик о том, как в Подмосковье сильно честный охотовед во время рейда поймал браконьеров, а один из них сунул ему в лицо удостоверение сотрудника службы безопасности президента. Но охотовед не дрогнул, составил протокол, поимел кучу проблем и пока держится. Я изломал над заголовком всю голову, уже ночь на дворе, дедлайн маячит, домой хочу. Прихожу к заместителю главного редактора Анатолию Костюкову и требую творческого убежища. Мудрый Анатолий Егорович оторвал глаза от бумаги (он тогда еще не дружил с компьютером), посмотрел на меня поверх очков, как дед на внука, и говорит:

– А чего там в репортаже‑то?

– Да я ведь уже говорил: охотовед в лесу поймал браконьера, а тот, оказывается, телохранитель президента, и теперь охотоведу предстоит стать героем – возможно, даже посмертно.

– Ну, вот тебе и заголовок: «Охотовед поймал телохранителя», – сказал Анатолий Егорович и снова опустил глаза в бумагу.

А что? Хороший заголовок…

 

11. 2009 год, декабрь

 

Замороженный

Почему Юрий Лукьянов любит Россию и ненавидит медведей

 

Хлева от Юрия Михайловича – самый большой на Шпицбергене ледник, по которому бродят белые медведи. Справа от Юры Михайловича – «город русских призраков», ионе нем – хозяин. За спиной – гора, похожая на пирамиду Хеопса, на плече – карабин, а прямо перед Юрием Михайловичем Лукьяновым стоим мы с фотографом, и сейчас он, кажется, кому‑то из нас даст в морду.

Человек непьющий

– Какой еще «домик Йохана»?! Это ты мне говоришь про «домик Йохана»! Да меня тут каждый песец знает, а у Йохана штаны на жопе и те не свои! Пока здесь я, здесь Россия, а Йохан может убираться к йохановой матери!

Видя, что мы сейчас от страха обкакаемся, Юра меняет гнев на милость:

– Ладно, пойдем, поселю вас в нашем люкс‑вагончике.

Если вы до сих пор не слышали словосочетания «Русский Шпицберген», значит, вы нормальный человек, потому что во всей России о нем знает небольшая горстка людей. Возможно, вы что‑то вспомните про авиакатастрофу 1996 года, когда при посадке здесь разбился ТУ‑154 с нашими шахтерами. Вы тогда еще подумали, чего это они туда летели? Наверное, на норвегов колымить. А на самом деле они летели сюда к себе домой, в Россию.

Да, Шпицберген – это вроде как территория Норвегии. Но не совсем. До 1920 года она была ничья, здесь хозяйничали зверобои и угледобытчики из Англии, Голландии, Германии, Америки, России. Но чтобы представители этих цивилизованных племен окончательно не убили уникальный архипелаг, его было решено на кого‑нибудь повесить. Например, на новорожденную Норвегию. Тем более что она была совсем не против, а для государств, которые всегда всерьез претендовали на эту землю (Россия, Швеция, Дания), это был приемлемый компромисс. Суверенитет Норвегии над Шпицбергеном был закреплен Парижским соглашением, который подписали ведущие страны мира. Но этот документ наделял архипелаг особым статусом: любая страна‑подписант имела право вести здесь хозяйственную деятельность и норвежские власти обязались не чинить этому препятствий.

С тех пор прошло девяносто лет. Все это время Норвегия делает вид, что соблюдает каждую букву Шпицбергенского трактата, но на самом деле потихоньку его дезавуирует. Мастерски используя свое законодательство, а также делая вид, что очень печется об экологии, она медленно, но верно разворачивает ситуацию таким образом, чтобы никто, кроме нее, не мог заниматься на Свальбарде (Северная земля – так официально называется архипелаг по‑норвежски) серьезным бизнесом. По сути, документ 1920 года в полной мере действует сегодня только по отношению к мелкому предпринимательству. Архипелаг является безвизовой и демилитаризованной зоной, сюда имеет право приехать любой человек мира, жить и работать здесь хоть до конца своих дней. Однако всерьез воспользоваться плодами Парижского договора и выстроить на Шпицбергене крупный бизнес удалось пока только одной стране – России. Точнее – государственному тресту «Арктикуголь». И то лишь по той причине, что свою империю он начал строить здесь еще в тридцатых годах и при мощнейшей поддержке советского государства. В результате этой деятельности на сегодняшний день здесь есть три наших поселка – Баренцбург (живой), Грумант (мертвый) и Пирамида (возрождающийся). Собственно, Юра Лукьянов и есть начальник Пирамиды и ответственный по ее возрождению. А Йохан – это немец, знаменитый шпицбергенский алкоголик, который год здесь бомжевал. Приехал в Пирамиду на последнем теплоходике и сделал вид, что опоздал. Юра мог бы отправить его восвояси вертолетом, но приютил из жалости, а теперь то и дело приезжают всякие разные и говорят: «Нам Йохан сказал, что у него тут домик есть, можно мы там поселимся?» Ну как тут не взбеситься?

– Когда меня сюда два года назад прислали, норги тут уже как к себе домой ездили, – возмущается Юра. – Еще немного, и они бы эту Пирамиду у нас заныкали явочным порядком. Но ничего, я их тут всех построил и начал обилечивать. Не зря же я в Карачево‑Черкессии родился.

Юра – маленький, но коренастный человечек со скуластым лицом и пронзительными глазами вечно непьющего человека. Его жизненное кредо звучит так: «Ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу». Причем первая часть этой сентенции относится к своим (украинцам‑гастарбайтерам), а второе – к чужим (соседям‑норвегам).

– Если ты в Баренцбурге увидишь, как человек выходит из магазина с бутылкой водки и тут же половину высасывает из горла, это значит от меня только что вернулся. Мне тут продавщица звонит оттуда и говорит: «Злодей, ты чего там с ребятами творишь? У них глаза такие измученные, как будто они родили только что».

Лукьянов из терских казаков, родился в станице Кардоникская, потом перебрался в Лазаревское под Сочи, работал там механиком, а на Шпицберген приехал в 2003 году, когда пришло время оплачивать учебу дочери. Не то чтобы здесь платили намного больше, просто деньги особо некуда тратить, поэтому они копятся. Особенно если ты трезв и морально устойчив.

Юре повезло; 2003 год оказался самым страшным в истории русского Шпицбергена. Именно в это время то, что когда‑то называли советским раем, окончательно превратилось в ад.

Уголь падения

Собственно говоря, уголь Шпицбергена был нужен стране только до пятидесятых годов. На нем отапливались Мурманск, Архангельск и другие северные территории СССР. Потом конъюнктура рынка изменилась и деятельность Арктикугля перестала быть рентабельной. Но уходить со Шпицбергена было западло. Поэтому «шпицбасс» продолжил свое существование, только теперь мы стали добывать здесь уголь не с экономическими целями, а с политическими. Советский Шпицберген превратился в витрину социализма. Это было одно из немногих мест на планете, где советский человек жил не за железным занавесом и идеологический враг имел возможность наблюдать за его образом жизни и делать выводы. А значит, нужно было сделать все, чтобы выводы у него получались самые правильные. И шпицбергенский идеологический заповедник действительно эффективно работал: европейский турист смотрел на нас и завидовал. Потому что еще какие‑то двадцать лет назад норвежский Лонгиербюен был депрессивным барачным поселком, а Баренцбург и Пирамида – оазисом комфортной жизни.

– Все люди, которые здесь жили до перестройки, говорят одно и то же: «Мы жили в раю», – гид Володя Шорохов, который приехал сюда на летний сезон из Питера, ведет по Пирамиде очередную туристическую группу. «City of ghosts» – главный туристический бренд на Шпицбергене для тех, кто приезжает сюда не по горам лазать и от медведей бегать, а просто что‑нибудь посмотреть.

– Здесь было все, что нужно для жизни, – продолжает Володя, – и все это было бесплатно: круглосуточная столовая, бассейн с морской водой и потолком, который отделан карельской березой, огромный культурно‑спортивный комплекс, стадион, тир, свой джаз‑банд, большая библиотека, кинозал, хореографический кружок. Кстати, именно на Шпицбергене, в поселке Грумант, прошло детство знаменитой балерины Майи Плисецкой, – услышав знакомое имя, иностранцы начинают оживленно кивать головами. – Ее папа работал здесь начальником треста, но потом его расстреляли, – туристы вздрагивают и говорят «вау!»

– Видите эту зеленую травку под вашими ногами, – пытается замять неприятное впечатление Володя. – Больше нигде на архипелаге вы не увидите такой зеленой травы. Дело в том, что в семидесятых годах советская власть завезла сюда целую баржу чернозема. Однажды на нем даже вырос тюльпан, и благодарные советские люди в честь этого события своими руками соорудили железный монумент этому растению. Вы можете увидеть его при входе в бывшую гостиницу, которую, кстати, мы сейчас ремонтируем, и в следующем сезоне она начнет работать для вас.

Иностранцы уже забыли про бедного папу Плисецкой и побежали фотографироваться с железным тюльпаном.

Советский образ жизни продержался здесь до середины девяностых, но потом начал стремительно превращаться в самую неприятную разновидность капитализма – коррумпированный монополизм. В 1998 году шахту в Пирамиде закрыли, людей спешно эвакуировали, поселок законсервировали. А Баренцбург постепенно превратился в жалкое зрелище. Все стало платным, дорогим и некачественным. Начались махинации с зарплатами. Преимуществами своего монопольного положения Арктикуголь пользовался и продолжает пользоваться на всю катушку. Счастливые советские люди постепенно превратились в некое подобие крепостных.

Особенно тяжелыми были два года – 2003 и 2004– Слово «Цивка» люди здесь до сих пор вспоминают с содроганием. Это фамилия тогдашнего гендиректора ФГУП «Арктикуголь». При нем Баренцбург превратился в самый настоящий бичевник. В Л онгиербюен, до которого здесь пятьдесят километров по горам, мимо медведей, люди стали спасаться бегством. Появились журналистские расследования в местной норвежской газете «Свальбардпостен».

– Как вспомню, так вздрогну, – говорит Юра Лукьянов. – В столовой была одна перловка. Люди всех оленей в округе перестреляли. Начальство было вынуждено закрывать на это глаза, но норвеги несколько раз ловили и впаивали такой штраф, что приходилось годами отрабатывать. А Цивка приезжал пару раз в год, но трезвым я его никогда не видел.

Мы сидим с Юрой в его каморке и смотрим телевизор. То есть это только так называется, потому что на самом деле в Пирамиде нет ни телесигнала, ни радио, ни Интернета, ни телефона. О том, что в Америке умер Майкл Джексон, а в России рванула Саяно‑Шушенская ГЭС, здесь узнали только от меня. Зато у Юры есть компьютер на «триста гектар памяти», и в нем – мочалка для мозгов на все случаи жизни: фильмы, телепрограммы, прошлогодние новости. Через пару дней я пойму, что со всем этим информационным багажом можно спокойно жить и не париться, потому что все равно ничего принципиально нового в мире не происходит. А сейчас Юра показывает мне хит сезона. Любительский фильм, снятый кем‑то в Баренцбурге в голодные годы, который ему недавно дали посмотреть. Вот приходит корабль с новыми работниками, зум приближает картинку, и очень хорошо видно, какие большие и круглые глаза у новичков. Пополнение встречают люди в каких‑то гнилых пуховиках и с испитыми лицами. У автора фильма, наверное, было хорошее чувство юмора. На эту съемку он наложил бодренькую песню группы «The Champs» «Текила». А может, он просто монтировал фильм, уже вернувшись на родину, и хотел заглушить слишком негативный опыт оптимистичным стебом.

На таком же корабле и с такими же глазами прибыл на Шпицберген и сам Лукьянов. Свою карьеру в Баренцбурге он начал со скромной должности доставщика крепежных материалов. И тут же влип в историю.

История про Ису‑предателя

Полярная ночь на Шпицбергене – совсем не такая, как в Мурманске. С ноября по февраль здесь темень абсолютная и круглосуточная. В первую же зиму трезвому Юре стало скучно. В свободное время он стал тусоваться в местном гараже, собрал из металлолома два «Бурана» и решил с научником Сашой Раскуляком съездить на них в норвежский Лонгиербюен. Сели и поехали. И приехали. А дело в том, что скутера оказались хотя и прочными, но очень шумными. Поэтому их с Раскуляком визит в Лонгиер не остался незамеченным. Однако местные власти успели только зафиксировать шум. Кто именно шумел, они понять не успели. И все бы обошлось, если бы Юра не встретил в норвежском поселке плотника Псу. Точнее, бывшего плотника Псу.

– Жил у нас в Баренцбурге один лезгин, Лясов фамилия, – рассказывает Юра. – Он работал плотником, но если этого не знать, можно было подумать, что как минимум директор шахты. Смотрит начальником, в каждой бочке затычка, где только есть возможность проявить свое влияние – тут же проявляет. Долго он у нас работал, но потом все‑таки сбежал к норвегам и устроился шофером в местную администрацию. И вот, значит, я его там встречаю.

Пса, даром что мусульманский тезка Сына Божия и даже той же профессии, повел себя как Иуда. Бывшего коллегу заложил своему начальству с потрохами. Те накатали телегу в Баренцбург и даже статью напечатали в «Свальбардпо‑стен». На следующий же день Юру вызывает начальник шахты на ковер, которого у него, правда, нету, но это не важно.

– Все, я тебя, первооткрывателя, вывожу на материк. Нам тут такие шустрые не нужны.

– А в чем дело?

– А в том дело, что по местному законодательству нельзя полярной зимой покидать пределы населенных пунктов. Ни нам, ни норвегам. И ты это знал.

– Нет, не знал.

– Как не знал, когда мы всех новичков собирали и инструктаж проводили?

Юра не врал: он действительно был не в курсе, потому что на инструктаже его не было, причем по уважительной причине.

– Когда мы сюда с тестем приехали, нас в общежитии поселили в комнату, в которой двери не было, – рассказывает начальнику Лукьянов. – Мне тогда тесть говорит: «Ты тут сиди, сторожи вещи, а я пойду дверь искать». Ну я и сидел. Какой же тут инструктаж.

Но уважительная причина Юре не помогла. Начальству уже надо было как‑то отчитаться перед норвегами, а если им рассказать историю про дверь, то завтра же весь Лонгиербюен хохотать будет. Поэтому Лукьянова решили депортировать первым же бортом. Но борта надо было ждать два месяца. А за эти два месяца может много чего случиться. И случилось.

– Через две недели вызывает меня директор снова и говорит: «Слышь, пионэр. Ты же ездил как‑то к норвегам? Надо еще раз съездить. А то у нас вертолет сломался, а там почта важная пришла». Ну я сел и снова поехал. А потом еще раз. Только теперь «Буран» свой оставлял километра за два до Лонгиера и шел пешком. В общем, искупил свой грех, оставили меня. И даже в должности повысили. Сначала оформили электрослесарем, потом – начальником участка СМУ. Наконец Цивку все‑таки поперли и назначили нового директора – Веселова. Вот это толковый мужик. Он тут же решил Пирамиду размораживать, туризм здесь развивать. А то, правда, еще бы немного – и норги ее бы у нас отобрали. Тут же – как в садоводческом товариществе: не пашешь землю – дай другому попахать. Ну и предложил мне стать главным по разморозке. Я согласился. А что? Место приятное и все подальше от хохлов баренцургских. Я ведь известный хохлофоб. Терпеть их не могу – что западных, что восточных.

– А чего так?

– Да потому что ноют все время, а сами не столько работают, сколько суету наводят. Наши русские – они, конечно, противные, но все‑таки пашут на результат. А этим чего не поручишь, у них ответ один: «Это не наша работа. Мы шахтеры». Я им тогда объясняю, что ты, б…дь, шахтер, а я, б…дь, боксер, кандидат в мастера спорта и в отличие от тебя не пью, а каждый день тренируюсь. Могу, если хочешь, и на тебе потренироваться. После этого у них в глазах какое‑то понимание появляется.

– Я тут еще таджиков видел.

– Это не таджики, это ходячий экскаватор. За час – машину металлолома грузят. Но они умеют делать только четыре вещи – носить, пилить, рубить и палить. Заставил их как‑то стену красить, они полдня промучились, измазались все, потом приходят и чуть не плачут: начальник, таскать давай, красить не давай, убей лучше.

Таджиков во всем Шпицбергене пока только четверо, но, как ни странно, они чувствуют тут себя как на родине. Я познакомился с их предводителем, зовут Сохроб. «Горы, – говорит Сохроб, – здесь такие же, как у нас, только очень холодно. А знаешь, – говорит, – почему горы похожие? Потому что и там и здесь – альпийская складчатость». Очень продуманный таджик, на столе две книги – Коран и учебник анатомии за восьмой класс. Он со своей гвардией поселился в том самом домике, где жил пьяный Йохан. Этого немца я, кстати, потом встретил в Баренцбурге. Он уже по‑русски совсем заговорил, вот только шепелявит, потому что во всем рту один зуб остался. «Ваши шахтеры, – говорит Йохан, – хорошие люди. Когда водка есть, улыбаются. Когда водка кончилась – морду бьют».

Отпугиватель медведя

Если бы Пирамида стояла десять лет где‑нибудь между Лазаревским и Лоо, от нее бы уже не осталось даже пыли. Но норвеги – они ленивые и непредприимчивые. За целое десятилетие успели только глобус в бывшей школе разбить, несколько фотографий со стендов сорвать, ну и по мелочи… Поэтому Пирамида выглядит так, будто люди ушли отсюда вчера. Даже не ушли, а растаяли. Словно чья‑то невидимая рука распылила здесь волшебный газ и все наши в нем просто растворились, не успев крикнуть даже «Е… мать!» Все осталось нетронутым – мебель в общежитиях, постеры на стенах, книги в библиотеке, инструменты в музыкальной комнате, станки в мехцехе, котлы в столовой, оборудование в поликлинике, лекарства, истории болезней – абсолютно все. На десять лет запустения указывают только высохшие деревья в кадках, расстроенный рояль и разъеденная морской водой канализация.

Первый год Юра здесь жил и работал с женой и Женей Гордусом. Поселились в гараже: из бывших автомастерских успели сделать удобные комнатки, запустили генераторы, наладили коммуникации и кое‑как пережили полярную зиму. Когда рассвело, из Баренцбурга доставили технику, рабочих, и Лукьянов взялся расчищать город. Потому что там, где не хватило свинства у норвегов, постаралась природа.

– Пирамида стоит на пересечении медвежьей тропы и схода ледниковых вод, – просвещает меня Юра, пока мы с ним обходим его владения. – Вон, видишь, за памятником Ленину ручеек стекает с горы? Весной он превращается в сель. Против него когда‑то была возведена дамба, но за десять лет ее размыло и город по колено припорошило камнями. Я тут целый месяц его на погрузчике расчищал. Ну и мишки бедокурят. Они тут ходят, как по джипиэсу. Сколько раз наблюдал: все как один выходят вон там, где бойлерная, потом идут по‑над складами, спускаются к ТЭЦ, проходят мимо козлового крана, выходят прямо к нашему гаражу, а потом идут вдоль залива. И плевать они хотели, что здесь люди живут. Избаловали их норги, и чем дальше – тем они наглее становятся.

Про белых медведей на Шпицбергене – отдельная песня. По норвежским законам за пределы населенных пунктов можно выходить только с ружьем, которое надо брать напрокат за бешеные деньги, но убивать из него медведя строжайше запрещено. Каждый случай гибели животного расследуется так, будто это ядерный взрыв. И не дай бог выяснится, что в момент медведеубийства расстояние между вами было более пятидесяти метров, – штраф впаяют такой, что полжизни на него работать придется. Поэтому медведей лучше всего не убивать, а пугать. Есть даже такие специальные люди – профессиональные отпугиватели медведей. И Юра Лукьянов – один из них.

– Если медведь идет в твою сторону, нужно сначала пугать его шумом, – делится секретами мастерства Юра. – Прыгаешь, кричишь, машешь руками. Если не помогает – пускаешь ракету у него над головой. Как правило, этого достаточно. Но если зверь попался тупой и он все равно прет на тебя, то тогда уже берешься за карабин. Пятьдесят метров – критическое расстояние, поскольку эта зараза с места может прыгнуть на шестнадцать метров. И стрелять надо только в сердце.

– А почему не в голову?

– Потому что башка у него устроена, как башня у хорошего танка: пуля от нее рикошетит.

– Признавайся, сколько медведей убил?

– Слава богу, нисколько. Хотя они тут ошиваются постоянно, особенно зимой. Летом они в основном на северовосточную землю уходят, потому что здесь Гольфстрим, льды тают, а им для охоты на нерпу нужно, чтобы ледовая обстановка была. А вот с октября по июнь их тут как грязи. Самое главное – вовремя его заметить. Один из признаков, что где‑то рядом медведь, – это если все песцы вдруг куда‑то исчезают. Однажды чуть не напоролись на него, но вовремя заметили, что пар из‑под пирса идет. А в темное время, когда я за водой на озеро еду, его глаза выдают – бликуют. Но мы всегда стараемся уйти от столкновения. Однажды он нас с Женей Гордусом чуть не сожрал. У меня тогда как назло ружье заклинило, а у него – ракетница была без ракеты. Нас тогда норвежские скутеристы спасли. Они как раз из‑за мыса появились. А медведь не любит звук скутеров, тут же уходит.

На Шпицбергене два туристических сезона: летний – когда по фьордам бегают корабли, а по горам – люди, и весенний – когда уже светло, но еще лежит снег и можно гонять на скутерах. Норвежские скутеристы – они в чем‑то даже хуже медведей. Во всяком случае, глупее – это точно.

– Какой‑то сильно умный норг однажды тут проехал на скутере и забил маршрут в свой навигатор. Потом он этой картой с маршрутами, видать, стал торговать, потому что другие скутеристы начали ездить по одному и тому же пути, сантиметр в сантиметр. И все как один на полном ходу врезаются в наш короб с коммуникациями и переворачиваются. Наверное, когда тот первопроходец тут ехал, снег высокий был, и он короба не заметил. И объяснить это товарищам иностранцам нет никакой возможности. Я уж и знаки ставил – бесполезно. Прут и прут – прямо как те же медведи. «Куда ты опять попер, вот же, говорю, – дорога, я ее специально расчистил, езжай по ней». А он, дурак, кивает, улыбается и едет себе дальше. Два сезона они тут кувыркались, только чудом никто не покалечился. Пришлось эту проблему на уровне суссельманина решать – это у них так должность губернатора называется. В этом году вроде научились по дорогам ездить, стали даже в гости заходить. И вот что удивительно – кто бы ни зашел, всех зовут Пэтэр.

Каждый новый Пэтэр привозит с собой презент – бутылку коньяка и шоколадку. Это они так пытаются наладить с Лукьяновым коррупционные отношения. И очень удивляются, когда у них не получается.

– Ты что, больной? – спрашивает каждый новый Пэтэр, узнав, что Юра не пьет ни грамма. И он так спрашивает не потому, что у русских имидж алконавтов, а потому, что сам выпить не дурак. Чтобы норвежский народ в Лонгиербюене не спивался, там на бухло даже ввели карточную систему. Каждый взрослый человек имеет право в месяц купить не больше литра крепкого алкоголя, ящика пива и еще литр какой‑нибудь гадости типа ликера. Сухое вино продается без ограничений, но его почему‑то никто не пьет.

– Здоров как бык! – отвечает Пэтэру Юра. – Просто не пью, и все. Так что ты коньяк свой пей сам. А я тебе сейчас наш спортзал покажу.

Самое интересное, что все это Лукьянов излагает на норвежском языке. Он его уже давно выучил. Пэтэры привозят ему местную газету, он с удовольствием читает. Говорит, там много интересного. Например, недавно на первой полосе опубликовали сенсационный материал. В Лонгиербюене наконец‑то произошло преступление, местного жителя посадили в тюрьму.

Ирония судьбы, или…

Эта история очень похожа на сюжет известного фильма.

Темной‑темной шпицбергенской ночью норгам тоже скучно, поэтому они бухают не хуже нас с вами. Делают они это в уникальном «Карсберг‑баре», в котором более тысячи разновидностей крепкого алкоголя. Это очень непростой бар, окна в нем заколочены фанерой, потому что алкоголикам неприятно, когда с улицы на них смотрят и думают, что они – алкоголики. А рядом припаркованы десятки скутеров, а они тут все двух типов: либо «Арктик Кэт», либо «Ямаха». И вот выходят из бара двое хорошо потрудившихся за стойкой норвегов. Садятся вдвоем на один «Арктик Кэт» и едут домой спать. Они думают, что это их скутер, но они заблуждаются. Это становится понятно, когда из бара выходит еще один груженый норг и не может найти свой аппарат. Он поднимает хай, приезжает радостная полиция, которой наконец‑то есть чем заняться, и отправляется на поиски угнанного скутера. Население в Лонгиере – чуть больше двух тысяч человек, поэтому блудный «Арктик Кэт» обнаруживается быстро. Угонщики пока еще не в состоянии ничего объяснить, поэтому их обоих хватают и отвозят в местную тюрьму до выяснения. В тюрьме по этому поводу праздник, потому что наконец‑то есть кого покормить бананами. На утро злоумышленники трезвеют и объясняют, что ничего не угоняли, а просто проклятые скутера все на одно рыло, да еще и ключ почему‑то подошел. Норвеги – те еще ипполиты, поэтому они, конечно, не верят и проверяют сказанное четыре долгих дня. Но в конце концов узников отпускают, а производителям скутера направляют гневное письмо, в котором просят с ключами больше так не шутить. Те отвечают, что совсем не шутить не получится, потому что комбинации профиля ключей ограничены, но в следующий раз они постараются не направлять свои аппараты с одинаковыми ключами в одну и ту же точку планеты.

Бывают в газете истории и грустные. Например, такие. В прошлом году за штурвал нашего Ми‑8 посадили пилота, у которого не было северного налета. При посадке в Баренцбурге он попал в снежный вихрь, долго не мог поймать землю и, наконец, грохнулся с высоты сорока метров. Три трупа, множество сломанных ключиц и один пожизненный инвалид. Но об этом инциденте Юра узнал не из газет. Лукьянов сам был в этом вертолете. Пожизненным инвалидом стала его жена. Ее эвакуировали в Тромсе, чудом собрали и отправили на родину в Лазаревское. Теперь она сидит дома, смотрит на Черное море и мечтает о Северном Ледовитом океане.

– Север – это зараза, – говорит Лукьянов, и его лицо вдруг становится каким‑то очень серьезным. – Если человек здесь прожил хотя бы год, он уже с этой иглы не соскочит, его всегда будет тянуть обратно. Я когда в отпуск к себе в Лазаревское приезжаю, жду не дождусь, когда он закончится. Два года назад купил себе «Хьендэй» и еще даже тысячи километров на нем не проехал. Приеду, в мойку отвезу, воском натру и оставляю в гараже до следующего отпуска. А в прошлый раз решил съездить в родную станицу, на друзей детства посмотреть. Посмотрел. Морды у всех испитые, никто не работает и, что интересно, даже не спрашивают – можно сюда устроиться или нет. На родину – как в каменный век. Не поеду больше.

Мы стоим с ним на вершине горы Пирамида, он забрался сюда, чтобы обновить книгу записей. Внизу одноименный город, и там под его грамотным руководством уже почти все сделано: улицы расчищены, гостиница отремонтирована, норвеги построены, медведи распуганы, призраки в туризме задействованы.

– Вон, Женя Гордус, с которым мы в Пирамиде уже две полярные ночи переночевали, – у него в авиакатастрофе в 1996 году на Шпицбергене вся семья погибла: отец, мать, сестра. А он все равно сюда вернулся, здесь живет и счастлив. Пирамида его вылечила. Пирамида вылечит любого. Сейчас вот на два месяца в отпуск отправился в свой Севастополь. А когда приедет, то обязательно скажет: «Привет, Михалыч, поздравь меня, я домой вернулся». Он всегда так говорит.

 

Профессиональные соображения

Не надо путать приключения с темой.

Начинающим репортерам часто кажется, что если командировка – вау! – то и репортаж получится – вау!

Это заблуждение. Самые лучшие репортажи получаются из самых скучных командировок. Не всегда, но очень часто.

Наверное, надо сказать и про деньги. Как же про них не сказать?

Денег всегда и всем хочется больше. И мне тоже.

Более того, я вовсе не считаю, что мысли о деньгах мешают творчеству. Иногда даже помогают. Особенно если эти мысли – не единственное, что у репортера в голове.

Я даже диплом писал на тему «Андрей Белый и издательство "Муса гет": деловая переписка и коммерческие отношения». Вот как я люблю деньги!

Но реальный финансовый успех – штука очень непростая, она не очень‑то зависит от успеха как такового. Здесь срабатывает очень много непредсказуемых факторов – от собственного характера, который не лечится, и до счастливой случайности, которая гуляет сама по себе. Так что повышать личную капитализацию – дело непростое. Я могу подсказать лишь несколько приемов, которые лично мне в жизни пригодились.

1. Никогда не увольняйтесь в никуда. Во всяком случае, без острой необходимости. Каким бы опытным и даже известным журналистом вы ни были, если вы приходите с улицы, ваша стартовая цена – 0 рублей 00 копеек. Важно, чтобы вместе со сменой работы росла личная капитализация.

2. Не делайте культа из редакции, в которой вы сейчас работаете. Если вам предлагают столь же интересную работу в не менее достойном издании – увольняйтесь. У некоторых начальников есть дурацкая привычка обвинять своих уходящих сотрудников в предательстве. Я не из их числа.

3. Ну и самая главная хитрость. Мир так устроен, что в нем неотвратимо действует принцип равновесия. Поэтому надо всегда работать с избытком – так, как будто вам платят процентов на двадцать – тридцать больше. Вот увидите – очень скоро эти двадцать – тридцать процентов так или иначе вас догонят. Потому что мир не может долго находиться в неравновесии – даже в таких мелочах, как соответствие вашего труда вашим доходам. И как только эти деньги вас догонят – вы снова работайте с избытком. И снова. Это такой легкий шантаж мироздания. Действует безотказно.

А следовать вульгарному прагматизму, требовать у мироздания деньги за каждый чих – это прямой путь к неудачничеству. Честно‑честно.

Вещь банальная, но важная: репортер просто обязан дружить с автомобилем.

Например, если бы я не умел водить, репортажа «Маленькая гражданская война» про приморских партизан могло бы и не появиться. И «Закона Цапка» – тоже.

Просто прилетаешь в регион, садишься прямо в аэропорту на арендованный автомобиль и все успеваешь.

Самое вредное для репортера слово – это слово «вдохновение». Нет никакого вдохновения и никогда не будет. Есть только усилие творческого человека. И его можно совершать всегда, везде и по любому поводу.

Есть такая великая сила – пресс‑служба. Она бывает живой и мертвой. Мертвая пресс‑служба – это такая структурка, которая специально создается с целью никого не впускать и ничего не выпускать. Классический пример – пресс‑служба Московского комитета здравоохранения. За семнадцать лет, которые я в журналистике, несколько раз пытался пробить эту стену – бесполезно. Видимо, такая у этой стены задача.

Но с живыми пресс‑службами еще труднее. В живой пресс‑службе работают реальные профессионалы, которые понимают, как с журналистом обращаться. Они понимают, что нам надо дать фактов и впечатлений, иначе мы их найдем где‑нибудь не там. Их тактика стара как мир: чтобы успешно манипулировать человеком, нужно отсечь его от альтернативных источников информации. Поэтому эти профессионалы будут делать все для того, чтобы вы этих источников просто не заметили. И главный их инструмент в этом деле даже не дружба взасос и не щедрые вечерние пьянки (стиль работы позавчерашнего дня). Главный их инструмент – дать репортеру все, что он ищет, посадить на обратный самолет и помахать ручкой. А что нужно репортеру? Репортеру нужна логичная и яркая картина события. Картина сложилась в голове – и ты, довольный, поехал домой стучать по клавишам. Если, конечно, ты не вполне репортер. А если ты репортер вполне, ты не будешь верить даже самым ярким и самым логичным картинкам. Пресс‑служба сделала свое дело? Спасибо, вы молодцы, но я пойду еще погуляю.

В репортаже, как и в любом драматургическом произведении, обязательно должен быть враг. Иначе репортаж не читается.

Причем лучше всего, чтобы этим врагом был суслик из анекдота:

– Видишь суслика?

– Нет.

– А он есть!

 

12. 2010 год, апрель

 

Сапсаново бешенство

Почему люди забрасывают камнями самые поездатые поезда страны

 

Руководство РЖД в недоумении: новые скоростные поезда «Сапсан», долетающие от Москвы до Питера за три часа сорок пять минут, стали объектом прогрессирующей ненависти у жителей Тверской и Новгородской областей. По словам главы компании Владимира Якунина, люди кидают в поезд камнями, кусками льда и даже ставят на его пути «гигантских снежных баб», вынуждая машинистов сбрасывать скорость. Судя по всему, эта «болезнь» в ближайшее время обострится: с пятого апреля количество скоростных рейсов между двумя столицами вырастет с трех до пяти, а до конца года первый «Сапсан» будет пущен между Москвой и Нижним Новгородом. Почему «поезда будущего» вызывают такую острую неприязнь тех, кто живет возле железной дороги? Корреспондент «РР» Дмитрий Соколов‑Митрич отправился в Тверскую область и узнал, что виной всему вовсе не классовая ненависть.

Ахтунг! Ахтунг!

Сапсан – это крупный сокол, одинокий хищник, самое быстрое живое существо в мире. Во время атаки он развивает скорость до 322 км/ч. Его тезка‑поезд разбегается лишь до 250 км/ч, но и при такой скорости нет уже никакого смысла смотреть в окно. Люди, дома, названия станций – все это сливается в общую серую вихревую массу. Зато радует глаз интерьер вагона. Строгий европейский комфорт, флюиды высоких технологий, пассажиры – обычные на вид люди: в джинсах и свитерах, иногда костюмах и галстуках, попадаются даже пенсионерки. Одна из них, бухгалтер Маргарита Павловна, едет в Питер по билету, купленному дочерью за 6800 рублей. Она пристально смотрит в окно, пытается поймать глазами родную Чуприяновку. Не получилось.

Если бы картинку за стеклом можно было повторить в замедленном режиме, то пассажиры увидели бы много интересного. Например, барахтающихся в снегу людей – они в ужасе прыгают с платформ, боясь, что вихревым потоком их затянет под колеса. Например, «прижавшиеся к обочине» электрички, уже полчаса пропускающие скоростной. Переезды с огромными пробками, как в той же Чуприяновке. А главное, они увидели бы злые глаза. Много злых глаз.

Но поезд сбавлять скорость не собирается. Поэтому придется с него слезть.

Чуприяновка – это поселок в окрестностях Твери, людей – чуть меньше двух тысяч человек, средняя зарплата не превышает стоимости одного билета на «Сапсан». Доминанта местного пейзажа – непролазная весенняя слякоть и горы мусора, его на помойках уже столько, что не видно самих помоек. Над всем этим благолепием вдруг раздаются первые ноты песни «Слушай, Ленинград, я тебе спою…» и строгий человеческий голос: «Внимание! На Санкт‑Петербург проследует скоростной поезд! Отойдите от края платформы!» Эту железнодорожную шарманку местным жителям приходится слушать пятнадцать минут подряд шесть раз в день. Песню чуприяновцы уже ненавидят, а строгий голос воспринимают как что‑то из фильмов про Великую Отечественную войну: «Ахтунг, ахтунг! Дольче зольдатен нихт цап‑царап!»

– Нет у нас никакой зависти, – раздражается на мой первый вопрос глава поселения Любовь Арбузова. – Пусть хоть в золотых поездах ездят, главное – чтобы нас не трогали. Но ведь тронули! Еще как тронули!

Днем в поселке только пенсионеры и алкоголики. Все работоспособное население разъезжается в Тверь и Москву. Детского сада и старших классов здесь тоже нет, поэтому дошкольники и подростки следуют за взрослыми. Самый удобный транспорт – электричка. Двенадцать рублей, десять минут – и ты в центре города. Но с тех пор, как пустили «Сапсан», расписание поменяли. И не в пользу людей.

– Теперь в Тверь на работу, в школу, в детский сад приходится либо опаздывать, либо выезжать на полтора часа раньше и потом сидеть на вокзале, – продолжает Арбузова. – А с Москвой еще хуже. В любой момент электричка может встать на полчаса, а то и на час – чтобы пропустить «Сапсан». Люди злятся, опаздывают, теряют работу.

Любовь Арбузова в прошлом году пошла главой поселения на второй срок. Теперь об этом жалеет. Потому что подписывалась управлять поселком по законам мирного времени, а пришлось действовать как на войне.

– Мы попытались выправить ситуацию, ввели три дополнительных рейсовых автобуса. Но это слабое утешение. Во‑первых, они идут до Твери в два раза дольше. Во‑вторых, билет на них стоит в два раза дороже. А в‑третьих, пущены они за счет средств Калининского района, бюджет которого и без того скудный. Получается, что мы несем убытки, причина которых – РЖД. Представьте себе: сосед сверху вас затопил и еще при этом говорит: «Ничего не знаю: ваша квартира – вы и ремонтируйте».

Но про электрички – это Арбузова мне рассказывает так, для затравки. Главная причина здешней сапсанофобии – это переезд, который теперь вечно закрыт. Движение скоростных поездов, как ножом, разрезало село на две половинки.

– Мы тут уже как полицаи, нас все ненавидят, а приезжие так и вовсе с кулаками бросаются, – жаловался мне полчаса назад командир шлагбаума, человек с красным лицом – то ли от холода, то ли от напряжения. Называть свое имя он не стал, но и молчать не захотел, потому что сам местный. – Ачто мы можем сделать? Ничего! По инструкции перед обычными поездами шлагбаум закрывается за три минуты, а перед «Сапсаном» – за пятнадцать. С каждым таким поездом скапливается несколько электричек – в итоге время ожидания порой растягивается на полчаса и больше.

Переезд и платформа «Чуприяновка» стоят на изгибе железнодорожного пути. В обе стороны видимость – метров пятьсот. Это расстояние поезд пролетает за мгновение. Поэтому человек с красным лицом уверен, что появление трупов – вопрос ближайшего времени. И никакой «ахтунг» не поможет.

А в кабинете Арбузовой через десять минут разговора уже стихийный митинг. Представители местной элиты, узнав, по какому поводу журналист, энергично выкрикивают претензии:

– «Скорая» нам теперь так отвечает: «Чуприяновка? Не поедем! Сколько людей мы не успеем спасти, пока будем в вашей пробке стоять!»

– С пожарниками то же самое! Вот сейчас начнется весенний пал травы – и по ту сторону все сгорит на фиг. А у нас там – школа, кладбище, горнолыжный спуск, полторы тысячи дачных участков.

– Мне тут один бывший ученик сделал чистосердечное признание, – ставит эмоциональную точку директор школы Елена Андреева. – Говорит: «Елена Николаевна, так и чешутся руки «Сапсану» этому крылья обрезать». Я ему отвечаю: «Ты что?! Там же люди!» А он мне: «Если бы это были люди, мы бы так не жили».

Еще год назад областные чиновники собиралась развивать из окрестностей Чуприяновки горнолыжную рекреационную зону, вели переговоры с инвесторами. Пока не возникли обстоятельства непреодолимой силы.

– Этот поезд мне всех инвесторов разогнал! – чуть не плачет Арбузова. – После того что творилось на переезде в новогодние каникулы, наши туристы говорят: «Мы до Яхромы быстрее доберемся!» Кто нам возместит эти убытки? Почему нельзя было заранее просчитать и минимизировать экономический ущерб прилегающих территорий, вложить для этого дополнительные средства по модернизации инфраструктуры? Ежу ведь понятно, что, прежде чем запускать «Сапсана», здесь нужно было построить мост. Нет, они сделали ставку на наше терпение. И мы терпим. Пока.

Интерес – выжить

В тверских газетах «Сапсан» уже окрестили «Скорой чумой» и «Великой китайской стеной». Разрезанных и парализованных городов и поселков, подобных Чуприяновке, по области уже десятки, на всем пути следования поезда – сотни, а с появлением новых маршрутов их будет тысячи. В РЖД считают опыт первых трех месяцев эксплуатации «Сапсанов» удачным, спрос на билеты растет бешеными темпами, рынок требует: «Еще!» Но достаточно проехаться вдоль железнодорожного полотна и поговорить с людьми, чтобы убедиться: эксплуатация поездов нового поколения в нынешнем режиме, без учета проблем прилегающих территорий, имеет сильнейший побочный политический эффект. В сущности, «Сапсаны» стали мощнейшим разжигателем социальной ненависти. Нет, это не зависть бедных по отношению к богатым. Это здоровое чувство обиды людей, интересами которых пренебрегли. При том, что этот интерес – последний рубеж – выжить!

– Из‑за того что отменили электрички, у нас очень многие жители потеряли работу, – говорит Виталий Шишков, глава администрации поселка Спирово. В отличие от Чуприяновки этот райцентр – не ближний свет: на электричке до Твери полтора часа, на автобусе, который ходит кое‑как, все два с половиной. Раньше спировцев спасал «народный» поезд «Юность»: цены в нем были минимальными, количество остановок – максимальным. Но с пуском «Сапсана» «Юность» отправили на пенсию. Теперь прямого ежедневного железнодорожного сообщения с Москвой у местных жителей нет: только на перекладных электричках. На триста километров пути уходит почти целый день.

Переезд в Спирово, слава богу, отсутствует. Даже мост имеется. Но поселок все равно парализован.

– Вот, полюбуйтесь. – Шишков подвозит меня к путепроводу, на котором вообще нет тротуаров, только проезжая часть. – Чтобы здесь ходили люди, его надо реконструировать. Но кто это будет делать? Железнодорожники этот мост со своего баланса скинули, но мы его принимать не собираемся, потому что содержать этого инвалида – выше наших сил. Его ремонт уже сейчас требует минимум сорок миллионов рублей, а у нас годовой бюджет – десять миллионов.

Кроме этого моста в Спирово есть еще надземный переход на вокзале, но зимой он превращается в ледяную горку, подниматься можно только с ледорубом. Причина – станционным дворникам платят копейки, да и те задерживают. Как объяснили мне сами работники, РЖД заключили договор на обслуживание станционных территорий с отдельной компанией и никак ее не контролируют, а та – что «хотит, то и воротит». В итоге – на бумаге Спирово не страдает, а на деле – попасть «на ту сторону», где больница, работа, родственники, может лишь тот, у кого есть машина.

– Раньше все ходили через легальный наземный переход. – Шишков подводит меня к высокому железному забору. – Но как только пустили «Сапсан», переход ликвидировали, подступы к путям перегородили. Ну и что? Вот, видите, забор снова сломали. А если они огородят пути намертво, то люди все‑таки вскарабкаются на переход и закидают поезд арматурой.

Пятого апреля все четыре попавших под «Сапсан» региона ждут с содроганием. К трем уже имеющимся рейсам в этот день присоединятся еще два. А до конца года, возможно, их количество дорастет до восьми.

Тормозной путь

Руководителя Департамента транспорта и связи Тверской области зовут Церен Церенов. С недавних пор это единственный позитив, который можно обнаружить в его ведомстве.

– Внедрение высокоскоростных поездов, безусловно, необходимо, – говорит Церен Церенов. – Но с появлением «Сапсана» поток жалоб увеличился на порядок. Причем очень часто это не жалобы, а угрозы. Причина недовольства понятна: скоростные поезда пустили по одной ветке с обычными, инфраструктура стоящих на его пути городов и поселков не совсем готова к этим переменам. Эксплуатация такого транспорта требует строительства новых путепроводов, пешеходных переходов, расширения платформ, ремонта старых инженерных сооружений – в чьей бы собственности они ни находились. Мы тут прикинули – только по Тверской области на это требуется несколько миллиардов рублей, а у нас на все дороги области бюджет – полтора миллиарда, да и этих денег катастрофически не хватает. Возможно, такие инвестиции неподъемны и для РЖД, но тогда надо ставить этот вопрос на государственном уровне. Сейчас область уже готовит обращение в правительство.

– В последнее время много говорили о реанимации проекта высокоскоростных магистралей, но разговоры так и остались разговорами. Может, действительно нужно просто строить для «Сапсанов» отдельные трассы?

– Высокоскоростные магистрали – не единственный выход. В Европе, например, где‑то действуют отдельные трассы, а где‑то – просто строят дополнительные путевые отрезки, чтобы поезда могли безболезненно расходиться. В любом случае, пуск такого поезда требует серьезных усилий по части логистики, а с нами даже расписание электричек не согласовали. Просто поставили перед фактом. Это при том, что из тридцати шести районов области тридцать два соединены железной дорогой и других дорог там просто нет.

– Вы это стерпели?

– Нам удалось собрать в Твери круглый стол с участием представителей РЖД и широкой общественности. Мы постарались объяснить, что так нельзя. Транспортная сфера неизбежно несет серьезную социальную функцию, она по определению не может ориентироваться только на извлечение прибыли. По проблемам с электричками мы нашли понимание, многие отмененные остановки удалось восстановить, но ликвидированные рейсы так и не вернули. Нас заверили, что после пуска дополнительных «Сапсанов» проблем не прибавится. Хочется в это верить. Что же касается переходов, переездов, путепроводов – то здесь все гораздо сложнее. Требуется отдельная госпрограмма по инфраструктуре.

В неофициальных беседах местные чиновники говорят, что если когда‑нибудь такая программа и будет принята, то разве что после того, как какой‑нибудь бесхозный мост грохнется на проезжающий мимо поезд. В самом ОАО «РЖД» драматизировать ситуацию пока не склонны. Там утверждают, что интересы граждан при запуске «Сапсана» были максимально учтены, и недовольство людей воспринимают как ничем не объяснимое недоразумение.

– Инфраструктуру для высоких скоростей на этом направлении мы готовили в течение нескольких лет, – рассказали «РР» в пресс‑службе компании. – С 2007 по 2009 год компания реализовывала инвестиционный проект, вложив в него более пятнадцати миллиардов рублей. И бесперебойное курсирование поездов «Сапсан» при экстремально низких температурах этой зимой доказывает, что инфраструктура готова для высокоскоростного движения.

– Пятнадцать миллиардов – это были вложения в модернизацию железнодорожного полотна или все‑таки в мосты, пешеходные переходы, платформы?

– Была проведена реконструкция более трехсот километров контактной сети, восемнадцати тяговых подстанций, семидесяти восьми километров устройств автоблокировки, двадцати пассажирских платформ, на станции Покровка построен пешеходный мост. Для увеличения пропускной способности ряда участков проведена укладка сорока с половиной километров главных и тридцати семи километров станционных путей, произведено множество других работ. С запуском поездов «Сапсан» ни один переезд или пешеходный переход не был закрыт. Более того, компания постоянно ведет работу по их благоустройству.

– Вы говорите, что ни один переход не был закрыт. Но в поселке Спирово я видел такой переход собственными глазами.

– Я говорила, что ни один переход не был закрыт из‑за поездов «Сапсан». Что касается станции Спирово, то там еще несколько лет назад был построен пешеходный мост, так как станция достаточно крупная. Демонтаж наземного перехода – это мера безопасности ради самих же людей, так как, к сожалению, не все с должным вниманием относятся к звуковым сигналам перед приближением поезда. Для справки: тормозной путь «Сапсана» даже при скорости двести километров в час составляет полтора километра.

– Местные жители и власти в один голос жалуются на неблагоприятные изменения в расписании электричек.

– Ни на одном направлении не было произведено кардинальных изменений графика пригородных поездов. Даже после отмены четырех пар электричек по этим же маршрутам продолжают курсировать порядка восьмидесяти пар. Что же касается поездов дальнего следования, то с восемнадцатого декабря были отменены три пары поездов, а с пятого апреля перестанут курсировать поезда № 159/160 («Аврора») и 5/6 («Николаевский экспресс»). Но даже после этого по маршруту Москва‑Петербург‑Москва будут курсировать порядка пятнадцати – двадцати пар поездов дальнего следования, предлагающих проезд в самых разных ценовых категориях. У любого пассажира был, есть и будет выбор. И поезд «Сапсан», новая веха в развитии железных дорог, этот выбор только увеличивает.

Пролетающие мимо

Стою на полустанке Левошинка, жду «Сапсана», хочу посмотреть в его глаза. На вокзале в Твери этот поселок – в списке остановок, которым количество электричек сократили до минимума. Вместе с соседними селами более тысячи человек оказались отрезанными от ближайших городов, а значит – от школ, от больниц, от работы.

Слава богу, я не успел зайти в бывшее здание вокзала: там теперь собачье общежитие. Постройка давно слетела с баланса РЖД, и районные власти отдали ее в аренду какому‑то местному собаководу. Об этом мне рассказала Арсеньева Раиса Дмитриевна, староста поселка.

– Я сама всю жизнь проработала на железной дороге, муж покойный у меня почетный железнодорожник, оба сына машинисты, да и вообще вся Левошинка – это бывший поселок путевых обходчиков и ремонтников. И вот теперь мы остались без электрички. Не заслужили.

Раиса Дмитриевна говорит громко, пытаясь перекричать «ахтунг», поэтому в ее интонации возникает иллюзия оптимизма.

– О! Вон, церберы наши идут.

Цербер – это не только пес, охраняющий царство мертвых. Это еще и частное охранное предприятие, которое после подрыва «Невского экспресса» занимается охраной путей. Впрочем, пока на всех станциях, где я был, обходчики мне говорили, что перетруждаться эти люди не любят, и увидеть их – большая удача. Но на Левошинке, по словам Арсеньевой, они появляются регулярно. Это два мужика с тусклыми глазами и потрепанными лицами. Один помоложе, другой повзрослее. Говорят, что на их десятикилометровом участке пока все спокойно. Отношение к «Сапсану» – хорошо скрываемое раздражение. Скрываемое – потому что за его охрану им все‑таки платят. А раздражение – потому что они из соседнего села.

– А вот и он, – хихикает тот, который помоложе. – Больной зуб!

На горизонте появляется моргающая белая точка. Сегодня безоблачное небо, но точка еще ярче, чем дневной свет. Этот птичий глаз стремительно приближается, увеличивается в размерах, перестает моргать. Во мне просыпается кролик, я начинаю понимать тех людей, которые прыгают с платформ в снег, я хватаюсь за перила, но не для того, чтобы меня не унесло вихрем, а чтобы заставить себя не убежать. Раиса Дмитриевна уже отскочила к зданию вокзала, один из церберов остался посередине платформы, демонстративно повернувшись к поезду спиной. В его глазах – смесь восхищения и презрения. Поезд бесшумно проносится сквозь Левошинку за доли секунды, сверкнув своим невидящим глазом. Больше всего это похоже на сцену из голливудского фильма, когда некто или нечто прорывается из одной реальности в другую, сотрясая пространство. Еще несколько секунд после «Сапсана» в воздухе висит его хрустальный силуэт из мелких мокрых льдинок. Потом этот призрак с мелодичным шорохом осыпается на рельсы. У Раисы Дмитриевны глаза горят, как будто она только что прыгнула с парашютом. У меня тоже. Заставить людей ненавидеть такой красивый поезд – очень сложная задача. Но нет на свете ничего невозможного.

 

Профессиональные соображения

Когда ты живешь в большой стране, трудно в деталях понимать то, что в ней происходит.

Сегодня ты на Урале занимаешься темой наркомании, завтра в Саратове расследуешь коммуналку, послезавтра сравниваешь жизнь на Курилах и в Японии, а вчера и вовсе наблюдал трудовые будни в публичном доме. В голове получаются микс и какофония.

Поэтому федеральному репортеру неплохо бы иметь некий регион‑якорь, регион‑полигон, регион‑объект для особого изучения.

Ведь невозможно изучить целое – особенно если оно так велико, как Россия. Зато можно взять у этого целого характерную часть и исследовать ее, расширяя свои познания о целом.

Завести в этом регионе друзей в самых разных сферах: журналистика, образование, бизнес, политика, церковь, правоохранительные органы.

Часто туда ездить – ив командировки, и просто так.

В общем, вести вялотекущую оперативную работу.

У меня, как, наверное, уже многие успели заметить, таким регионом на данный момент является Тверская область. В девяностых годах моим якорем была Воронежская область. Это не потому, что я волевым образом их себе выбирал. Просто так получалось: завелись друзья, знакомые, одна тема тянула за собой другую.

И у вас будет так же: как только вы начнете регулярно репортерствовать, почувствуете, как тот или иной регион начнет затягивать вас в свою орбиту. Не пугайтесь. Скорее всего, это просто ваш будущий «полигон».

Если вы общались с человеком полтора‑два‑три часа, а когда ушли, вдруг вспомнили, что забыли спросить самое важное, – не расстраивайтесь и не перезванивайте.

Это нормально.

Когда пишешь, очень важно, чтобы каждый абзац не догадывался, о чем будет следующий.

А каждый следующий абзац не помнил, о чем был предыдущий.

Я, когда сажусь писать, никогда не составляю план текста.

Максимум – накидываю просто инвентарный список того, что есть в наличии: герои, эпизоды, идеи.

Потому что процесс написания – это не техническое исполнение задуманного. Писанина – она одновременно и исполняет замысел, и формирует его. Это похоже на решение задачки, ответ которой неизвестен. Если он будет известен, то это уже не математика, а фигня какая‑то.

Хороший текст, написанный по предварительному сговору с самим собой, легко отличить от хорошего текста, написанного без всякого плана. Второй вариант – он пишется, конечно, мучительнее, но получается всегда ярче и парадоксальнее. И при этом, как это ни странно, – логичнее, адекватнее и честнее. Потому что план составляется умозрительно, под воздействием множества внешних факторов. А во время писанины все реально: те элементы, которые в голове автора вроде бы дружили друг с другом, на бумаге никак не хотят, зато они легко входят в контакт с другими элементами и образуют неожиданные кристаллы.

Но повторяю: не стоит воспринимать мои соображения как прямое руководство к действию. Многие из них слишком тесно завязаны на особенности моей персональной нервной системы.

Вот Юля Вишневецкая спрашивает: что делать, если пишешь, пишешь и вдруг – затык?

Насколько я понимаю, затык – это не то же самое, что приступ аграфии. Боязнь чистого листа предполагает наличие чистого листа. А затык – это когда ты уже много чего написал и вдруг понял, что в тупике и дальше продвинуться не можешь.

Если это не банальное обострение лени, то, скорее всего, такой затык означает то же самое, что означает затык в решении математического уравнения. А именно: где‑то ранее вы сделали неверный шаг и пошли по ложному пути. Уступили каким‑то своим иллюзиям, решили польстить собственному мировоззрению, поддались эмоциям – одним словом, соврали. В этом случае надо просто вернуться назад и внимательно проанализировать узловые смысловые моменты, а еще лучше – проговорить их с другим человеком, желательно не единомышленником.

Но возможен и другой вариант: никакого ложного пути не было, просто на стадии сбора впечатлений и информации вы понадеялись на энергию фактуры, а потом вдруг поняли, что тема гораздо серьезнее и в ее решении вы дошли до того уровня, на котором вам требуются новые знания, а их нет. В этом случае бывает очень полезно отложить писанину в сторону и встретиться с каким‑нибудь экспертом, почитать что‑нибудь важное на эту тему. Именно такой затык, к примеру, случился у меня при написании репортажа «Саратов должен быть разрушен». Преодолеть его удалось благодаря общению с Владимиром Соколенко – преподавателем местной Академии права, кандидатом философских наук, человеком, который изучал проблему угасания и расцветания городов. Он помог мне расширить амплитуду восприятия темы репортажа, в результате тот огромный объем разрозненной информации и впечатлений, которые я получил на местности, обрел и форму и содержание.

Ну и раз уж здесь было произнесено слово «аграфия», то пусть будет еще два слова о ней.

Наверное, существует много способов лечения этого недуга, но я пробовал только один – тот, который подсмотрел в книге Роберта М. Персига «Дзэн и искусство ухода за мотоциклом» (кстати, рекомендую, очень хорошее чтение). Там главный герой преподает в колледже риторику и в качестве одного из упражнений предлагает ученикам описать вон ту кирпичную стену. Многие тут же впадают в аграфический ступор и не могут выдать ни слова. Тогда он предлагает описать им в этой стене каждый кирпич отдельно. Это задание оказывается выполнимо, более того – по мере работы отдельно над каждым кирпичом студенты в конце концов выходят на описание всей стены.

В случае с репортажем это означает, что не обязательно начинать писать текст с ощущением, что вы начинаете писать текст. Просто берите любой эпизод, тот, который вас больше всего протаращил, и начинайте с него. Потом другой «кирпичик» и так далее. По мере углубления в работу обязательно придет ощущение, как выстраивать всю «стену», и аграфия отступит.

 

13. 2010 год, май

 

Саратов должен быть разрушен

Инструкция по деградации и спасению отдельно взятого города

 

В этом заголовке не пожелание, а прогноз: семь‑девять лет дают Саратову местные строители и коммунальщики. Если за это время город не выйдет из пике, его будет дешевле разрушить и построить заново. В этот сценарий заставляют поверить фотографии минувшей зимы: мертвые трамваи, тонущие в сугробах люди, задушенные сосульками дома – очень похоже на блокадный Ленинград. Но сейчас не война и город Саратов не беднее многих других. Откуда же такая деградация? Какие экономические, политические, социальные нити формируют этот клубок противоречий? Корреспондент «РР» Дмитрий Соколов‑Митрич решил на месте понять технологию гибели жизненного пространства. Если ваш город тоже деградирует, то в этом репортаже вы можете просто поменять имена собственные.

Вторник, 13 часов. Проспект Кирова, напротив «Макдоналдса». Это время и место санкционированного фотопикета «Позор Саратова», который организовал двадцатидвухлетний парень Николай Асафьев со своими друзьями. Всего пару месяцев назад Николай через социальные сети обратился к землякам с призывом присылать фото, которые бы иллюстрировали, какая жопа творится в городе. В ответ люди закидали его сотнями снимков. Возникла идея сначала выйти с этими фотографиями на улицу, а затем издать одноименный альбом для раздачи влиятельным людям и гостям города. Спонсоров удалось найти в лице руководителей местного отделения ЛДПР. – Не боишься, что сейчас тебя городские патриоты порвут на георгиевские ленточки?

В ответ на мой вопрос Николай снисходительно улыбается:

– В Саратове теперь особая разновидность патриотизма. Патриотом считается не тот, кто любит свой город, а тот, кто его ненавидит.

Уже через полчаса я убеждаюсь, что это правда. Проходящие мимо люди рассматривают снимки чуть ли не аплодируя. Записи в книге отзывов: «Город опозорен по праву!», «Мы устали здесь жить!», «Не хотим Засратова! Хотим Саратова!»

– Люди уже привыкли к тому, что с каждым годом все хуже и хуже, – как к инфляции, – продолжает Николай, отделавшись от очередного комплимента. – Но минувшая зима – это был уже полный обвал котировок. Трамваи как умерли в декабре, так и не ходили до самой оттепели. Вслед за ними встал и весь остальной транспорт. Дороги не чистили вообще. Под тяжестью снега постоянно рвались провода, вырубалось электричество. Трубы не выдерживали – мы то и дело сидели без воды. Двадцать тысяч горожан пострадали от гололеда. Девятнадцать человек – убитых и раненных сосульками. Настоящая коммунальная капитуляция. Мне иногда казалось, что никакой власти в городе нет вообще и сейчас сюда зайдут какие‑нибудь немцы или французы.

Николай немного преувеличивает. Трамваи не ходили всего пару недель. По поводу убитых и раненых данные противоречивы. Но то, что минувшая зима в Саратове была феерической, – правда. Самым скоростным средством передвижения по городу стали собственные ноги. Чтобы успеть на работу, люди выходили из дома за два‑три часа. В коридорах областного правительства, похихикивая, рассказывают историю о том, как начальник областного ГУВД Сергей Аренин, озверев в пробке, дал по телефону распоряжение найти и обезвредить виноватого. Выполнять приказ пришлось двум офицерам – майору и лейтенанту. Проведя скрупулезное расследование, они через несколько дней явились к главе администрации города Вячеславу Сомову и с чувством глубокой неловкости сообщили, что виноватый – это он. Разъяренный Сомов позвонил Аренину. Майора с лейтенантом уволили, но, когда гроза миновала, – восстановили. За проявленные героизм и мужество.

Проспект Кирова, где Николай Асафьев позорит Саратов, – это местный Арбат, одно из немногих мест в городе, которые прилично выглядят. Шаг в сторону – и картинки с фотопикета окружают тебя повсюду. Для каждого времени года у брошенного на коммунальный произвол Саратова есть свое меню стихийных бедствий. Зимой это гололед, пробки и сосульки. Ранней весной и осенью – вода, которая превращает улицы и площади в реки и озера. А летом – пыль. В этом горячем пыльном компоте барахтаются красивые девушки и хорошие машины, которые безмолвно свидетельствуют о том, что саратовская неустроенность – проблема не экономическая.

Сажусь на трамвай, еду в Ленинский район, чтобы проверить адекватность местной поговорки, будто после Третьей Дачной жизни нет. Дачные, с первой по десятую, – это остановки, которыми измеряется расстояние от центра города до северной окраины. Слева от проспекта Пятидесятилетия Октября жилые массивы, справа – вереница бывших гигантов ВПК, раздробленных теперь на офисы и мелкие предприятия. В СССР Саратов был одним из главных центров точного приборостроения. Заводам принадлежали две трети жилого фонда, дорог, социалки. Военно‑техническая интеллигенция управляла городом не идеально, но сносно. Когда же все это рухнуло, саратовской коммуналке пришлось заново учиться ходить. Но за двадцать лет, прошедших с тех пор, во многих других городах, оказавшихся в схожей ситуации, ходить все‑таки научились. Здесь – до сих пор ползают.

Вторая Дачная. Район двухэтажек, построенных немецкими военнопленными. Знакомые всей стране здания здесь больше похожи на сгнившие грибы, которые вот‑вот развалятся без посторонней помощи. Во дворах горы мусора, открытые люки, разбитые фонари. Весеннюю серость разбавляют яркие пятна рекламы на подъездах. Мелкие разноцветные стикеры – «Досуг», «Детка», «Отдых» – похожи на диатез. Проституток догоняют наркологи со своими двусмысленными объявлениями: «Наркомания? Не проблема!» Струю позитива добавляет лишь реклама услуг по перевозкам и переноскам: «Всегда трезвые грузчики!»

Третья Дачная. Окруженный пятиэтажками Славянский рынок. Какой‑то чудовищный пластиково‑алюминиевый полип. Четвертая Дачная. Пятиэтажки становятся девятиэтажками, двенадцатиэтажками и даже иногда новостройками, но пейзаж еще хуже. Шестая Дачная. Обмотанные черт знает чем текущие трубы, торчащая из земли бесформенная арматура (остатки детской площадки): если ты немолод, передвижение по такой местности – опасный для жизни вид спорта. Каким‑то чудом здесь еще действует клуб любителей бега для тех, кому за пятьдесят. Вон как раз бежит стайка пенсионеров, лавируя между ямами и темными личностями. Нет, поговорка не права. Жизнь после Третьей Дачной все‑таки есть. Но города нет. Люди и дома – это еще не город. Это просто люди и дома. А город – это система управления. Где она?

Фактор Энгельса В приемную, а затем в кабинет главы города Саратова Олега Грищенко заходишь как в другой мир. Интерьер поражает кремлевской роскошью: стены и мебель сделаны из массива какого‑то неимоверно благородного дерева. Высочайшие потолки, гробовая звукоизоляция, сенсорный монитор компьютера. Позже меня дезинформируют, причем сразу из нескольких источников, что одна только мебель в этом кабинете стоила городскому бюджету восемь миллионов рублей, а на отделку втихаря сбрасывались МУПы.

Олег Васильевич – человек простой и положительный. Его можно легко найти в Интернете, на своем юзерпике он радует посетителей здоровым голым торсом и бодрой улыбкой. Свою карьеру Грищенко начинал приемщиком стеклотары, потом работал пожарным, а затем женился на дочери директора шарикоподшипникового завода и резко рванул вверх. Бедственное положение Саратова он признает и объясняет его двумя причинами: первая – мало денег; вторая – наломал дров глава администрации Вячеслав Сомов, которого два года назад ему навязали и только теперь наконец‑то сняли. На вопрос, кто навязал и зачем, Грищенко мнется и предлагает не углубляться в политику. Впрочем, в нее мы все же углубимся чуть позже.

– На днях сити‑менеджером назначен мой единомышленник Алексей Прокопенко, – говорит градоначальник. – У нас с ним прочный тандем, и теперь все будет по‑другому.

Позже я узнаю, что за последние пять лет этих тандемов у Грищенко было целых четыре и каждый раз на старте он говорил примерно то же самое. Впрочем, с очередным сити‑менеджером Алексеем Прокопенко многие влиятельные в городе люди действительно связывают некоторые надежды. Во всяком случае, говорят, ему не откажешь в комиссарском задоре, который на первых порах может дать некоторые плоды.

Разговор с Олегом Васильевичем получается длинным, но скучным. От принципиальных вопросов он уходит, а на второстепенные отвечает многословно и бессодержательно. Он плохо знает цифры, местами откровенно плавает. Например, когда я спрашиваю, как дел а на второй Гусельской улице, он честно отвечает, что первый раз о ней слышит. Это очень странно, поскольку ужасы второй Гусельской прогремели недавно на всю страну по федеральным телеканалам. Жители этой улицы уже десять лет обитают в своих многоквартирных домах, как в пещерах, – без водопровода, канализации и отопления.

– А дороги расширять не пора? – задаю более простой вопрос.

– А есть ли смысл?

– Так ведь пробки.

– А где их нет? Вы в Москве сами живете?

– В Москве с этим тоже катастрофа.

– Будут деньги – будем строить дороги. С нынешним финансированием ни о какой реализации генплана даже думать не приходится.

«Дайте денег!» – это, пожалуй, единственная стратегия Олега Грищенко. Этот лозунг он произносит так часто, что к нему уже мало кто всерьез прислушивается. Особенно с тех пор, как на другом берегу Волги рванул город Энгельс. Рванул – в смысле вперед. И у этого чуда есть одна печальная для Грищенко деталь: денег в бюджете города‑спутника на душу населения значительно меньше, чем в Саратове.

Как только переезжаешь по мосту через Волгу, на дороге появляется разметка, на земле – газоны, на столбах, скамейках и домах – свежая краска, в воздухе минимум пыли, кругом новостройки. Всем своим видом Энгельс демонстрирует, что он в тонусе.

У местного градоначальника Михаила Лысенко, говорят, темное прошлое. В это легко поверить: опыт силового бизнеса начала девяностых годов накладывает на лицо неизгладимый отпечаток. Лысенко не скрывает, что шесть лет назад пришел во власть, чтобы спасти своей бизнес, когда местные чиновники начали кусать его за самые лакомые куски. Он не играет со мной в государственного ханжу, предельно откровенен, легко признается, что живет не на одну зарплату. В дальнейшем мне не раз придется сталкиваться в здешних влиятельных коридорах с такой логикой: разница между хорошим и плохим градоначальником вовсе не в том, что один честный, а другой нет. Разница в том, что хороший глава города имеет такой бизнес, который косвенно заинтересован в развитии этого города. А плохой либо вообще не имеет бизнеса – тогда его бизнесом станет власть, либо занимается тем, что тупо обналичивает административный ресурс через подставные фирмы.

– Когда я шесть лет назад сюда пришел, бюджет Энгельса был шестьсот миллионов, сейчас – два с половиной миллиарда, – Лысенко выдает любые цифры, даже не напрягая кожу на лбу. – Тогда город строил тридцать – сорок тысяч квадратных метров жилья в год, сегодня – двести двадцать. По инвестициям на душу населения мы уступаем только Балакову. Рождаемость растет, смертность падает, население увеличивается на десять тысяч в год.

– Говорят, раньше здесь было примерно то же самое, что сегодня в Саратове. Как вам удалось сломить прежнюю систему управления?

– А тут и переламывать было нечего. Никакой системы просто не было. Не существовало даже признаков учета и контроля. Первое, что надо было сделать, – это овладеть информацией. Мы ввели компьютеризацию, сделали общую информационную систему, появилась возможность вытащить всех из тени. Эффект – миллиард рублей в местный бюджет. Пришли деньги – появилась возможность экономить, то есть тратить их осмысленно, с учетом долгосрочного эффекта. Взять, к примеру, минувшую зиму. На том берегу транспортный коллапс, а у нас все в порядке. Хотя снегоуборочной техники в Энгельсе не больше, чем в Саратове. Просто это правильная техника. Дорогая, но эффективная. Которая с годами себя окупает. Или вот столбы и поребрики, которые по советской традиции каждый год белят побелкой. Дождь прошел – они уже серые. Подсчитали: невыгодно. Что сделали? Отмыли, почистили и покрасили дорогой хорошей краской. После этого они стоят два‑три сезона, достаточно их только струей воды споласкивать. Стрижка деревьев – еще одна бездна в любом муниципальном бюджете. Ветки потом грузят в машины и отправляют на свалку. Сколько воздуха при этом возит каждая машина? А мы просто потратились на аппарат по измельчению древесины, рубим эти ветки в стружку и продаем. Там, где ездили пять машин, теперь ездит одна. Никакого чуда, элементарные управленческие действия.

– Но сколько мозгов нужно перекроить, чтобы добиться этой элементарности?

– Низшее звено само перестраивается, а на ключевые посты надо просто грамотно подбирать людей. Невзирая на родство, знакомство, кумовство. Под конкретные задачи. Я исповедую такой принцип: нужно профессионалов делать своими, а не своих – профессионалами. И как только люди поставленную задачу выполнили – брать других, под другую задачу.

– Саратов надо спасать теми же мерами?

– Боюсь, что спасать Саратов уже поздно, точка невозврата пройдена. Это рассыпающаяся мозаика.

– Он обречен?

– Нет, просто нужны меры, на которые местное сообщество не способно. Что‑то вроде прямого президентского правления. Там в один водоканал надо вкладывать больше миллиарда. Таких денег у города нет, а привлечь инвестора в инфраструктурные проекты местная власть не способна. Но без этих вложений нет смысла строить, например, дороги, потому что завтра прорвет трубу и ты сам будешь эту дорогу разрушать. Или взять, к примеру, теплоснабжение. Оно там распродано по кускам кому попало, причем каждая структура нацелена только на выкачивание денег. То же самое в коммуналке: за управляющими компаниями стоят аффилированные структуры местных чиновников. А аварийный фонд – это и вовсе тупик, тут даже я не знаю, что делать. И так во всем, система неуправляема. Как они дошли до жизни такой? Просто за долгие годы местная элита – политическая, бизнесовая, культурная – приобрела свойства, несовместимые с жизнью. И дело тут уже не в Олеге Грищенко или Леше Прокопенко. Даже я не взялся бы сегодня за этот город.

Стремительная дагестанизация Что происходит с системой управления городом сейчас, невозможно понять, не зная, что происходило в Саратове последние пятнадцать лет.

Эпоха, когда городом рулила военно‑техническая интеллигенция, закончилась в 1996 году, когда в губернаторское кресло сел бывший агроном из Балтайского района Дмитрий Аяцков. Вслед за ним в город устремился мощный поток родственников, кумовьев, земляков и просто «хороших людей». Их тут же окрестили «птичниками», хотя по профессии они могли быть кем угодно. С тех пор ключевым понятием в местной общественно‑политической жизни стала клановость. В Саратове очень легко стать чьим‑то личным врагом. Достаточно выпить кофе с кем‑то из влиятельных людей – и ты уже подорвался, ты уже стал врагом других влиятельных людей. Когда узнаешь подробности местной вендетты, возникает стойкое ощущение, что ты не в Саратове, а в Махачкале. Крови, конечно, поменьше, зато побольше тюрьмы.

«Свой» – вот главная характеристика человека, который может претендовать на ту или иную стратегическую высоту. Профессионализм – дело десятое. К чему это приводит на практике уже в наше время, можно продемонстрировать на примере того же водоканала, который убила именно клановость. Долгие годы его директор (уже бывший) Лариса Абрамова выписывала льготные техусловия девелоперской компании, которой владеет супруга руководителя одной из правоохранительных структур региона. Миллионные потери для бюджета – это полбеды. Главное, что в качестве ответной любезности Абрамова получала возможность действовать без оглядки на закон. Результат – полумертвый водоканал и почти миллиард долгов.

Одной из крупнейших фигур аяцковского призыва стал его родственник Юрий Аксененко, до прихода в областной центр руководивший колхозом «Синенький». В 1996 году он стал мэром Саратова и продержался на этом посту девять лет. Сейчас Юрий Николаевич заслуженно сидит в тюрьме, но, как ни странно, период его правления местный бизнес вспоминает с ностальгией.

– Юра, конечно, безбожно воровал, но инвесторы при нем в город шли охотно, – вспоминает в разговоре со мной один из местных предпринимателей со стажем. – Потому что все знали, кому, сколько и за что нужно нести. Ведь для бизнеса главное – работать по четким правилам, а какие это правила, законные или коррупционные, – вопрос второй. Сейчас же для инвесторов Саратовская область – это Чернобыль. Потому что нет никакой системы работы с властью – ни честной, ни бесчестной. Взятку с тебя, конечно, потребуют, но не факт, что свои обязательства выполнят. Даже просто встретиться с лицами, принимающими решения, – большая проблема.

Волна коррупционных инвестиций в девяностых годах дала кратковременный эффект. Город стал ярче, появились новые здания, обновились старые. Но за видимостью благополучия накапливались бомбы замедленного действия, которые рванули в двухтысячных.

Я сижу в кабинете рублевого миллиардера Леонида Писного. По сравнению с кабинетом мэра штаб‑квартира миллиардера – строительный вагончик. А ведь это один из крупнейших предпринимателей региона, владелец компании «Саратовоблжилстрой», которая строит треть всего жилья в городе. Про него ласково говорят: «Еврей. Строитель. Алкоголик». Вести такой бизнес и не занимать политических высот сегодня невозможно, поэтому по совместительству Писной – депутат‑единоросс, а до недавнего времени – зампред облдумы. Последние пятнадцать лет истории Саратова он знает, как собственную биографию. Я называю ему по очереди фамилии тех, кто в этот период возглавлял город, и почти про каждого он начинает рассказ одними и теми же словами:

– Юра (Сережа, Слава, Леша), конечно, нормальный мужик, я его очень люблю, но он отъявленный непрофессионал. Может, только к концу своего правления начал хоть что‑то понимать в городском хозяйстве. А поскольку ты не умеешь работать, приходится воровать. Его команда пылесосила деньги, город плыл по течению. Потом ситуацию осложнила его война с Аяцковым. Да, они родственники, но Аксененко нашел себе молодую жену и семейный конфликт перерос в политический. Чтобы отомстить, Дмитрий Федорович повесил на него льготы по ЖКХ, которые, в принципе, город платить не должен. В результате пошли долги, банкротства – коммуналку угробили окончательно. К концу девяностых город фактически потерял опорную сеть дорог: не удержали межремонтных сроков, и они вошли в стадию полного разрушения, в которой и пребывают до сих пор. Но самый страшный результат той войны не в видимых разрушениях, а в невидимых.

– Это как?

– Состояние войны стало комфортным для местной элиты. Война превратилась в инструмент влияния для политиков, в источник дохода для бизнесменов. Саратов стал полем боя, а какой может быть порядок там, где рвутся снаряды? Никакого.

Чем дальше, тем больше в этой войне появлялось новых участников. Первые пять лет нового тысячелетия в историю Саратова вошли под условным названием «прокурорское иго», или «нашествие краснодарских». Ключевой фигурой этого нашествия стал прокурор области Анатолий Бондар. Главным его козырем опять же были родственные связи: он женат на родственнице тогдашнего генпрокурора Владимира Устинова, который начинал свою карьеру на Кубани. С назначением в область Бондара сюда потянулись фигурки с юга: русские и армяне. Впрочем, прокурорских интересовала не политика, а элементарная экономика.

– Это был период беспредельного разгула рейдерства, – рассказывает еще один местный предприниматель, пожелавший остаться неизвестным. – Так или иначе, при помощи прокуратуры было захвачено пятнадцать компаний. Причем не для того, чтобы потом их развивать, а чтобы банкротить и распродавать. Кто оставался цел, систематически откупался. Время «краснодарских» окончательно развратило саратовские власть и бизнес.

Исчезли прокурорские из Саратова сразу же после того, как со своего поста ушел Владимир Устинов. Впрочем, даже после того, как Бондар уехал, Аяцков ушел, а Аксененко сел, дышать свободно городу долго не дали. На сцену вышел новый сильный игрок, спровоцировавший очередной виток «гонки вооружений», – партия «Единая Россия».

Фактор Вацлава Тем, кто политическую жизнь страны наблюдает по телевизору, может показаться, что вице‑спикер Госдумы Вячеслав Володин – заурядный партийный функционер. Но здесь, в Саратове, это фигура мистических масштабов. Одни его обожествляют, считая, что только им одним область и держится, другие демонизируют, утверждая, что Володин – источник всех бед региона. Те, кто его любит, даже при выключенном диктофоне величают его исключительно Вячеславом Викторовичем. Те, кто не любит, называют Вацлавом. Но даже его многочисленные сидящие по окопам враги признают, что он – непревзойденный тактик.

– Я его очень хорошо знал еще тогда, когда он был депутатом городской думы. У него в те времена была такая тетрадочка, он туда рисовал плюсики и минусики, – рассказал мне Вячеслав Мальцев, еще один бывший зампред облдумы. – Когда ему удавалось что‑то для кого‑то сделать, он ставил плюс. Когда, наоборот, кто‑то для него что‑то делал – минус. И у него была задача – чтобы плюсиков было значительно больше. Он как‑то их там по‑своему подсчитывал, производил взаимозачеты и очень радовался, когда плюсиков было максимально много. Думаю, что у него и сейчас есть такая тетрадочка.

В девяностых Володин дорос до вице‑губернатора. Потом избрался в Госдуму. Когда Аяцков ушел, он был одним из наиболее вероятных претендентов на губернаторский пост.

– Если бы тогда он стал губернатором, наверное, у нас был бы один из лучших регионов России, – считает миллиардер Леонид Писной. – Все войны бы прекратились, система выстроилась бы под одного человека, это был бы второй Александр Ткачев (губернатор Краснодарского края. – «РР»). Я не знаю, что помешало Путину назначить Вацлава, они были тогда в прекрасных отношениях. Но Володин проиграл: губернатором стал бывший директор Балаковской АЭС Павел Ипатов, для которого это назначение было скорее компромиссом, чем достижением: он тогда метил на должность главы Минатома. Павел Леонидович – нормальный мужик, но слишком обидчивый, не умеет держать удар, и опять же, чем отличается Саратовская область от мирного атома, он более или менее начал понимать только к концу своего первого срока. За это время Володин при помощи партийных механизмов успел выстроить в регионе мощную систему влияния – на мой взгляд, не созидательную, а разрушительную. Есть у него одно негативное качество: он не может смириться с тем, что на «его территории» что‑нибудь хорошее происходит без его участия. Он действует здесь, как НАТО на Балканах, – поддерживает постоянное состояние кризиса и пытается им управлять. Вот только кризис, похоже, становится уже неуправляемым.

Одним из ключевых инструментов партийной системы власти стал пришедший на смену севшему Юрию Аксененко новый глава города Олег Грищенко. Тот самый, который не знает, где находится вторая Гусельская улица. К тому времени уже произошла реформа местного самоуправления и муниципалитеты по всей стране стали двуглавыми. Официальным главой города считается избранный из числа депутатов председатель Гордумы (Грищенко), но фактически исполнительной властью рулит так называемый сити‑менеджер, которого выбирают депутаты. Одни считают, что это было сделано, чтобы, сохранив видимость демократических процедур, фактически отсечь народ от выборов. Другие полагают, что это такой способ защиты от дурака. Впрочем, саратовский опыт последних пяти лет показывает, что даже при руководящей роли партии эта защита не работает. По крайней мере из четырех сити‑менеджеров, с которыми пришлось сотрудничать Олегу Грищенко, трое были навязаны не только городу – они были навязаны сами себе.

– С этих пор градоначальники в нашем регионе стали не появляться, а всплывать, – закуривает очередную сигарету Леонид Писной. – Сначала назначили Колю Романова из команды мэра города Энгельса Михаила Лысенко. Это был, пожалуй, лучший мэр за двадцать лет, но партия начала грузить его выборами, а он не политик, он хозяйственник – пришлось его уйти. Потом всплыл Сережа Тульский. Неплохой мужик, грамотный коммунальщик, но человек очень грузный и инертный. Иногда на заседаниях он просто засыпал. Два года назад запустили новый партийный проект – Славу Сомова. Выплыл он буквально за неделю, из города Воронежа, где возглавлял Воронежрегионгаз. Возглавлял хорошо, грамотно, но жизнь газовика и жизнь главы огромного города – это совсем разные жизни, другой стиль работы. Когда Вацлав представлял Сомова, даже послушный Грищенко высказал робкое предположение: может, не надо?

 

Венцом двухлетнего правления «человека из Воронежа» стали его слова, произнесенные этой зимой и услышанные мной в самых разных здешних кабинетах: «Да, я понимаю, что для города я страшная обуза. Мне иногда самому хочется застрелиться. Но уйти я не могу, буду сидеть здесь, пока велит "Единая Россия"». Веление партии ослабло, как только губернатора Павла Ипатова вопреки ожиданиям назначили на второй срок. Непревзойденный тактик Володин, который хотел поставить в области своего человека, снова потерпел стратегическое поражение.

– Я не знаю, читал ли он Ницше, но действует Вацлав именно по его рецепту: если хочешь быть значимой единицей, ставь после себя побольше нулей, – считает Вячеслав Мальцев. – Он везде, где может, назначает людей послушных, но слабых. В результате элита в городе обескровлена. Володин держит ситуацию под контролем, но этот контроль абсолютно бесплодный. Нельзя все время опираться на мышей, рано или поздно они все провалят. А в Саратове мыши – это уже особый политический класс. На партийном повиновении здесь сделано столько карьер, что они плодятся с бешеной скоростью.

Этот «мышиный» культ «Единой России» в одних кругах компенсируется бешеной ненавистью в других. Политический климат становится резко континентальным. Самое смешное, что обе эти силы представлены официальными единороссами.

Но чем больше слушаешь этот плач о «партийном беспределе», тем настойчивее напрашивается встречный вопрос: что же это за местная элита такая, что ее так легко победить при помощи мелких грызунов? И все больше хочется забыть про политику и погрузиться в более отвлеченные материи – местную психологию, культуру, менталитет.

Танцы после ядерного взрыва

Там, где есть война, всегда есть место эмиграции. Накануне отъезда в Саратов я побывал на встрече молодежного крыла саратовского землячества в Москве. В «Сквот‑кафе» пришли человек сорок вполне состоявшихся людей: главные редакторы журналов, писатели, музыканты, юрисконсульты. Смотрели сквозь слезы документальный фильм «Один день в Саратове» 1974 года, собирали пожертвования на помощь родине, вспоминали о ней в потерянном прошедшем времени. Один в один атмосфера собраний белой эмиграции: приступы ностальгии, гордость за то, что тебе удалось спастись, и горький привкус непоправимости.

Состояние наиболее амбициозной саратовской молодежи действительно можно определить сегодня одним коротким словом: бегство. Я снова на проспекте Кирова, сижу на лавочке со стройной девушкой Полиной Дормидонтовой, она рассказывает мне историю шоу‑группы «Сандэй», в которой когда‑то начинала свою танцевальную карьеру. Группа недавно распалась из‑за обстоятельств непреодолимой силы: почти все разъехались.

– Нас было десять человек. Сегодня в городе остались трое, – рассказывает Полина. – Сережа каким‑то чудом смог устроиться в банк, Леша раскрутил свой небольшой бизнес, а у меня просто родители обеспеченные, а то бы я тоже уехала.

Идем дальше. Эля танцует и преподает в Москве танец живота, Лера сделала карьеру в головном офисе «Билайна», Марина вышла замуж за сотрудника журнала «Русский репортер», Дашка стала большим мастером йоги и ведет семинары по всему миру, Оля вышла замуж в Питер, Леха стал актером, снялся в сериале «Апостол», у него куча новых предложений, Андрей работал на подтанцовке у Жанны Фриске, а теперь открыл в Москве свою танцевальную школу. Даже муж Полины, от которого ей досталась такая замечательная фамилия, бывший диджей, уехал в Москву, работает там музыкальным редактором на одном из центральных телеканалов.

– Полина, но ведь люди танцующие отличаются повышенной мобильностью. Может, история «Сандэй» – не показатель?

– Давай возьмем моих однокурсников. Там разъехавшихся еще больше. Остались процентов десять. А когда учились, все говорили: «Да ну, зачем нам эта Москва?»

Когда Полина начинает объяснять, почему молодежь бежит из города, я снова вспоминаю Дагестан. Если ты не вышел национальностью, если у тебя нет влиятельной семьи, если ты не вписан ни в какой клан, тебе нет места под солнцем. Зато ты приезжаешь в столицу «на бодряках», ты заряжен на успех, ты готов всех порвать. Наверное, если бы саратовские были чуть посмуглее и говорили с акцентом, в Москве их путали бы с лицами кавказской национальности.

Сейчас Полина занимается в самой популярной местной школе танца «Студия‑64». Ее создал с нуля Кирилл Правкин – человек, который является ходячим доказательством того, что танцующие люди обладают особым пространственно‑двигательным мышлением. Его коллективы выступают в лучших клубах, ездят на чемпионаты, выпускники с успехом пристраиваются в других городах. Кирилл долго перечисляет, у каких российских звезд на подтанцовке работают саратовские, балаковские, энгельсские. Он утверждает, что в столичном танцевальном бизнесе у местной диаспоры самые сильные позиции, и это правда, я потом проверял.

– Кирилл, зачем ты такой сложный танец придумал?! – раздается гундеж с танцплощадки. – Нельзя ли что‑нибудь полегче?

– Нельзя! – в меру восклицательно отвечает Правкин. Тишина. Никто не перечит.

Сложный танец условно называется «Выжившие после ядерной войны». Танцующие расположены клином, право быть впереди надо заслужить в жесткой конкурентной борьбе, чуть сдал позиции – откатываешься назад. Сегодня утром Полина мне говорила, что групповой танец – хороший психотренинг, готовая модель действующей команды, формула эффективного общества. На секунду представляю себе на месте «выживших» местных боевых чиновников и предпринимателей, с которыми мне пришлось общаться на минувшей неделе. Смешно.

Как только Правкин узнает заголовок и подзаголовок моего репортажа, его прорывает:

– Я в последнее время очень много думаю обо всем этом, потому что, правда, достало. У меня такое ощущение, что в Саратове люди просто не хотят полноценно жить. Как будто кто‑то сделал в этом жизненном пространстве маленькую незаметную дырочку и теперь оно сдувается. Но это лечится. Я вот уже много лет выхожу на субботник. Привычка у меня такая. Это очень тонизирует: полдня помахал граблями – и целый год чувствуешь себя гражданином. Прошло два года, постепенно люди начали ко мне присоединяться. Раз вышли, два вышли, стали общаться, ругать управляющую компанию, которая слишком много ворует, и вот уже сложилась команда, которая пытается взять дом в собственное управление. Но таких примеров я вижу вокруг очень мало. В основном всем по барабану. Терпение здесь у людей феноменальное. Не знаю, откуда это. Может, еще со времен голодающего Поволжья?

На попытки исторически осмыслить местную непруху я натыкался в Саратове постоянно. Версии – от самых экзотических («Место проклятое!») до вполне пристойных («Менталитет купеческого города: каждый за себя»). Самая популярная у местной элиты претензия к истории звучит так: «Саратову не повезло, потому что… он совсем не пострадал от войны».

– В Отечественную город остался по эту линию фронта, – жалуется его бывший главный архитектор Владимир Вирич. – Саратов уцелел, поэтому после войны сюда почти ничего не инвестировали. В результате сегодня мы имеем коммуникации чуть ли не позапрошлого века. В этом смысле тому же Волгограду‑Сталинграду повезло больше.

Любой город, всерьез пострадавший на войне, имеет совсем другую психологию, – говорит Леонид Писной и тоже кивает в сторону Волгограда. – Люди, которые испытали тяготы, – у них на генном уровне из поколения в поколение передается знание о том, что действовать сообща выгоднее, чем поодиночке. В Саратове этого не было, поэтому здесь законсервировалась купеческая психология с ее индивидуализмом, мстительностью и завистью. В сущности, большинству людей тут нужен не общий рост уровня жизни, а персональное возвышение. Любой ценой. А такая психология – плохая почва для роста. Развивать что бы то ни было можно только с теми, кто умеет прощать.

Порвать жопу

– Comeback‑city – это город, вернувшийся из небытия. Объективно погибавший, но потом нашедший какой‑то тренд и на нем возродившийся. Саратов сейчас объективно погибает. Это еще областной город, но уже с сознанием райцентра, до положения которого он рано или поздно и деградирует. Если не зацепится за какой‑то воздушный поток и не выпрыгнет в последний момент из этой воронки…

Эти слова слышит только диктофон. Мое внимание перехватил худой черный человек с белым лицом и узким белым галстуком. Он прошел мимо нашего кафе. Я видел его отчетливо, но откуда здесь взяться такому человеку? Может, все‑таки померещилось?

– …Пока я не знаю, что это будет за воздушный поток, но я придерживаюсь принципа, что в начале всего бывает слово и это слово надо искать, – продолжает Владимир Соколенко, преподаватель Саратовской государственной академии права, ученик Лотмана, кандидат философских наук, а также известный в городе байкер. – Люди изголодались по нормальным человеческим словам, как обезвоженные. Ведь власть – это прежде всего общение. Я говорю своим студентам: «Чем взяли Чингисхан, Александр Македонский, Ленин, Рузвельт, Обама? Разве деньгами? Ведь нет! Чистым базаром! Ты просто начинаешь говорить правильные слова: "Жизнь имеет смысл… Жизнь имеет смысл… Жизнь имеет смысл…" – и люди несут тебе деньги. Вот формула любого успеха на протяжении всей человеческой истории». Саратов сегодня – это город без единого правильного слова. Что ж вы от него хотите?

Опять в окне черный человек с белым лицом. Теперь уже точно не померещилось. Он худой, как трость, на голове смешная беретка, а тело совершает какие‑то странные движения – руками, ногами, лицом.

Это Вуки. А если смыть грим и одеть в гражданское – Василий Уриевский. А если снова вернуть в сценический образ и спросить: «Что ты тут делаешь?» – не скажет ни слова. Василий Уриевский – мим. Мимы говорят без слов.

Рядом тормозит большой, но китайский джип. Из него выходит человек в костюме эпохи Моцарта. Еще один. Еще. Они здороваются с Вуки. Это приехали на корпоратив осколки АТХ, когда‑то культовой не только в Саратове, но и за его пределами «Академии театральных художеств». Сегодня они называются «Институтом хорошего настроения». Это один из немногих очагов реальной культурной жизни в регионе, где министр культуры – бывший генерал‑майор милиции, пристроенный на этот пост после того, как с предыдущей должности его уволил лично Владимир Путин.

– Филармония сгорела, ТЮЗ и Театр драмы еле живы, – описывает культурный ландшафт Дмитрий Черных, предводитель «Институтахорошего настроения». – Консерватория? Работает, но так, что найти сегодня в городе толкового музыканта – проблема. Такого, чтобы был личностью. Чтобы понимал, зачем он взял в руки инструмент.

На корпоративах «Институт…» зарабатывает деньги, но творческих амбиций не сдает. Черных и его команда устраивают спектакли, шоу, снимают скетчи, участвуют в международных фестивалях, где их уже узнают в лицо. Они зовут меня на открытие «Минкульта» – новой площадки для реальных культурных действий. Прихожу. Застаю своих новых знакомых за важным занятием.

Одна из задумок на будущее – Театр теней. Они сидят, рассуждают о свойствах тени: может ли тень иметь собственную тень или только быть тенью хозяина? Очень важный вопрос.

– Что мы будем здесь делать? – вечером того же дня Василий Уриевский, без грима и костюма, перед немногочисленной пока публикой «Минкульта» задает самый главный вопрос. И тут же на него отвечает: – У нас только два пути. Либо нас отсюда все‑таки выдернут с корнем. Либо мы порвем жопу, но выстоим!

Аплодисменты.

– Мы выбираем второй вариант!

Василий вытаскивает из‑за пазухи большой лист бумаги с нарисованной на ней аппетитной женской задницей и рвет на части. Бурные аплодисменты. Занавес.

Спустя неделю по моим следам в большой деградирующий город едет фотограф. Вернувшись, он останавливает меня в коридоре редакции и говорит: «И чего ты так запал на этот Саратов? Город как город. Я недавно был в Самаре, там все тоже самое».

 

Профессиональные соображения

Просто написать хороший репортаж – это на каком‑то этапе карьеры становится уже неинтересно.

Даже блестящий, крышесносящий, наиэксклюзивнейший репортаж – уже не то.

Становится интересно написать такой текст, который бы либо открывал тему, либо закрывал тему.

То есть вот витает что‑то в воздухе, вызревает какое‑нибудь новое явление, большая проблема, всеобщая потребность, а все ходят мимо и уже чувствуют, но еще не замечают. А ты взял и заметил. И все прочитали и сказали: «О! Точно!»

Или наоборот – все уже тысячу раз заметили, оттоптались, отписались, а ты поехал и сделал это совсем всерьез. Не на тридцать пять градусов, а на все сорок. Понял не только, как произошло событие, но и почему оно произошло и отчего оно ни в коем случае не могло не произойти. И все прочитали и сказали: «О! Точно!»

А совсем хорошо – когда один и тот же репортаж и открывает тему, и сам же ее закрывает. Это уже высший пилотаж.

Только ни в коем случае не надо прямо сейчас вскакивать с места и совершать подвиги. Можно растянуть мышцы, обломать зубы, расстроить нервную систему.

Каждому отмерено разное количество просто хороших репортажей, которые надо написать, чтобы научиться без промаха открывать и закрывать темы.

Репортер – профессия смыслозависимая.

Если вы работаете репортером всерьез, то рано или поздно перед вами в полный рост встанет вопрос о цели существования и смысле жизни.

Есть много профессий, которые не возбуждают мыслей на этот счет, но полевая журналистика не из их числа. Репортер видит жизни слишком много для того, чтобы не думать о ее смысле.

А так как в пределах материализма никакого смысла у жизни нет, то репортера, скорее всего, неудержимо потянет в пределы религиозные, в мир идеальных мистических конструкций.

И дальше у него есть три пути.

1. Уйти в эти пределы целиком и перестать быть репортером.

2. Задушить в себе эту тягу и перестать быть человеком.

3. Так и мучиться всю оставшуюся жизнь между желанием уйти и остаться.

Чаще всего репортеры выбирают третий путь, но находиться в таком психологическом состоянии долго невозможно, очень хочется соскользнуть в первые два.

Именно поэтому мы так редко видим стареньких репортеров.

Понравилось из комментариев чье‑то выражение: «Мастерство не проешь».

Хотя, конечно, проесть мастерство очень просто, гораздо проще, чем пропить.

Это очень непростое соображение, но очень важное.

Репортер не должен ни при каких обстоятельствах злиться и негодовать.

Более того, репортер должен исходить из презумпции добропорядочности этого мира.

Я бы даже сказал так: репортер, если он хочет докопаться до сути события или явления, которое наблюдает, должен искренне верить, что злонамеренных людей на свете просто не бывает.

Потому что это чистая правда. Покажите мне хоть одно человеческое существо, которое думает: «А пойду‑ка я сейчас совершу какой‑нибудь мерзкий поступок. И получу от этого несказанное удовольствие».

Каждый здоровый человек, совершая подвиг или чудовищное преступление, всегда думает, что доля добра в его действиях больше, чем доля зла. Иначе он бы просто сошел сума или удавился.

И чтобы понять мотив действий героя, надо смириться с этим фактом. Спросить себя: «Какое хорошее дело намеревался сделать этот замечательный человек, когда убивал старушку или заэксплуатировал шахту до метанового взрыва?» Как только репортер начинает задавать себе подобные вопросы, у него открывается третий глаз и он видит то, чего раньше не замечал.

В общем, любовь к людям – такой же профессиональный навык репортера, как любопытство или общительность. Если вы ненавидите людей, лучше выбирайте другие профессии.

Интересуйтесь смыслом всяких иноязычных слов, которые вы узнаете на местности. Иногда это подсказка.

Есть такое мнение, что чем чаще репортер судится, тем он смелее, честнее и репортеристее.

Это не так. На самом деле частые вызовы в суд – элементарный признак профессионального несовершенства.

Вопреки расхожему заблуждению, чтобы на вас подали в суд, написать смелую и правдивую статью чаще всего недостаточно.

Для этого статья должна быть:

1) оскорбительной;

2) огульной;

3) юридически уязвимой;

4) чаще всего – еще и бездарной.

Дело в том, что, принимая решение идти или не идти в суд, потенциальный истец руководствуется разными соображениями, в том числе и вполне эмоционального свойства. Если он видит перед собой публикацию, причиняющую ему ущерб, это еще не значит, что он тут же побежит в суд – тем более в России, где надеяться на полноценное возмещение нематериального ущерба наивно.

Тем более он не побежит в суд, если видит, что журналист искренне пытался разобраться в ситуации, общался с разными сторонами конфликта и не руководствовался желанием навредить, то есть не выступал агрессором.

Тем более потенциальный истец не станет истцом реальным, если видит, что доказать свою правоту будет юридически непросто.

И в глубине души понимает, что журналист в общем‑то прав и, даже если юридически его можно задавить, моральные и репутационные издержки от дальнейшей огласки будут слишком велики.

Ну и наконец, серьезной защитой, как это ни странно, является талантливость текста. Потому что талант всегда вызывает уважение, даже если это талант врага.

На меня за шестнадцать лет моей журналистской карьеры подавал в суд всего один человек – и тот Грабовой.

И я нисколько не стыжусь такой мирной творческой биографии.

Отращивайте себе длинный язык.

В мире много людей, которые говорят и думают очень нестандартным образом. Работая репортером, вы будете таких людей встречать постоянно. Воруйте у них все, что блестит, внедряйте их в свою речь. Какой‑нибудь зэк из колонии Мордовлага иногда даже не подозревает, что сформулировал нечто, о чем мается полстраны.

Вот пример: «Бралку все себе отрастили, а давалку – не вырастили!»

Где услышал? Не скажу.

И никогда не верьте тем, кто говорит, что вы таким образом портите великий русский язык. Великий язык может испортить только молчание, а чем больше людей будут говорить вашими словами, тем лучше для великого языка в целом и для вас в частности.

 

14. 2010 год, ноябрь

 

Закон Цапка

Почему побежденное гражданское общество рождает чудовищ

 

В кубанской станице Кущевской больше нет массового нашествия журналистов. Любое зверское преступление – даже то, что произошло 4 ноября в доме фермера Сервера Аметова, где местные бандиты убили двенадцать человек, включая женщин и детей, – через две‑три недели перестает быть новостью. К сожалению, история станицы, которую десять лет продержала в страхе банда, возглавляемая людьми с неприятной фамилией Цапок, для большинства СМИ так и осталась криминальным детективом для щекотания читательских нервов. Между тем на место преступления давно пора ехать не только репортерам и следователям, но и социологам. Потому что Кущевка – это не аномалия, а синдром. К такому выводу пришел корреспондент «РР», вернувшийся на место событий спустя две недели: именно сейчас там можно обнаружить самое важное.

Слабые люди

Станица Кущевская – это тридцать пять тысяч жителей и ни одного живого человека. В первый же день местная атмосфера оглушает каким‑то мистическим оцепенением. Здесь уже почти месяц работают сотни следователей, прокуроров, фээсбэшников из Краснодара, Ростова‑на‑Дону, Москвы, но они как‑то не похожи на воинов‑освободителей. Станица продолжает жить в животном страхе. Люди не верят, что их жизнь переменится в корне. Потому что нечто похожее уже было: публикации в СМИ, наплыв следователей, клятвы губернатора, а потом снова дядя Коля, Вова Беспредел, Буба Бешеный и Цапки, Цапки, Цапки…

С журналистами не хочет общаться никто. Даже конфиденциально. Даже родственники тех, кого члены цапковской ОПГ на протяжении последних десяти лет убивали, калечили, насиловали, разоряли. Мы настойчиво стучимся в пятый, десятый, двадцатый дом, коттедж, дворец, халупу, но перед нами очередная «хата с краю», хозяева которой машут руками и, как заговоренные, произносят единственный закон кущевских джунглей: «Нам еще здесь жить».

Ситуация меняется лишь после того, как мы селимся в частном секторе, знакомимся с хозяевами, въезжаем в местный политический расклад: на следующий день нас с рук на руки передают от человека к человеку – из числа того катастрофически малого меньшинства, которое еще способно говорить. И чем больше мы слушаем этих людей, тем больше уважаем местную трусость. Но еще больше – их персональную смелость.

Виктория Костюк уже не боится ничего, потому что жить в станице Кущевская она и ее семья больше не желают. Костюки вообще не понимают, как дальше жить. Их дочь Елена и внучка Амира были убиты слишком бесчеловечно, чтобы у оставшихся в живых членов семьи уцелела общая картина этого мира. Баба Рая смотрит на свежую могилу, но ее не видит. У нее в глазах – закопченное тело девятимесячной правнучки, которое она увидела в морге, и еще нож, которым Елене было нанесено десять ударов. Этот нож уже месяц режет бабу Раю каждую минуту, не дает ей ни спать, ни есть, ни жить.

– Леночка, ты ведь была такая добрая, беззащитная! – баба Рая кричит на могилу, как будто та еще может выпустить похороненных. – Мы и замуж тебя за Джалиля отдали, потому что без сильного мужчины ты пропадешь. Ох, если б мы знали, что так будет! Господи, неужели у этих нелюдей в глазах наши детки теперь не стоят, не плачут!

Лена и Амира похоронены рядом с Сервером Аметовым и его женой Галиной на мусульманском кладбище – имам уговорил родственников похоронить всю семью вместе, сказал: «На небесах разберутся, кому куда». Женщин сюда пускают только раз в году, но для Костюков сделали исключение.

В километре отсюда еще одно кладбище – православное. Сразу за воротами роскошная черная могила одного из лидеров кущевской банды – Николая Цапка по кличке Сумасшедший, которую он заработал за свою чрезмерную жестокость и липовую справку из психдиспансера. Баба Рая поднимает невидимый молот и с остервенением крушит ухоженное надгробие. В Кущевке все говорят, что этому памятнику долго не стоять, но разбить его пока никто не решился.

Сумасшедший был застрелен в 2002 году: цапковские тогда усердно прессовали местную татарскую общину, пытались подмять ее под себя. Кстати, Сервер Аметов был не просто фермером, он был неформальным главой национальной общины, которая никогда и ничего Цапкам не платила. Первоначальная версия – его убили за то, что не хотел делиться своей землей – постепенно отходит у следователей на второй план, уступая мотиву кровной мести: преступники считали Сервера ответственным за гибель Николая Цапка. И здесь, в Кущевке, эта версия действительно выглядит наиболее правдоподобной.

Даже если бы Аметов отдал Цапкам все свои двести гектаров, это не тот кусок, ради которого им стоило бы лишний раз мараться. Станица сходится во мнении, что резня ą ноября, совпавшая с датой убийства Цапка Сумасшедшего, – это одновременно и месть, и акция устрашения для непокорных татар.

Но неужели нельзя было достичь этой цели меньшим количеством трупов? Этот вопрос кажется разумным только издалека. Чем больше узнаешь историю цапковской ОПГ, идеологию и менталитет ее лидеров, тем больше понимаешь: нельзя.

Сильный мент

Павел Корниенко не боится Цапков по двум причинам. Во‑первых, у него четвертая стадия рака и он уже даже смерти не боится. А во‑вторых и в‑главных, он – единственный человек в станице, которого всегда боялись сами Цапки. Корниенко в девяностых возглавлял Кущевское РОВД, награжден всеми возможными милицейскими знаками отличия и наказан всеми существующими милицейскими наказаниями. Это крепкий, честный, злой советский «ментяра», питающий к преступному элементу классовую ненависть. Один из немногих представителей власти, которого безоговорочно уважало все мирное население станицы.

Благодаря ему все девяностые Кущевская считалась «красной» территорией, а цапковские ребята все лучшие криминальные годы страны проходили в мелких хулиганах. Но после того, как Корниенко был вынужден по состоянию здоровья уйти в отставку, Цапки в считанные месяцы наверстали упущенное.

– Я боролся с ними их же методами! – честно признается Корниенко, и четвертая стадия рака не мешает ему ударить правым кулаком в левую ладонь с такой силой, что мне становится не по себе от одной мысли, что на месте этой ладони могло оказаться, например, мое лицо. – Честно скажу: дубинками били, в лес вывозили, могилы себе рыть заставляли, расстреливали…

– Расстреливали?!

– Имитировали расстрел. Выстрел над виском – очень эффективный метод разъяснительной работы. Больше ничего на них не действовало. Главная моя задача была сделать так, чтобы земля у них горела под ногами. Кульминацией стал 1998 год, когда я вышел после почти годового больничного. За это время они успели поднаглеть. Я тут же создал группу немедленного реагирования, велел взять на заметку все цапковские автомобили, любым способом выбить их у них из‑под жопы. Дал приказ жесточайшим образом реагировать на любую попытку рэкета. Они у меня кровью плакали, но в итоге я добился своего: цапковские покинули район и несколько лет скрывались в Ростовской области. Малейшая попытка вернуться – и они попадали под жесточайший пресс.

– А по закону с ними нельзя было?

– Законодательство в то время представляло из себя дуршлаг. Но главная проблема была в местных суде и прокуратуре. Милиция благодаря мне продержалась до двухтысячных годов, а вот судей и прокуроров цапковские купили уже в середине девяностых. Про администрацию я вообще молчу. Был у нас тут такой глава, Валерий Палкин, так его сын до сих пор состоит в этой банде. Когда я гонялся за цапковским «мерседесом», он прятал его знаете где? В гараже администрации. А как вам такой факт: судья Ирина Позорова в открытую сожительствовала с одним из лидеров этой ОПГ – Николаем Цапком? Доходило до того, что она врывалась в кабинеты следователей и криком кричала, требовала «оставить мальчиков в покое». Когда в 2002 Николая Цапка убили, судья шла в траурной процессии, несла портрет покойника. Поэтому даже в СИЗО их закрыть было невозможно, не то что добиться обвинительного приговора. Единственное средство воздействия, которое нам оставалось, – это регулярно прокручивать их через камеру предварительного заключения: в пятницу задерживаем, в субботу‑воскресенье прессуем, в понедельник выпускаем. Я только об одном жалею. Надо было самому их тогда перестрелять, взять грех на душу. Сел бы в тюрьму, но зато сколько людей бы спас. И я вам ответственно заявляю: если их и в этот раз выпустят, я сам ради людей поработаю бесплатным киллером. Мне терять нечего.

Отцом‑основателем цапковской банды был человек, которого вся станица называет дядей Колей. Он работал заготовителем в заготконторе, но в криминальном мире был известен как серьезный картежник‑катала, неоднократно судимый по экономическим статьям. Особой любовью к племянникам дядя Коля воспылал после того, как в восьмидесятых годах потерял собственного сына: он умер из‑за врачебной ошибки.

Будущие главари преступной группировки Сергей и Николай Цапки тогда еще были сопляками и, как утверждают те, кто учился с ними в одной школе, вплоть до старших классов имели репутацию «чмошников». Дядя Коля всерьез взялся за их воспитание, заставил заниматься спортом, привил вкус к власти, научил основам организованной силы.

Именно под его чутким руководством Цапки‑младшие еще в конце восьмидесятых сколотили молодежную группировку, с самого начала отличавшуюся предельной жестокостью: даже за малозначительные обиды они били своих врагов без всякого чувства меры, вдесятером одного. Но благодаря усилиям полковника Корниенко почти все девяностые дивидендами этой банды были не экономические возможности, а бандитская романтика и страх в глазах обывателей.

В результате они научились получать удовольствие от мелкого беспредела. «Честный» милицейский произвол оказался не только сдерживающим фактором, но и мощным средством воспитания. Бывшие члены банды рассказывают, что Цапки не только боялись начальника РОВД, но и учились у него не меньше, чем у своего дяди Коли. Эта особенность развития привела к тому, что когда сильный мент ушел, они фактически заняли его место и станица Кущевская получила одну из самых отмороженных преступных группировок в России: мелкий беспредел стал крупным.

Беспредел как символ веры

Корниенко на посту главы РОВД сменил Владимир Финько, которому даже не пришлось делать предложение, от которого нельзя отказаться. Сотрудники местной милиции – и бывшие, и действующие – в один голос говорят, что Цапки в первые же недели скрепили свою дружбу с новым главой РОВД подаренным ему «мерседесом», а вскоре он стал получать вторую зарплату с общака и даже не скрывал этого.

– Ну жачем ты их жадержал, они хорошие ребята, отпушти немедленно, – со злостью передразнивают бывшие милиционеры своего начальника, который страдал «фефектом фикции».

– Задержать даже мелких сошек из цапковских стало делом невозможным, – вспоминают оперативники. – Дошло до того, что руководители преступной группировки в открытую проводили в кабинете Финько свои «планерки»: вместе с начальником РОВД решали, кого и как нагнуть, у кого что отщипнуть.

Кубанская «нефть» – это земля. На ней так же выгодно пахать, как в Москве строить. Первой серьезной добычей цапковских стал бывший совхоз Степнянский, крупнейший в районе. В его разделе участвовали еще две местные фирмы, но самые лакомые активы вошли в созданную Цапками компанию «Артекс‑агро». Вскоре после этого в здании управления совхоза произошел подозрительно своевременный пожар, уничтоживший всю документацию. Попытавшийся добиться пересмотра раздела Степнянского глава района Борис Москвич был убит в январе 2002 года при входе в здание администрации. Его именем теперь названа главная улица поселка.

Как только у цапковских появились коммерческие интересы, силовой дядя Коля уступил место у руля своей деловой сестре Надежде – матери Николая и Сергея Цапков. Это еще одна легендарная личность, один из главных персонажей кущевского криминального пантеона.

Корреспонденты «РР» несколько раз наведывались в офис Цапчихи. Вышколенная секретарша записала наши телефоны, передала их начальнице, но та не сочла нужным общаться с журналистами. Впрочем, люди, которые ее хорошо знают, едины в своем мнении: это очень властная женщина с железным характером, она принимает по утрам ванну со льдом и готова пойти на все ради своей цели. Сотрудники «Артекс‑агро» рассказывают своим друзьям и подругам, что накануне убийства Цапчиха была невероятно зла, а на следующий день счастлива и благодушна.

Финько, Черновский, Бурнусов – фамилии начальников РОВД с тех пор менялись, но порядок оставался прежним: цапковская группировка покупала лояльность местных правоохранительных органов машинами, квартирами, денежными отчислениями и фактически стала единственной реальной властью в Кущевском районе.

Впрочем, когда «Артекс‑агро» набрал такую экономическую мощь, что оброс связями на краевом уровне, просто так, за лояльность, местным начальникам платить перестали. Наступило время «совместных проектов», и в этот момент на первый план вышел Александр Ходыч, руководитель кущевского отдела Центра по противодействию экстремизму.

Люди с такими должностями на Кубани вообще очень влиятельны, потому что подчиняются напрямую краевому ГУВД. В основном это бывшие рубоповцы – люди, воспринимающие свое новое назначение как некий временный компромисс. С экстремизмом в большинстве станиц Кубани не густо, а вот с организованной преступностью все в порядке. Но раз государство считает, что она побеждена и бороться с ней больше не нужно, значит, можно и посотрудничать – не смотреть же на нее просто так. К великому сожалению Корниенко, Александр Ходыч – его же собственный воспитанник, он занимался в школе милицейского резерва, которую честный мент в свое время основал при РОВД для воспитания собственных «боевиков». Заматерев, Ходыч не оправдал ожиданий учителя и стал пользоваться его методами совсем для других целей.

– Вместе с Ходычем Цапки занимались крупным вымогательством, – рассказал корреспонденту «РР» один из депутатов районного совета. – Схема была такой: цапковские ребята наезжали на фермера, нагоняли на него жути, а потом на сцене появлялся добрый Ходыч, который говорил жертве: «Не ссы, я решу все твои проблемы, эти негодяи оставят тебя в покое. Но, естественно, не бесплатно, ты же понимаешь». Жертва, конечно, понимала, что это разводка, но платить все равно приходилось – деньгами, землями, активами.

Очень скоро Цапки достигли такой мощи, что могли отобрать практически любой бизнес в районе. Причем чем сильнее была жертва, тем с большей жестокостью они действовали – иногда даже в ущерб прагматике. И те фермеры, которые подписывали бумаги по отчуждению своих земель, будучи подвешенными за ноги к потолку, еще могут считать, что им повезло. Среди прочих вредных привычек у кущевской ОПГ была привычка стрелять без предупреждения. В этом смысле наиболее характерна история разорения семьи Богачевых, которая еще семь лет назад владела одной из крупнейших в районе компаний «Агротехмаркет».

– Мой муж Валерий начинал со слесарной мастерской, ремонтировал автомобильные двигатели, – вспоминает вдова Ольга Богачева. – Но очень скоро мы с ним доросли до большого многопрофильного бизнеса: рестораны, магазины, пивзавод, вертолетный парк, сельское хозяйство. Нам нравилось не столько деньги зарабатывать, сколько ставить себе новые цели и их достигать. У нас были достаточно серьезные связи, но это не помогло. Моего мужа и сына убили в сентябре 2003 года. А когда я пришла в себя, то обнаружила, что в офисе нашей компании сидят уже другие люди. Меня даже не пустили на порог. Просто не пустили, и все. Наши 6,2 тысячи гектаров земли теперь в руках Цапков. Что с остальным имуществом – не знаю до сих пор.

Я пытаюсь выяснить у Ольги, как это «не пустили» выглядело юридически. Она смотрит на журналиста как на ребенка, задающего глупые «почему». До меня наконец доходит, что здесь, в Кущевской, долгое время просто не было такого понятия – «юридически», – если дело касалось интересов Цапков. Милиция отфутболивает жертву в суд, там документы не принимают, прокуратура кормит отписками, обращения в вышестоящие инстанции спускаются в район. Всё.

– Я несколько раз хотела начать с нуля, пробовала взять в аренду тепличку, открыть магазин, но каждый раз, когда я пыталась таким образом поднять голову, на кладбище кто‑то разбивал надгробие моего мужа и сына, – рассказывает вдова.

Расправа с могилами своих жертв – фирменный почерк Цапков. На одном кладбище с Богачевыми похоронен убитый ими предприниматель Смольников. Его могилу тоже сожгли. История цапковской банды вообще изобилует такими вот элементами иррационального поведения. Казалось бы, зачем тратить время и силы на то, чтобы спустя много лет пинать поверженного противника? Даже если исходить из соображений циничной прагматики: ты уже отобрал у этой семьи бизнес – ну дай им вырастить еще один, чтобы снова его отобрать. Ведь ты уже входишь в список трехсот крупнейших сельскохозяйственных предприятий страны, у тебя десятки тысяч гектаров земли, мегаферма на две с половиной тысячи голов (открытая, кстати, в рамках нацпроекта) – почему бы тебе вообще не порвать с криминалом и не взять на вооружение более цивилизованные методы работы?

Но, даже достигнув такого положения, Цапки продолжают натаскивать криминальный молодняк, у них в каждой школе «смотрящий», они позволяют своей «пехоте» воровать мобильники и насиловать девочек. Ну хорошо, ты такой Лапша из «Однажды в Америке», тебе все это нравится, у тебя в этой грязи повышается потенция – но зачем идти на риск и убивать сразу двенадцать человек, включая женщин, детей и крупного бизнесмена федерального масштаба? Почему не подкараулить свою жертву персонально, как подкараулили Бориса Москвича? Неужели не понятно, что двенадцать трупов – слишком много, чтобы остаться незамеченными? Даже если бы дом сгорел, как планировали преступники, и пожар скрыл бы все следы злодеяния, все равно это риск. Зачем?!

Но у людей, которые живут с Цапками в одной станице уже многие годы, таких вопросов не возникает. Все они смотрят на происходящее одинаково, как Ольга Богачева:

– Понимаете, безнаказанность – это не только преимущество перед другими, это еще и прогрессирующая болезнь. Человек, которого никто ни в чем не ограничивает, очень скоро доходит до состояния реального идиотизма. Это беспредельщики, у которых беспредел стал идеологией. Мы цари, высшая раса, все остальные – быдло. Им нравилось это ощущение, они не хотели его терять. Они просто разучились жить и думать по‑другому. Эти люди настолько отупели, что не были в состоянии осознать: рано или поздно беспредел пожирает самого беспредельщика.

Сейчас Ольга работает обыкновенной продавщицей в маленьком магазине хозтоваров. Из всех документов, свидетельствующих о ее прошлой жизни, у нее только справка о том, что она является потерпевшей. Информацию о ходе уголовного дела все эти годы ей не давали. Только теперь, когда в станицу нагрянули следователи из Москвы, она узнала, что в 2008 году уголовное дело, возбужденное по факту убийства ее мужа и сына, было закрыто. Теперь ему будет дан новый ход.

Но Ольге уже все равно. Недавно у нее были очередные похороны: среди двенадцати погибших в доме Аметова оказались ее сестра и племянник. Она согласилась пообщаться со мной, потому что ей уже нечего терять. Но и приобретать в этой жизни ей тоже больше нечего.

Достучаться до ворон

Многие СМИ поспешили сделать вывод, что кущевский синдром – это возвращение в лихие девяностые. На самом деле цапковская банда – это ОПГ принципиально нового типа.

– В случае с Цапками я бы расшифровал эту аббревиатуру так: организованная праворазрушительная группировка, – говорит Корниенко. – Почему? Потому что мне теперь стыдно вспомнить, что я когда‑то носил тот же мундир, что Финько и Бурносов.

Даже самые жестокие преступные кланы прошлого десятилетия выстраивали некую альтернативную правовую систему, жили «по понятиям» и не поощряли беспредел. Грубая сила была для них не целью, а средством, и «реальные люди» того времени никогда не опускались до того, чтобы терроризировать мирное население. Более того, со временем многие из них становились стержнем местного гражданского общества, как это случилось, например, в Екатеринбурге.

«Синдром Цапка» – это не эхо прошлого, а тревожный сигнал на будущее. Достаточно зайти в кущевскую администрацию и послушать людей, пришедших на прием к следователям СКП, чтобы понять всю истинность оговорки губернатора Кубани Александра Ткачева: банды, подобные кущевской, существуют в каждом районе. Сюда, в кущевскую администрацию, съехались вся Кубань, Ростовская область, Ставрополье, есть даже люди из Тулы и Подмосковья. И у всех одни и те же проблемы: отмороженный криминал, развращенный полной и безоговорочной поддержкой местных правоохранительных органов. Причем, судя по рассказам ходоков, цапковский террор еще не самый тяжелый. Гораздо хуже дела в тех районах – например, в Коневском, – где беспредельничают этнические группировки.

Случившееся в Кущевке не аномалия, а закономерность. Вертикаль власти перегружена настолько, что у нее начинается онемение конечностей. И даже если завтра начальником РОВД поставят нового Корниенко, это не спасет ситуацию. Если приходится выбирать между криминальным беспределом и милицейским, то надо голосовать против всех. Третий и единственно возможный путь – это формирование альтернативных центров влияния. Разве можно было бы представить себе десятилетие глухого криминального террора, если бы в Кущевской были сильные общественные организации, более или менее независимая газета, не ряженые, а настоящие казаки? Нет, нельзя. Почему же ничего этого нет? Хороший вопрос.

– Ткачев тут приезжал недавно и предъявлял нам претензии: где ж вы были, казаки, куда вы смотрели?! – говорит атаман станицы Алексей Марченко. – А куда нам смотреть, если он сам несколько лет назад приезжал открывать мега‑ферму «Артекс‑агро», жал руки Цапкам, говорил, какие они замечательные руководители. И что нам после этого – кричать, что они бандиты?!

У немногочисленных краснодарских оппозиционеров в ходу политический термин «ткачевщина». С тех пор как к власти пришел молодой и энергичный губернатор, Краснодарский край расцвел экономически, но полностью деградировал политически. «У нас в регионе есть только один политик: это я» – эта установка стала краеугольным камнем местного стиля управления. Эффект – хорошие дороги, заметное улучшение социальной сферы, постоянный экономический рост. Издержки – репрессированные общественно‑политические силы, кукольные СМИ и полный паралич гражданской активности.

– Знаете, что происходило на центральной площади в Кущевке в день похорон погибших? Фестиваль трофи‑аэробики! – говорит вдова Ольга Богачева. – Сто двадцать человек в майках цвета российского флага под веселенькую музыку прыгали и махали ручками: раз‑два, раз‑два. Просто какой‑то кукольный театр! Паноптикум! Первым, кто предложил почтить погибших хотя бы минутой молчания, стал депутат Владимир Васильев. До него это просто никому не пришло в голову. Потому что для этого нужно распоряжение. А фестиваль аэробики был запланирован и санкционирован – как же не провести?

Побежденное гражданское общество неминуемо ведет к утрате главной фундаментальной потребности, которую должно обеспечивать любое государство: потребности в безопасности. И история Кущевки демонстрирует это со всей очевидностью. Единственным человеком, который за все эти десять лет попытался воспротивиться диктатуре Цапков, стала ректор местного вуза, Северо‑Кубанского гуманитарно‑технологического института, – хрупкая женщина Галина с жалкой фамилией Крошка. Когда количество студенческих жалоб на грабежи, изнасилования и бездействие милиции превысило все мыслимые пределы, она предложила учащимся написать письмо, которое разослала по всем инстанциям и федеральным СМИ. Обращение так и называлось – «Мольба о помощи», и под ним стояло сто семьдесят подписей. Результат – большая публикация в «Российской газете» и «Комсомольской правде», массовый наплыв в станицу проверяющих комиссий и клятвы губернатора в том, что беспределу будет положен конец. Единственная местная газета «Вперед» тогда поверила в перемены и опубликовала серию острых репортажей. Но спустя полгода, когда все утихло, жизнь Галины Крошки превратилась в ад.

– Сначала маме в окно рабочего кабинета полетели кирпичи с угрожающими записками, – рассказывает дочь Галины Евгения Юшко. – Потом стали приходить студенты: «Нас какие‑то парни на улице просили передать вам, чтобы вы убирались из станицы, вам здесь не жить». Наконец, с помощью Ходыча против мамы и ее заместителя возбудили уголовное дело за организацию ОПГ, которая якобы занималась выдачей поддельных дипломов.

Результат: заместитель ректора села на семь лет, а сама Галина Крошка два года провела в СИЗО, перенесла два инсульта, не выдержала нервного напряжения и теперь – пациент психиатрической клиники № 3 в Цукеровой Балке. Главный редактор газеты «Вперед» Ольга Кутовая вынуждена была уехать в другой район, но через полгода ее простили, и она вернулась. На этот раз газета «Вперед» не напечатала об убийстве в доме Аметовых ни одного репортажа. Чтобы узнавать последние новости о своей станице, даже местные старушки научились пользоваться Интернетом – Кутовая теперь ограничивается публикацией заявлений чиновников о том, что станица подверглась нашествию федеральных журналистов, которые обливают грязью район и раскачивают лодку. Недавно сына Кутовой взяли с поличным в Пензенской области при попытке получить деньги с кущевского фермера Дашкина. Местные жители уверены, что он действовал по поручению Цапков.

Бунт Крошки – первое и последнее сражение местных общественных сил с организованной праворазрушительной группировкой. После этого поражения в Кущевке окончательно восторжествовало доправовое сознание.

– Если общество не готово к сопротивлению, если люди не хотят выходить на площадь даже под страхом смерти, может, это означает, что они заслуживают такого положения? – спрашиваю я у местного безымянного депутата, которому «здесь еще жить».

– У любого сопротивления всегда есть лидеры, – отвечает безымянный депутат. – А лидеров всегда можно убрать. Для того чтобы общественная активность стала страховкой от беспредела, риски лидеров не должны быть слишком велики. Они должны быть уверены, что их хотя бы не убьют, не тронут их детей. Потому что технологии террора позволяют запугать любой народ – хоть русский, хоть французский. Но французские власти такие гарантии безопасности создают, потому что они понимают: развитое гражданское общество – это не политическая уступка, а такой же элемент стабильности, как Центробанк и правоохранительные органы. А наши власти, похоже, еще до этого не созрели. По крайней мере краснодарские – точно.

В станице Степная, где расположен головной офис Цапков, стоят большие круглые лысые деревья, оккупированные жирными воронами. Они похожи на волосатые человеческие головы, полные вшей. Пока фотограф снимает, я от безделья провожу эксперимент: бью ногой по мощным стволам. Я, конечно, не Шварценеггер, но отдачи даже от моих ударов хватает, чтобы вороны разлетелись в разные стороны. Рядом детский сад, дети с любопытством смотрят на заезжего придурка. Когда мы с фотографом уходим, они подбегают к деревьям и начинают делать то же самое. Похоже, раньше им просто не приходило в голову, что достучаться до ворон гораздо легче, чем кажется.

 

Профессиональные соображения

Как отличить правду от лжи?

Прежде чем отвечать на этот вопрос, я бы хотел обратить внимание на одно важное свойство правды и лжи.

Это очень простое свойство – и тем удивительнее, что подавляющее большинство людей его не видит и даже не чувствует.

ЛОЖЬ – ЭТО НЕ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО ВРАНЬЕ. А ПРАВДА – НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ИСКРЕННОСТЬ.

Человек может говорить неправду и при этом не врать. И наоборот – он может быть предельно откровенным и при этом его слова не будут правдой.

Более того, чаще всего именно так и происходит. Именно поэтому есть словосочетание «откровенная ложь», и употребляется оно не так уж и часто.

Разговаривая с людьми, журналист не должен забывать, что вот этот абсолютно искренний человек, который, глотая слезы, рассказывает вам все, что знает и думает по поводу произошедшего, может сам быть введен в заблуждение, может принять ту или иную версию ради морального самооправдания, наконец – у него свой жизненный опыт, который формирует тот или иной взгляд на реальность помимо воли.

И наоборот – вот этот циничный тип, который явно пытается вами манипулировать, может, действуя в собственных эгоистичных интересах, выдать вам кроме откровенного вранья достаточное количество объективной информации о своих противниках (они потом с таким же энтузиазмом ответят ему тем же).

Но вернемся в исходную позицию. Предположим, вам пришло письмо, автор которого описывает ужасы своего городка и молит о помощи. Или вы сняли трубку и вот уже полчаса выслушиваете крик души униженного и оскорбленного. Тема, в принципе, вас заинтересовала, но что‑то настораживает.

Даже на этапе, когда вы еще не приступили к проверке, можно обратить внимание на некоторые «маячки».

Маячок первый: эмоциональный накал изложения. Очень часто манипуляторы стараются слабость своих позиций компенсировать мнимой искренностью и драматичностью повествования. Но даже если у вас нет сомнений в том, что перед вами абсолютно искренний человек, эмоциональное напряжение его речи может означать лишь то, что он сам себя пытается в чем‑то убедить, чтобы заглушить голос вины или совести.

Маячок второй: резко континентальный оценочный климат. Есть только ангелы и черти. Одни герои демонизированы, другие героизированы, и у первых нет никаких оправдательных моментов, а у вторых – ни малейшего изъяна. В жизни так не бывает, и если источник информации не принимает в расчет полутона, значит, он либо грубо вами манипулирует, либо чистосердечно необъективен.

Маячок третий: источник информации не склонен к самокритике. Ему говоришь: «Ну, смотрите, вот здесь вы же явно лажанулись, а вот здесь повели себя не совсем красиво». – «Да вы что! – обижается источник. – Вы за кого меня принимаете! Я, слава богу, не первый день на свете живу. Да я знаете на какую тему диссертацию писал?!»

Маячок четвертый: болезненная реакция на ваше намерение встретиться с оппонентами источника. Попытка с самого начала вас оккупировать и причислить к лику Своих. Отсечение от иных источников информации – явный признак манипуляции, как намеренной, так и инстинктивной.

Маячок пятый: наличие в рассказе маловероятных деталей и дефицит логики. Людям, конечно, свойственно поступать иррационально, но чаще всего они все‑таки действуют как существа разумные.

Однажды, к примеру, мне пришлось выслушивать от одного юного журналиста «сенсационный» рассказ о том, как некий хирург отправляет на операцию людей только для того, чтобы их изувечить. Он якобы даже денег с них не брал, а только отрезал руку‑ногу и отпускал – вот такой извращенец. Все это происходило в одном весьма престижном районе Подмосковья, и, по версии излагателя, ни один из проживающих там влиятельных людей не воспрепятствовал беззаконию: все боятся. Разумеется, весь этот рассказ был почерпнут из одного‑единственного источника. Журналист готов был прямо сейчас садиться и писать нетленку. Я предложил ему хотя бы пойти посмотреть на этого доктора – похож он на клинического идиота или не совсем? С тех пор прошло месяца три, нетленка так и не появилась.

Наверное, есть еще какие‑то маячки (если знаете – добавляйте), но пока хватит и этих. Их наличие вовсе не обязательно признак лжи, но всегда – повод задуматься и кое‑что прямо с ходу уточнить. Возможно, в результате этих попыток опасения рассеются, а может, и, наоборот, окрепнут. В любом случае, если вы займетесь темой всерьез, вы будете на местности работать с информацией еще более тщательно – и об этом будет следующее соображение. Но иметь общие навыки инстинктивного отличия правды от лжи тоже не повредит.

В предыдущем соображении я пытался вывести первичные признаки лжи и обещал рассказать, как так работать на местности, чтобы не стать жертвой манипуляции.

Этот момент столь же важен, сколь и банален. Никаких чудесных открытий не будет.

1. Есть древний, как органы правопорядка, метод выявления правды – параллельный допрос. Это когда нескольких подозреваемых разводят по разным комнатам и задают одни и те же вопросы, а потом сверяют ответы. Как бы хорошо ни подготовились сообщники, всегда можно уточнить некоторые детали, по поводу которых сговориться заранее просто не придет в голову. Расхождения в показаниях – признак лжи, а если эти расхождения неоднократные и касаются принципиальных вещей, то это может быть серьезным инструментом для разоблачения и получения чистосердечного признания.

Разумеется, журналисту никто запирать людей в разных помещениях не даст, но по сути репортер на местности совершает ту же самую процедуру. Разница лишь в том, что он сам приходит к «допрашиваемым», а не их приводят к нему под конвоем. Вокруг любого события есть ближний, средний и дальний круг людей, так или иначе в него вовлеченных. Между собой эти люди, как правило, слабо контактируют, поэтому вероятность крепкого сговора минимальна. Кроме того, всегда есть люди, которые не имеют к произошедшему прямого отношения, но являются сторонними наблюдателями и экспертами. С каждым новым опрошенным становится ясно, где правда, а где ложь, кто врет, а кто говорит правду. Просто потому, что правда повторяется разными собеседниками и с каждым разом обрастает все новыми убедительными деталями. А ложь становится все противоречивее и все настойчивее опровергается вашими собеседниками. Чтобы уж совсем убедиться, что ложь – это ложь, можно в какой‑то момент снова вступить в контакт с совравшим, но на этот раз уже с неопровержимым доказательством, и посмотреть, как он будет реагировать и выкручиваться. И наоборот – если в результате проделанной работы вы убедитесь, что такой‑то человек достоин полного доверия, можно вернуться к нему и задать еще какие‑то вопросы, на которые у вас пока нет ответов.

2. Еще один метод, который у репортера должен быть доведен до инстинкта, – это устремленность в детали. Ложь похожа на красивый автомобиль – она почти всегда имеет эффектный вид и обтекаемые формы. Ложь рассчитывает на то, что человек примет ее просто потому, что она ему понравится. Ложь очень не любит уточнений. Очень часто она к ним просто не готова. «Да этот человек – коррупционер, каких свет не видывал, на нем клейма негде ставить! Я про него вообще все знаю». – «Ой как интересно! А расскажите, пожалуйста, хотя бы одну историю, в которой он замешан». – «Э‑э‑э‑э‑э… Ну, мне не хотелось бы за его спиной…»

Интересуйтесь подробностями, деталями, цифрами – чем больше человек расскажет конкретики, тем шире фронт проверки, тем проще потом будет либо убедиться в его честности, либо уличить его во лжи. Во время беседы интересуйтесь кругом людей, которые могут подтвердить слова вашего собеседника, просите их координаты и смотрите, как человек реагирует. Просите документы, подтверждающие его слова, если их наличие очевидно. Систематический отказ в предоставлении заведомо имеющихся у него доказательств – повод для недоверия.

3. Проверка логикой. Выслушав очередную версию произошедшего, постарайтесь прямо вместе с рассказчиком сплести ее в логическую нить. Вы должны понять смысл тех или иных поступков, мотивацию действующих лиц, их психологические особенности, сильные и слабые стороны. «Вот вы говорите, что "Город без наркотиков" сам торгует наркотиками. Что они давят цыган, чтобы просто вытеснить их с рынка. Но зачем Ройзману, человеку не бедному и амбициозному, рассчитывающему на политическое будущее, мараться об этот грязный бизнес? Это же все равно что вам после работы бутылки по улицам собирать. В чем логика?» – «Э‑э‑э‑э… Ну вот такой он авантюрист, нравится ему криминал, ничего тут не поделаешь», – «Хорошо, по вашей версии "Город без наркотиков" уже семь лет занимается этим делом. Неужели все это время екатеринбургская милиция, ФСБ, ГНК просто сидят и смотрят, как круто у всех на виду Ройзман ворочает тоннами героина? Ведь при такой заинтересованности его на этом поймать его бы уже давно на этом поймали. К тому же авантюристы – они очень неосторожны». – «Э‑э‑э‑э‑э… Ну…»

Примерно такой разговор состоялся у меня когда‑то с майором Чкаловского ОБЭПа Надиром Салимовым. Именно катастрофический дефицит логики в его словах окончательно убедил меня в том, что он говорит неправду. Спустя пару лет Салимова поймали на взятке от наркоторговцев, его посадили на четыре с половиной года.

Нетрудно заметить, что методика расследовательской работы репортера очень похожа на элементарные следственные действия. Будь моя воля, я бы вообще ввел на журфаках курс «Основы оперативно‑розыскной деятельности» вместо какого‑нибудь «Введения в теорию журналистики». Но едва ли это когда‑нибудь случится. Поэтому, если у вас есть друзья или родственники из числа силовой интеллигенции, очень рекомендую обогатиться полезными знаниями.

Есть такое словосочетание: «неангажированный журналист». Громко произносится оно гораздо чаще, чем правильно понимается.

У глагола «ангажировать» есть множество значений, но применительно к журналисту самым точным, на мой взгляд, является определение, которое я вычитал в Викисловаре, – «склонить к услугам».

Склонить к услугам можно разными способами, и прямой подкуп – самый вульгарный и редкий из возможных вариантов. Людей, которым платят в конвертике за то, чтобы они писали, что скажут, не так уж и много – во всяком случае, в журналистской премьер‑лиге. Вместе с тем по‑настоящему неангажированных журналистов единицы. Большинство журналистов продажны, и сегодня они продажны как никогда. Вот только продаются они не за денежные купюры, а за более эфемерные вещи. И поверьте – выглядит это не менее отвратительно.

Люди вообще продаются не за деньги в чистом виде. Люди продаются за ценности. И для всех они разные. Для одних это денежные знаки, для других – почетная грамота, а для третьих – «общечеловеческое достояние». Ловушек ангажированности гораздо больше, чем вы думаете, совсем не вляпаться в них невозможно, но нужно хотя бы стараться все время быть начеку.

Журналиста очень легко купить за «передовые идеи», за «политические взгляды», за «святое дело», за «помощь униженным и оскорбленным». У журналиста, как правило, ярко выражен синдром сироты – ему очень хочется примкнуть к какой‑то большой и красивой силе, стать причастным к той или иной социальной группировке. Проклятие объективности страшно давит на голову журналиста, его все время хочется сбросить. Но надо понимать: как только вы сбрасываете это иго, вы подписываете договор о собственной купле‑продаже.

Принципиальность – красивое слово, но в журналистской работе она является лишь разновидностью ангажированности. Как только при подготовке репортажа вами начинают руководить какие бы то ни было иные принципы, кроме профессиональных, – все, вы разменяли возможность докопаться до истины на бисер для боевых свиней.

Вам будут аплодировать, и на первый раз даже искренне, но это будут аплодисменты за то, что ты стал «своим», – только и всего. Те, кто вас таким образом склонил к услугам, запишут вас в свой актив, и чем дольше вы в нем будете состоять, тем труднее из него будет вырваться. И чем дольше вы в нем будете состоять, тем меньше вас будут читать, потому что вы будете скучны и предсказуемы. Потому что это только в песне поется, что правда всегда одна. На самом деле это ложь всегда одна, а правда – она разная, непредсказуемая и всегда интересная.

И возможно, самое важное.

Главный навык репортера – это то, чему научить невозможно. Это скорее сфера духовной практики.

Репортер должен исходить из такой картины мира, в которой все взаимосвязано. Реальный репортер презирает случайность. Есть такая хорошая французская поговорка: «Случайность – божество дураков».

Символ веры репортера можно сформулировать так: мир – единый организм, и если где‑то что‑то произошло, значит, это не могло не произойти. Значит, это сначала как‑то зародилось, потом долго развивалось и наконец вышло на поверхность в виде события. Миллионы событий и фактов – это грибы, которые выросли лишь потому, что под землей уже давно образовалась огромная грибница. Гриб – это лишь качество, в которое перешло давно назревшее количество.

Если исходить из презумпции вселенской гармонии, если не верить в случайность, то вы всегда будете искать корень события, смысл произошедшего и всегда будете его находить, потому что он всегда есть. И этот смысл всегда интересен, и он будет держать репортаж как единое целое, не даст распадаться ему на сотни разных грибов.

Это мироощущение одним дается от рождения, другие приобретают его по жизни, но без него репортер никогда не станет репортером. Без него он везде будет видеть тупую случайность, хаотичный набор из бессмысленных фактов. С такой картинкой мира в репортеры лучше не соваться. Да и просто жить с такой картинкой мира не хочется.

Немного о репортаже вообще. Точнее – о репортаже нового поколения.

Мне кажется, сейчас в этом жанре происходят глубинные перемены. Еще недавно репортер – это был такой человек, который быстро бегает, быстро думает и быстро пишет. Репортаж был методом добывания информации: пришел, увидел, передал. Кто первый добежал до цели и успел попасть туда, куда другие не попали, тот и молодец. Автор – глаза, уши и нервы читателя. Больше ничего.

Сейчас репортер, да и вообще журналист, все меньше интересует аудиторию как добытчик информации. Новости перестают быть произведенным продуктом. Новости становятся явлением природы. Новости растут сами, как трава. Кто первый оказался на месте события с айфоном в руках – тот и репортер. А все больше СМИ – это вообще не коллектив журналистов, а три‑четыре‑пять контент‑продюсеров, которые рыскают по Интернету, мониторят соцсети и собирают новости, как грибы. Конечно, добыть реальный эксклюзив – это еще пока требует профессиональных усилий журналиста, но сфера регулярных новостей уже безвозвратно нашей профессией утрачена (и слава богу).

Значит ли это, что профессия репортера загибается? Нет, не значит. Наоборот – статус репортера растет, а хорошие репортажи востребованы как никогда.

Много информации – это, конечно, хорошо, но у любого избытка есть побочный эффект. И главная болезнь наступившего информационного века – дезориентация. Люди все больше знают и все меньше понимают. Люди готовы платить уже не тому, кто генерирует информацию, а тому, кто ее должным образом фильтрует. У людей информационная подагра – утрата ясности, сначала в большом, а потом и в малом. И в этой ситуации именно ЯСНОСТЬ, а вовсе не информация становится главным журналистским продуктом. Средство Массовой Ясности – я бы так выразил формулу успеха востребованного сегодня журналистского продукта. Мне мешает это сделать только то, что в итоге получается очень смешная аббревиатура (можете предложить другую).

Одна из ключевых функций СМЯ – это социальная навигация. Для той или иной социальной группы СМЯ становится ориентиром, точкой доверия. Пусть в этом СМЯ не будет всего, что можно было узнать, но там обязательно должно быть все, что нужно понимать и чувствовать. Именно в этом, кстати, успех журнала «Русский репортер», в котором я имею удовольствие работать.

А журналист нового типа – не столько добытчик информации, сколько ее преобразователь. Это вовсе не значит, что надо просто сидеть за компом и заниматься исключительно мыслительной деятельностью. Хотя жанр публицистической колонки сегодня тоже переживает ренессанс – в силу тех же самых причин. И конечно, репортер, как и раньше, должен бегать, смотреть, слушать и щупать. Но при этом понимать: какую бы эксклюзивную информацию ты ни надыбал – этого уже недостаточно для успеха. Ты должен дать читателю не только дозу новой информации, но и сильный заряд ясности. Теперь катарсис журналистского текста – не просто изложенная в нем шокирующая новость. Чтобы сотворить сенсацию в новом, информационном веке, надо суметь преобразовать разрозненную информацию в сущностное знание о том, что произошло. Во всяком случае, репортеру.

Это намного труднее, но и намного интереснее. По‑моему, мы родились в нужное время и в нужном месте.

 

15. 2011 год, декабрь

 

Электростальская крепость

О чем говорит любимый город спустя двадцать лет после Советского Союза

 

Население подмосковной Электростали – это одна тысячная России. Качество местного населения и среды обитания вполне позволяет утверждать, что это та самая часть, по которой можно судить о целом. Промышленный город, не большой, но и не маленький, не богатый, но и не бедный, оплот умного пролетариата и технической интеллигенции. Ровно двадцать лет назад выпускник школы № 5 Дмитрий Соколов‑Митрич уехал отсюда в Москву, чтобы стать заместителем главного редактора журнала «Русский репортер». Специально для журнала «Эксперт» он решил вернуться в родной город, чтобы понять, что же изменилось в нем за два десятилетия.

Своя сторона

В городе Электросталь есть та сторона и эта. Все их так и называют: Та сторона и Эта сторона. Речь идет не об ориентировании, а скорее о географии. Тот, кто живет на Той стороне, никогда не назовет ее Этой, даже если в данный момент на ней находится. Он так и скажет: «Я сейчас живу на Той стороне, а раньше жил на Этой». – И махнет рукой через железную дорогу, вдоль которой через весь город тянется Великая Промзона. Собственно, она и делит Электросталь на Тот и Этот, придавая местной городской физике изрядную долю метафизики.

– Я не понял! А куда делся магазин «Удобрения»?! – мы с одноклассниками патрулируем Эту сторону спустя полжизни после выпускного бала. Те изменения на местности, к которым они давно привыкли, я открываю для себя только сейчас. Это их веселит и умиляет. Если бы не наши лица, можно было подумать, что внуки привезли дедушку посмотреть родной город, в котором он не был с довоенных лет.

– Нуты вспомнил, Димон! Его, кажется, еще во время перестройки закрыли. Кому теперь в городе нужны удобрения?

– А куда дели кафе «Сказка»?! Мы же там мороженое ели в железных мисочках – помнишь? «Южная ночь» – двадцать три копейки, кофе гляссе – девятнадцать.

– Ara. A теперь тут кафе «Аркадия», сам видишь. У них на двери написано, что там бесплатный вай‑фай, только ты не верь – он уже полгода на работает.

– Слушай, а что случилось с «Рубином»? Откуда здесь все эти магазины?! Тут же цех был по производству лимонада! Я там целый месяц после десятого класса работал, бутылки на конвейер ставил!

Мы выходим из машины и беспрепятственно пересекаем линию бывшей проходной. Вместо производственных линий и складов здесь теперь какие‑то магазины и офисы, здания облеплены витринами, как оспой. Кадык шалит, на глаза наворачиваются слезы.

– А я, кстати, и сам не заметил, как его закрыли, – удивляется один из одноклассников. – Я в этом районе теперь редко бываю.

Город наш всегда жил строгой микрорайонной жизнью. Северный (он же Шанхай), Южный (Четверка), Западный (Семь ветров), Восточный (Клюшки) и Центр. Заселение шло от тех или иных крупных предприятий, поэтому профессиональное сознание очень даже определяло местное бытие. У каждого микрорайона был свой характер, одни территории дружили, другие враждовали. Например, подросток из Семи ветров, оказавшись поздно вечером на Четверке, сильно рисковал здоровьем, а в Клюшки мог приходить как к себе домой. Наша семья сначала жила в Центре, потом в Шанхае, затем на Семи ветрах. Каждый раз приходилось мучительно самовживляться в новую среду. В будущем этот опыт сильно помог в жизни.

К каждому микрорайону прилагались искусственный пруд с зоной отдыха и обширная зеленая зона. Вообще, городская инфраструктура в Электростали конца семидесятых годов достигла своего расцвета и была близка к идеальной. На полторы сотни тысяч населения три многопрофильных спортивных комплекса, ледовый дворец «Кристалл» с одноименной хоккейной командой, два бассейна, шесть домов культуры, две музыкальные школы, Дворец пионеров, филиал Института стали и сплавов, техникум, множество ПТУ, художественное и музыкальное училища, два больничных городка, три железнодорожные станции и один вечный огонь. Не было только театра, трамваев, церкви и птичьего рынка. Но все это было в соседнем Ногинске, куда с интервалом в пятнадцать минут ходил автобусный маршрут под номером 20.

Электросталь – город молодой по возрасту (одноименный завод – ровесник революции), но в сущности это типичный город с замковой психологией. Только вместо рыцарских крепостей тут три завода. Самая мощная крепость – это Машиностроительный завод, который производит ядерное топливо и входит в структуры Росатома. Крепость поменьше – металлургический завод «Электросталь», выплавляющий более двух тысяч уникальных марок стали для космоса, авиации, спорта. Самая уязвимая цитадель – Электростальский завод тяжелого машиностроения (ЭЗТМ), но и его вполне хватило бы для полного счастья целому моногороду.

В экономике все эти промышленные крепости друг с другом не конкурировали, а вот по части социальной ответственности всегда старались друг друга переплюнуть. Жилой фонд и объекты соцкультбыта почти без остатка состояли на балансе того или иного промышленного рыцаря, и предприятия с азартом мерялись очередями на квартиры (у кого короче), стадионами (у кого длиннее), домами культуры (у кого красивее) и даже туристическими поездками для своих работников (у кого дороже).

Все три предприятия вместе с прилагающимися к ним НИИ не без приключений все же пережили девяностые и теперь пашут не хуже, чем в советские время. Вот только связь между их благополучием и качеством городской среды уже не столь прочная. Скорее наоборот. Теперь если городской объект еще принадлежит индустриальному феодалу, это значит, что он неуклонно деградирует. ЭЗТМ‑овский стадион «Авангард», например, почти в руинах. А ледовый дворец спорта «Кристалл» долгое время находился в заложниках у Машзавода и умудрился остаться таким же, как во времена моего детства. Только в этом году муниципалитету удалось его выкупить, причем проценты по взятому для этой цели кредиту оказались ниже, чем цена аренды, которую город платил заводу долгие годы. Мэр Электростали Андрей Суханов утверждает, что теперь город сможет вкладываться во дворец спорта и через несколько лет жители его не узнают.

Чтобы окончательно распробовать на вкус родной город, заезжаю в свой двор. Эта сторона, Шанхай, улица Первомайская. «Кленовый лист» – именно под таким названием наш двор проходил в документах отдела по работе с молодежью тогдашнего горисполкома.

Свой двор

Первое впечатление от возвращения в мир детства легко выражается глубокомысленным «нда…» с последующим глубоким вздохом. Асфальт изломан, как после землетрясения. Зеленые газоны перемешаны колесами припаркованных автомобилей в жирную грязь. Только что прошел дождь, и вылезти из машины без резиновых сапог мы с одноклассниками не в состоянии: в моем дворе теперь просто не по чему ходить: луж больше, чем поверхности земли.

– Может, здесь и раньше так было, просто мы не замечали? – спрашиваю друзей. – Ведь в детстве и небо кажется ярче, и земля чище.

– Да нет, Димон. Шанхай в последнее время действительно сильно деградировал. Смотри, если бы не деревья, это вообще уже не двор, а пустырь.

Да я и сам вижу. Вон там мужики в домино играли, вон там стоял теннисный стол, рядом были качели и песочница, а в дальнем конце двора располагалась сцена со скамейками для публики. Не помню, правда, чтобы кто‑то там выступал, но пространство эта сцена все‑таки облагораживала. А вот здесь, в самом центре двора, была баскетбольная площадка. Теперь она безнадежно заставлена машинами. Похоже, здесь уже выросло целое поколение, которое и не знает, что раньше местный ЖЭК каждую зиму заливал на баскетбольной площадке каток. Из всех удобств тут теперь только детская горка нового поколения – она большая и очень красивая, но смотрится инородно, как летающая тарелка, которая приземлилась в лужу и вот‑вот улетит. Всем своим видом этот элемент благоустройства гласит, что ему до этого двора нет никакого дела, он всего лишь административный факт, свидетельствующий о реализации региональной «Целевой программы по установке во дворах детских игровых и спортивных комплексов».

Объезжаем соседние дворы, видим то же самое. Полное отсутствие какой бы то ни было организации и логики в обустройстве общественного пространства, слабо компенсируемое результатами щедрого, но точечного финансирования. В детстве я не был большим специалистом по финансам и управлению, но, судя по моим воспоминаниям, тогда все было в точности наоборот. Едва ли стоимость всего нашего дворового оборудования превышала цену этой марсианской горки. Но такая скромность с лихвой компенсировалась организационными усилиями жэков и структур по работе с молодежью, помноженными на обывательский энтузиазм. «Кленовый лист» – это ведь была еще и дворовая хоккейная команда, одна из многих в городе. На несколько таких команд полагался один опорный пункт по работе с молодежью – детская комната. Там был профессиональный хоккейный инвентарь, а главное – штатный сотрудник, который постоянно мутил дворовую жизнь. С помощью обычных подъездных объявлений работники детских комнат сколачивали возрастные команды, проводили отборочные игры. Для кого‑то это было началом большого спортивного пути, для кого‑то – просто нескучным детством. В любом случае, результат достигался копеечными усилиями. Возможно, просто потому, что тогда еще никто не знал, что развитие территорий – прямое следствие бюрократической процедуры под названием «освоение средств».

Чем больше мы колесим по Той стороне и Этой, тем очевиднее один факт. Все, в чем сегодняшняя Электросталь проигрывает Электростали советской, так или иначе касается общественного пространства и сферы коллективного пользования. И наоборот, в точках приложения частных усилий единоличного сознания – огромный прогресс.

Вечером за рюмкой французского чая мы с одноклассниками осмысливаем увиденное, а заодно – отмечаем новоселье одного из них.

– Вот смотри, – втолковывает мне новосел. – Я теперь живу в хорошей трехкомнатной квартире в новом кирпичном доме со шлагбаумом. Я езжу на «BMW», y нас с женой двое детей, все обуты, одеты. Раз в году мы отдыхаем за границей и почти каждый выходной – на даче. Все, что я могу сделать сам, я сделал на четыре с плюсом. Но вот я выезжаю за свой шлагбаум, а там огромная лужа. Вот я еду в поликлинику, а там мне говорят, что теперь здесь только педиатр, а к узким специалистам надо ехать в центральную, а там очередь занимают с пяти утра, иначе не попадешь. И так во всем. А у моего отца в том же возрасте были панельная двушка и «Жигули» первой модели. Но зато он без всякой очереди устраивал меня в детский сад, я бесплатно занимался на станции юных техников, которой больше нет, а в поликлинике мы никогда не проводили больше получаса. Вот и думай, кто из нас богаче – он тогда или я сейчас.

Свой бизнес

– Свобода! Свобода! Поздравляем всех – свобода! – слышим мы на первом этаже торгового центра «Плаза».

– С Новым годом! С Новым годом! Поздравляем всех – с Новым годом! – проясняется звук, когда мы поднимаемся на третий.

ТЦ «Плаза» – мой главный шок. Огромное и бестолковое здание придавило собой часть городского парка, разрушило всю композицию главной городской площади и даже подвинуло в сторону памятник Ленину. Там, где мы с ребятами когда‑то катались на сталкивающихся машинах, теперь ряженые пираты и Джек Воробей танцуют с детьми по случаю открытия торгового центра. Я ничего не имею против торговых центров, мне даже понравился на въезде в город огромный ТЦ «Эльград» вместе с ночным клубом «Барак Обама» (точнее так: «Бар Окабама»), но воцарение вот этого монстра в самом сердце города – для меня это психологический рубеж. «Плаза» меня добила окончательно. Я больше не хочу мириться с тем, что вместо магазина «Мечта» на проспекте Ленина ресторан «Пекин», что ДК Горького стоит в руинах, а вместо ДК «Строитель» строится несоразмерно огромная церковь. Я больше не готов списывать все это на субъективный протест моего детства. Ну действительно, почему бывший кинотеатр «Россия» на Той стороне уже совсем не кинотеатр? Зачем его облепили, как полипы, какие‑то безвкусные торговые достройки? А почему «Гастроном» на углу Ленина и Советской, самый главный магазин города, нельзя было оставить «Гастрономом»? Зачем теперь вместо одного большого и красивого заведения здесь три убогих магазинчика и одна церковная лавка? Почему какая‑нибудь кондитерская в немецком Заальцведеле вот уже триста лет кондитерская – и при феодалах, и при Бисмарке, и при ГДР, и при ФРГ? А для России двадцать лет – это срок, после которого даже исторический центр родного города узнать невозможно?

Зачем все эти «Версали», «Куражи», «Натали» и «Императоры»? Люди все равно продолжают ориентироваться по старым, уже давно не существующим названиям: садишься у «Репки», пересаживаешься у «Гастронома», доезжаешь до «Рубина». Я, конечно, понимаю, что каждый конкретный предприниматель, который покупает квартиру на первом этаже, прорубает в нее вход со стороны улицы, выкрашивает свой кусочек дома в фиолетовый цвет и вешает вывеску «Парикмахерская. Стоматология», – он хочет, как лучше. Но только в результате город выглядит так, будто сверху на него высыпали мешок разноцветного дерьма, которое теперь уже прилипло намертво. А в целом возникает ощущение, что за двадцать лет мы построили империю ларечников. И не важно, что у одних ларечников салон красоты «Шарман» в два окна, а у других – торговый центр гаражного типа на главной площади. Важно, что в совокупности единоличные усилия ларечников убивают общее жизненное пространство. Каждый по отдельности стал богаче. Но все вместе – беднее.

Фантасмагорическая иллюстрация этого процесса – соседняя с Электросталью деревня Колонтаево, родина моего отца. Здесь на берегу живописного пруда всегда стоял одноименный дом отдыха, принадлежащий Машзаводу. Приезжаю проведать родные места и прихожу в ужас: пруда нет! Вместо него – огромная и страшная яма, огороженная зеленой сеткой‑рабицей, чтобы не пугать отдыхающих. Администратор рассказывает краткую историю катастрофы: за последние двадцать лет все окрестные поля застроили коттеджами, местные жители набурили себе скважин, уровень грунтовых вод понизился, и река Добренька, которая образовывала пруд, обиделась, нашла себе какое‑то подводное русло и исчезла.

Куда ушла и где она снова выйдет на поверхность, никто не знает, исследования проводить некому. Жители тоже в ужасе: ведь люди заплатили огромные деньги, чтобы жить возле воды, а оказались на берегу зловонной ямы.

Своя власть

На площади перед администрацией города разглядываю Доску почета, на которой когда‑то висела фотография моей мамы. Фотографии на ней расположены в два ряда. Верхний занимают Герои России и Советского Союза. Нижний – генеральные директора местных предприятий, немного разбавленные ветеранами труда. Если убрать отсюда героев, для которых в городе раньше была специальная аллея, а добавить немного работников культуры и развесить всех вперемежку, без сословных различий, то получится примерно то же самое, что было двадцать лет назад.

Разговоры в коридорах и кабинетах власти убеждают меня в том, что изрядная доля моих претензий по части коммуналки – не к администрации, а к эпохе. Точнее, к тому выражению, которое она получила в сложившейся системе межбюджетных отношений и бюрократического устройства страны. Будь я главой города, я бы тоже установил внизу электронный турникет с живым охранником. Просто нет уже никаких сил объяснять каждому гражданину, почему, например, обустройство дворов – это дело не местной власти, а областной. А тот факт, что асфальт приходится класть в осенние лужи, – не идиотизм, а насущная необходимость, вытекающая из логики процесса.

– Асфальтирование дворов проводится в рамках целевой областной программы, – говорит глава администрации Андрей Суханов. – К большому сожалению, решение по выделению средств принято только в конце августа текущего года. Размещение заказа проводится путем проведения электронных торгов, на результаты которых мы влиять не можем.

С учетом времени, необходимого на эту процедуру, работы начаты только в октябре. Технический надзор осуществляем тоже не мы, а Мособлкоммуналстрой. Если же отложить все это на следующий финансовый год, то не факт, что мы снова эти деньги получим.

Главное отличие нынешней администрации от прежнего горисполкома в том, что сфера ответственности у нее все шире, а сфера возможностей все уже. Простейшие местные проблемы приходится решать не собственными силами, а окольными бюрократическими путями. Главный фактор стабильности бюджета – хорошие отношения с губернатором. Впрочем, для людей, находящихся в таком положении, электростальские чиновники выглядят очень даже достойно. За все годы моего отсутствия в городе не было заметных коррупционных скандалов, и репутация у всех трех местных глав, побывавших за это время у власти, по российским меркам, безупречна. В городе практически нет оппозиции – не потому, что ее задавили, а потому, что просто не появилась. И это не случайность, а закономерность: при местном политическом раскладе оппозиция особо и не нужна. Электростальский политический строй ближе всего к Венецианской Республике с той лишь разницей, что вместо Совета дожей здесь всегда было сообщество директоров крупных предприятий. В таком политическом ландшафте никто просто не мог узурпировать власть: каким бы сильным ни был председатель горисполкома, он никогда не мог победить сразу трех мастодонтов, а те, в свою очередь, органично уравновешивали друг друга. В результате в Электростали сложилось что‑то вроде промышленной демократии, которая жива до сих пор.

– Всех более или менее значимых в городе людей Андрей Александрович знает по имени‑отчеству, помнит, как зовут его ближайших родственников и какие у них проблемы, – дает характеристику нынешнему главе города местный художник и бард Юрий Богачев. – И сколько я себя помню, этим отличались все наши мэры еще с советских времен. Здесь никогда никого не ломали об колено, всегда было принято договариваться. Потому что город маленький, а значимых предприятий много: у каждого человека обязательно найдется какой‑нибудь родственник или друг, который занимает серьезное положение.

Политическое кредо местного населения – просвещенная лояльность. Здесь всегда считалось, что политический галдеж – удел маргиналов, а человек добропорядочный должен реализовывать себя на ниве промышленного созидания. Это, конечно, не значит, что электростальцы равнодушны к политике, но свои гражданские амбиции они, как правило, реализуют не на местном поле, а в сфере эфемерных идеологических боев. Так, например, на последних выборах в Госдуму здесь с треском прокатили «Единую Россию»: она набрала примерно столько же, сколько коммунисты.

– Да и не за что особо ругать‑то их, если честно, – вправляют мне мозги мои одноклассники. – Ты вот сравниваешь город с тем, каким он был двадцать лет назад, а мы помним, каким он был десять лет назад, и поверь, это небо и земля.

Мои одноклассники правы. Последние пять лет Электросталь действительно худо‑бедно развивается. Решена одна из самых проклятых проблем города – водоснабжение. Сколько себя помню, из наших кранов всегда текла жидкость чайного цвета, да и ту полностью отключали на ночь. При Суханове наконец‑то построили водоочистные сооружения и вода стала похожа на воду. Что еще? Открыт после затяжного ремонта бассейн «Металлург». Началось строительство всесезонного футбольного поля. Машзавод перестал кормить город хлором, и вообще экология значительно улучшилась – власти очень осторожно, но все‑таки настаивают на том, чтобы предприятия вкладывались в очистные сооружения. Заработали три современных кинотеатра, а главная улица города – проспект Ленина – превратилась в одну большую клумбу. Городской Выставочный зал после ремонта увеличил свои экспозиционные площади в два раза, расходная часть бюджета доросла до двух с половиной миллиардов рублей, а население, судя по предварительным данным последней переписи, выросло с прежних ста сорока шести до ста пятидесяти четырех тысяч человек. И даже дикой уплотнительной застройке всего и вся есть не вполне уважительная, но все‑таки реальная причина.

– Электросталь всегда был городом областного подчинения. Это хорошо, потому что проще решать многие вопросы наверху, но это плохо, потому что город зажат между Ногинским и Павлово‑Посадским районами и его извечной проблемой всегда была нехватка земли, – рассказывает скромный чиновник администрации, пожелавший остаться неизвестным. – Сейчас эта проблема обострилась: инвесторы идут к нам очень охотно, потому что здесь развитая инфраструктура, небедные люди, высококвалифицированные кадры, рядом Москва. В прошлом году мы открыли у себя технопарк «Элдом», который уже заслужил титул «малого Сколково». В этом – появился индустриальный парк «Электростальский». Но разместить все проекты, которые инвесторы готовы у нас развивать, просто физически негде. Приходится использовать каждый клочок земли, иногда даже в ущерб внешнему виду города, и постоянно воевать с соседями за расширение границ муниципалитета.

Своя игра

Когда я был подростком, в Электростали была такая дворовая игра – баночки. Баночки – это железные пробки из‑под пива и безалкогольных напитков, главное – чтобы на них было что‑нибудь нарисовано. Каждая баночка имела свою ценность и представляла собой не только игровой снаряд, но и что‑то вроде денежной единицы. Особенно ценились пробки от импортного пива: например, за одного «Золотого фазана» на кон ставили два «Окасима» или четыре «Кристалла». Все уважающие себя пацаны в городе ходили с такой специальной мошной для баночек и при случае выигрывали, отыгрывали или обменивали свое богатство. Правила этой игры объяснять долго, скажу только, что в ней гармонично сочетались элементы шальной удачи и трезвого расчета. И вообще – игра в баночки была этаким прообразом будущих экономических отношений, в которые нам всем потом пришлось вступить. Неудивительно, что наиболее продвинутые игроки и в жизни преуспели – хотя, конечно, есть и исключения.

Но у игры в баночки есть один недостаток. В нее нельзя играть командой. Это занятие для индвидуалистов. Наверное, такой стиль экономической игры оказался востребован на определенном историческом этапе и нам с пацанами просто повезло. Но современный Электросталь окончательно убедил меня, что люди созрели для того, чтобы играть в другие игры. Главный советский тезис – общественное выше личного! – перевернутый вверх ногами на целых двадцать лет – личное выше общественного! – исчерпал себя. Люди снова хотят чего‑то общего – ради производства новых ценностей, которые не создаются в одиночку. На улицах Электростали даже советские лозунги снова появились – люди сами пишут на стенах домов то, что когда‑то отливали в металле и вышивали на кумаче. Вот, например, пожалуйста: «Трезвость – норма жизни!» Пульверизатором на заборе.

А про баночки я у нынешних подростков спрашивал – они вообще не в курсе. Я рассказал им правила игры, они только посмеялись: «Фигня какая‑то!»

Ну и вместо энергичного финала – последнее соображение.

Если, прочитав эту книгу, вы решили, что никогда‑никогда, ни в коем случае, ни за что на свете не хотите быть репортером – я вам страшно завидую.

У меня такой возможности уже не будет.

 

 

Вверх