Главная страница сайта dedovkgu.narod.ru

 

Страница специальности «Журналистика»

 

 

Виталий Третьяков

 

КАК СТАТЬ ЗНАМЕНИТЫМ ЖУРНАЛИСТОМ

Курс лекций по теории и практике современной русской журналистики

 

 

Источник: Третьяков Виталий Товиевич. Как стать знаменитым журналистом / Предисл. С. А. Маркова. — М.: Ладомир, 2004.

 

 

Электронное оглавление

 

Виталий Третьяков. ПРЕДИСЛОВИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

Сергей Марков. МЕДИАКРАТИЯ: СМИ КАК ЭФФЕКТИВНОЕ ОРУДИЕ ВЛАСТИ В ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ

О Виталии Третьякове и его учебнике

О медиакратии

Информационное общество

Манипулятивная демократия и информационно-политические партии

Спор с Третьяковым о PR

Мир становится всё более управляемым

Вопросы гражданину Третьякову

Для не журналистов: как пользоваться СМИ, или Основы публичного выступления

Медийное позиционирование

Правила построения статьи/выступления

 

КАК СТАТЬ ЗНАМЕНИТЫМ ЖУРНАЛИСТОМ

Введение. КАК И ПОЧЕМУ ПОЯВИЛАСЬ ЭТА КНИГА, МЕСТАМИ НАПОМИНАЮЩАЯ УЧЕБНИК

Раздел 1. БОЛЬШЕ ТЕОРИИ

Лекция 1. О целях данного курса

Лекция 2. Общий обзор курса, или Два парадокса журналистики

Лекция 3. Что это за профессия — журналист

Лекция 4. Общая теория современной журналистики. Главные и дополнительные функции журналистики

Информационная функция

Функция интеграции общества

Функция vox populi (воздействия на власть)

Функция управления (политическая)

Функция социализации

Развлекательная функция

Историографическая функция

Лекция 5. Свобода слова и смежные свободы

Тезисы о свободе печати

Лекция 6. Краткий очерк наиновейшей истории современной русской журналистики

ОЖИДАНИЕ ПЕРЕМЕН: последние годы перед смертью Брежнева и 1984 год — начало 1985-го (правление Черненко)

НЕПОНЯТНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ: ПРАВЛЕНИЕ АНДРОПОВА (КОНЕЦ 1982 ГОДА — НАЧАЛО 1984-ГО) И ПЕРВЫЕ ДВА ГОДА ПРАВЛЕНИЯ ГОРБАЧЕВА (1985-1986 годы)

ГЛАСНОСТЬ: 1987-1990 ГОДЫ (до ПРИНЯТИЯ ЗАКОНА СССР о ПЕЧАТИ И ПОЧТИ СРАЗУ ЖЕ АНАЛОГИЧНОГО ЗАКОНА РСФСР)

ПАДЕНИЕ ЦЕНЗУРЫ - СВОБОДА СЛОВА: для ТЕХ, КТО ЕЮ ХОТЕЛ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ. 1990-й — 19 АВГУСТА 1991 ГОДА

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВЫБОР-1: 19-21 АВГУСТА 1991 ГОДА, ГКЧП

СВОБОДА СЛОВА ДЛЯ ВСЕХ: 22 АВГУСТА 1991 ГОДА - СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВЫБОР-2: СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА

СВОБОДА ПЕЧАТИ ДЛЯ ВСЕХ, У КОГО ЕСТЬ ДЕНЬГИ: 1993-й - ЛЕТО 1996 ГОДА

СВОБОДА СЛОВА В РУКАХ ОЛИГОПОЛИЙ: ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЙНЫ 1997-2000 годов

СВОБОДА СЛОВА ПРИ ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОМИНИРОВАНИИ В СМИ: с ВЕСНЫ 2000 ГОДА И ПО СЕЙ ДЕНЬ

Лекция 7. Современная русская журналистика как конкурентная система

Использование административного ресурса

Фальсификация показателей тиража

Переманивание сотрудников на основе неадекватного (иногда многократного) завышения уровня оплаты

Рекламирование одних СМИ другими СМИ по демпинговым расценкам на основе внутрикорпоративных возможностей

Размещение под видом журналистских материалов рекламных по сути текстов за оплату наличными деньгами, не проходящими через бухгалтерию

Проникновение к официальным (то есть в принципе общедоступным) источникам информации на основе эксклюзивности

Трудно определяемый плагиат — приписывание себе добытой другими СМИ

Использование преимуществ времени выхода издания

Лекция 8. Правда, ложь, обман и умолчание в журналистике

Лекция 9. Журналистика и реальное знание

Предметы, которые нужно преподавать на факультетах журналистики

Академические курсы

Специальные курсы

обязательные

факультативные (4-5 на выбор)

Курсы специализации

Лекция 10. Журналистика как религия и как фольклор

Лекция 11. СМИ как карнавал. Круг обмана и четвертая власть

Рис. 1. I -> журналистика, П -> СМИ

Рис. 2. II -> СМИ, III -> масскульт

Рис. 3. I, II, III, IV, V

Лекция 12. Телевидение: от тотальности к тоталитарности

Лекция 13. Журналистика в системе демократии, или Журналист как объект и как субъект политики

Лекция 14. Соотношение личных, профессиональных, корпоративных интересов журналиста и национальных интересов

Раздел 2. БОЛЬШЕ ПРАКТИКИ

Лекция 15. Журналистские жанры: общие положения

Информация

Репортаж

Корреспонденция

Комментарий

Очерк

Реплика

Передовая (редакционная) статья

Рецензия

Памфлет

Фельетон

Обзор

Беседа

• иллюстрация к подшапочному материалу

• карикатура

• первая обложка журнала

• главный фоторепортаж

«Шапка» номера

Заголовок и подзаголовок (иногда еще и надзаголовок)

ЛИД (ВРЕЗ)

ВЫНОС из статьи

«Цитаты» и «цитатники»

Текстовка к фотографии

Досье

Письма читателей и ответы на них

Лекция 16. Сюжетные узлы в журналистских текстах

НОВИЗНА СОБЫТИЯ

Лекция 17. Феномен времени в журналистике

Темпоритм

Прогноз — король аналитической журналистики

Лекция 18. Информация простая и сложная

Информация

Собственно информация

Первичный объективный комментарий

Вторичный объективный комментарий

Лекция 19. Репортаж: убей в себе писателя

Лекция 20. Интервью: небольшая пьеса для очень большой аудитории

Лекция 21. Статья: если есть, что сказать

Авторская статья

Проблемная статья

Комментарий

Комментарий специалиста. Комментарий эксперта

Статья — свободный жанр

План аналитической статьи

Иллюстрации

АНАЛИТИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ

Виталий Третьяков. ДИАГНОЗ: УПРАВЛЯЕМАЯ ДЕМОКРАТИЯ И ОБЪЯСНЕНИЕ ДИАГНОЗА ВСЕМ ТЕМ, КТО БЪЕТСЯ В ИСТЕРИКЕ

ПУБЛИЦИСТИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ

Александр Проханов. БАБОЧКА-ТРАУРНИЦА ПРЕЗИДЕНТА ПУТИНА

Валерия Новодворская СТРАНА, КОТОРАЯ ТАНЦУЕТ ОТ СТЕНКИ

Лекция 22. Игра — новый жанр журналистики для масс

Тезисы об игре как журналистском жанре

Ведущий (модератор) — главный герой игры

Лекция 23. Свой стиль в журналистике

Заголовок и подзаголовок

Начало (первые фразы) текста

Финал (завершение) материала

Основной текст

Литературно-художественные приемы

Провокативные формы

Раздел 3. ЗЛО

Лекция 24, которой лучше бы не было. PR — агитация, пропаганда и реклама в одной упаковке. Тип упаковки: журналистика

Раздел 4. ЖУРНАЛИСТЫ КАК ЛЮДИ (ТИПЫ И СТРАСТИ)

Лекция 25. Типы журналистов. Журналистские специальности

Журналист как политик

Журналист как писатель

Сочинитель

Актер, лицедей

Провокатор

Ученый

Следователь, адвокат

Судья, арбитр

Рассказчик

Интерпретатор (комментатор, эксперт)

Ведущий

Лекция 26, заключительная. Как хорошо быть журналистом: от анонимности к славе и влиянию

Раздел 5. МАСТЕР-КЛАСС

Как проводить практические занятия по журналистике

Три директивных правила

Правило 1. Право на творческий маневр

Правило 2. Опоздал — значит, не успел

Правило 3. Оценки — как в редакции

План занятий

Раздел 6. ФИЗИОЛОГИЯ ЖУРНАЛИСТИКИ

Статьи разных лет, иллюстрирующие сухую теорию данного курса лекций

ВЕЛИКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

НЕЗАВИСИМОСТЬ - НАШ ПУТЬ В ЖУРНАЛИСТИКЕ

МЫ ДОЛЖНЫ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ

ОБРАЩЕНИЕ К СВОБОДНЫМ ЖУРНАЛИСТАМ МИРА

«ГРАБЬ НАГРАБЛЕННОЕ!»

ГРЯЗНОЕ ДЕЛО - НЕХИТРОЕ

УБИЙСТВО ВЛАДИСЛАВА ЛИСТЬЕВА ТЕПЕРЬ В РОССИИ ВОЗМОЖНО ВСЁ

СЛУЧАЙ Г-НА МИНКИНА

О «ДЕМОКРАТИЧЕСКОМ» ЛОЗУНГЕ ПОРАЖЕНИЯ СОБСТВЕННОЙ АРМИИ И СОБСТВЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА (1)

О «ДЕМОКРАТИЧЕСКОМ ПОРАЖЕНЧЕСТВЕ» (9)

«ИТОГИ» ПЯТИ ЛЕТ В «ЗЕРКАЛЕ» «ВРЕМЕНИ»

СВОБОДА ПЕЧАТИ СВЯЩЕННА

О ДЕЛЕ БАБИЦКОГО

Ответственность российских властей

Ответственность «Свободы»

Ответственность профессиональной корпорации

Ближайшее будущее

ДВА ГЛАВНЫХ

Егор Яковлев

Артем Боровик

ВИШНЕВЫЙ САД «НЕЗАВИСИМОЙ»

БОРЬБА С НАРКОМАНИЕЙ

КТО ЗОВЕТ ЦЕНЗУРУ?

Раздел 7. «ДЕЛО НТВ», ИЛИ БОЛЬШАЯ МЕДИЙНАЯ ВОЙНА

Холдинг «Медиа-Мост»: хроника событий апрель 2000 г. - апрель 2001 г.

Статьи из «Досье Третьякова»

ВСЯ ПРАВДА О ПУТИНЕ

ПОЧЕМУ «МЕДИА-МОСТ»?

Удар по олигополии Гусинского

Чем всё кончится?

Синхронность

Вопросы напоследок

«ПУТИН - СЛАБЫЙ ПРЕЗИДЕНТ»

«ДЕЛО ГУСИНСКОГО» ПРОТИВ «ДЕЛА ПУТИНА»

Краткая история (борьбы)

Горячая стадия (май—июнь)

Посадить олигарха

«Встать, суд идет!»

УРОКИ ВОССТАНИЯ. Как и почему «дело Путина» затмило «дело Гусинского»

О ПУТИНЕ, БЕРЕЗОВСКОМ И СВОБОДЕ СЛОВА. ТЕЗИСЫ НА ЗЛОБУ ДНЯ

ЗАЩИТА ОТ ПУТИНА (1). Когда настанет конец свободе слова в России?

Предыстория

«Неприятная неожиданность»

ЗАЩИТА ОТ ПУТИНА (2). История Первой и Второй медийных войн Кремля

Путин как президент

Первая медийная война Кремля

Вторая медийная война

ЗАЩИТА ОТ П... (3)

Всё ли, что хорошо для Путина, хорошо для России?

Атака (защита) Березовского

РЕЖИМ ПУТИНА И РОССИЯ (1) АНТИЕЛЬЦИНИЗМ КАК ДОГМА И КАК ТВОРЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ

МЫ В СЕРЕДИНЕ, А НЕ В КОНЦЕ ПРОЦЕССА

СУДЬБА НТВ [1] И ЕЕ ВЗАИМОСВЯЗЬ с СУДЬБОЙ СВОБОДЫ СМИ в России

СУДЬБА НТВ (2) Императив для власти и свобода слова для всех

Журналисты-политики

ЧТО ЕСТЬ ЦЕНЗУРА?

Казус или судьба НТВ (конкретно)

БОЛЬШАЯ СТАТЬЯ О ПУТИНЕ И О РОССИИ

Комплексы прокуратуры против фанаберии НТВ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАРАНОЙЯ

ЗАЩИТА НТВ

САМОУБИЙСТВО НТВ. Лучше бы они этого не показывали

Раздел 8. МАКСИМЫ ЖУРНАЛИСТИКИ

Золотые максимы

Афористика

Журналистика и жизнь

Парадоксы

Журналист — это...

Функции журналистики

Журналистика и общество

Журналистика и политика

Журналистика и власть

Телевидение

Мораль и пресса

Правда, ложь и прочее

Свобода слова и другие свободы

Цензура

Журналистика и время Будущее

Жанры

Шесть правил интервьюера

Ремесло

Главный редактор

Об авторе

 

 

Виталий Третьяков. ПРЕДИСЛОВИЕ К ПРЕДИСЛОВИЮ

 

Когда книга открывается вступительной статьей, или предисловием, автор которого хвалит автора книги, это нормально.

Когда автор предисловия, хваля автора книги, еще и спорит с ним, это тоже нормально, а, кроме того, — свидетельствует о том, что автор предисловия внимательно прочел рукопись. Последнее уже выпадает из нормы.

Сергей Марков, к которому, учитывая его квалификацию и интерес к проблемам средств массовой информации (СМИ), я обратился с просьбой написать предисловие к моей книге, поступил абсолютно нетривиально — написал Предисловие с большой буквы, то есть самостоятельную работу, с которой хочется поспорить уже мне. Этого я, конечно, сейчас делать не буду.

Но совсем уж сдержать себя не могу — на нетривиальность отвечу нетривиальностью. Дам предисловие к предисловию.

То, что написал Сергей Марков, я настоятельно рекомендую прочесть, хотя меня самого этот текст поверг в глубокую печаль.

Я-то, при всем своем критическом отношении к журналистике, глядя на нее больше изнутри, чем извне, прекрасно осознавая все ее слабости и умело скрываемые самими журналистами грехи, а главное — ее подчиненность политике, все-таки, любя и ценя свою профессию, пытаюсь доказать и показать, что несмотря ни на что никакой «второй древнейшей» она не является. Или, хотя бы, что этим определением не исчерпывается суть журналистики даже сегодня.

И вот, прочтя предисловие Сергея Маркова к моей собственной книге, еще раз убеждаюсь, что даже самые просвещенные и в общем-то демократически ориентированные политологи философического склада (а именно таковым является Сергей Марков) никем иным, кроме как наложницей даже не политики, а всего лишь кучки технологически оснащенных политических мыслителей, уже давно журналистику не считают и считать не собираются.

Я-то, остерегая читателей, особенно молодых, от самообольщения, пытаюсь показать и доказать, что не всё потеряно. Конечно, никакой полномасштабной свободы печати давно уже нигде нет (да и была ли она?), но и обреченности на полную ее несвободу, в том числе и для отдельно взятого журналиста, тоже нет. А Сергей Марков тут же, в предисловии к моей почти элегии о журналистике, излагает стратегию фактически тотального порабощения политтехнологиями и самой журналистики, и всего остального в подлунном мире, в том числе и с помощью СМИ. Да еще называет всё это взаимной любовью!

То, чего я опасаюсь и против чего протестую, он приветствует радостным возгласом, оправдывая эту радость смиренным: «Идти против будущего бессмысленно».

Впрочем, он успокаивает журналистов — самые удачливые из вас войдут в круг избранных. Просто нужно правильно понимать реальность этого мира и не сопротивляться ей. Сопротивляться реальности действительно опасно. И в то же время я не считаю, что реальность только такова. Не считаю, что изложенная в предисловии Сергея Маркова антиутопия есть единственно возможный и единственно осуществимый сценарий тотально счастливого будущего. Хотя согласен (о чем пишу и сам в этой книге), что слишком многое в журналистике подталкивает к такому выводу.

И все-таки будущее, пока оно не наступило, не безальтернативно. И не все альтернативы хуже той, к которой склоняется Сергей Марков. В том числе и для журналистики.

То есть я согласен с описанием, но не с прогнозом Сергея Маркова.

Но что мне безусловно нравится, так это то, что его предисловие внесло дополнительный драматизм, дополнительную интригу в эту книгу и, конечно, придало ей стереоскопичности.

И все-таки, отдавая должное эрудиции и откровенности Сергея Маркова, я прошу читателей: после того, как вы познакомитесь с эпитафией, которой автор предисловия украсил могилу журналистики, без обреченности смотрите на судьбу нашей профессии. Мы еще поборемся. В том числе и против воспеваемой Сергеем Марковым меритократии. Ибо что-то она мне напоминает — что-то с более неприятным именем.

Но вот в том, что полем битвы против тотальной меритократии будут и СМИ, то, что от позиции журналистов успех или неуспех этой борьбы будет очень сильно зависеть, сомнений нет.

Тем, кто будет читать мою книгу, стоит об этом задуматься. Особенно с учетом прогноза, данного Сергеем Марковым. Ибо над реализацией этого прогноза сегодня неустанно трудятся уже сотни людей, считающих себя меритократами. А когда и где власть имущие называли себя иначе?

Виталий Третьяков

 

Сергей Марков. МЕДИАКРАТИЯ: СМИ КАК ЭФФЕКТИВНОЕ ОРУДИЕ ВЛАСТИ В

ИНФОРМАЦИОННОМ ОБЩЕСТВЕ

 

Книга, которую вы держите в руках, произвела на меня настолько сильное впечатление, что, сев за написание, как первоначально предполагалось, краткого предисловия к ней, я, отталкиваясь от идей, заявленных автором, неожиданно для себя разродился пространным очерком. Учебник Виталия Третьякова достоин нетривиального предисловия. Размышляя о том, как оно может быть построено, я вспомнил известную модель русской литературы. Как вы помните, статьи Белинского о Пушкине и Гоголе становились самостоятельными произведениями. Они не претендовали на подмену книг русских гениев, а отталкивались от их идей, чтобы их выразить и вписать в более широкий контекст. Такую амбициозную цель я и поставил перед собой, для чего попытался ввести проблему, блестяще проанализированную Третьяковым, в более широкий контекст. Виталий Третьяков находится внутри журналистики и анализирует ее жизнь с точки зрения журналиста. Я же намереваюсь дать взгляд извне со стороны политики и столь нелюбимых автором PR-технологий. Я считаю важным дополнить взгляд ТРЕТЬЯКОВА, ОТРАЖАЮЩИЙ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ ТЕХ, КТО ДЕЛАЕТ СМИ, — ВЗГЛЯДОМ ТЕХ, КТО ИСПОЛЬЗУЕТ СМИ для ДОСТИЖЕНИЯ своих ЦЕЛЕЙ, прежде всего - власти и влияния.

Надеюсь, Виталий Третьяков, который, будучи главным редактором «Независимой газеты», только приветствовал свободомыслие и несогласие со своей позицией, не откажется от готовности поместить под обложкой своей книги мой опус, отхвативший значительный кусок ее объема.

В свое оправдание могу сказать, что я уже использовал многие идеи, изложенные в книге «Как стать знаменитым журналистом», в своих лекциях и специальных игровых занятиях в рамках курса «Теория и практика СМИ», которые я читал и проводил на отделении «Связи с общественностью» философского факультета МГУ, а также в курсе «Особенности мирового и российского политического консалтинга — как делается политика в современном информационном обществе» на отделении политологии МГИМО. Приступим...

 

О Виталии Третьякове и его учебнике

Наконец-то! Вот первая мысль, которая возникла у меня, когда в купе поезда, везущего нас из Москвы в Киев на конференцию, Виталий Третьяков рассказал мне, что завершает работу над большим учебником по журналистике. Именно он и должен был его написать. Судите сами, какой опыт обобщен в этом учебнике.

В советское время, уточним — в позднесоветское время, когда СССР заимел огромные амбиции на международной арене, когда он стал действительно сверхдержавой, без которой не решались никакие ни международные, ни внутренние дела, ни на одном из континентов, ни в одной из стран, — тогда Виталий Третьяков работал в главном центре советской внешнеполитической пропаганды — агентстве печати «Новости», знаменитом АПН — одной из самых мощных в мире информационно-пропагандистских машин, которая распространяла свою информацию и пропаганду в жесткой конкурентной борьбе с американским USIA — Информационным агентством США.

Как только в СССР началась либерализация, вошедшая в историю под именем Перестройки Горбачева, Виталий Третьяков оказался в центре главного СМИ времен перестройки — в «Московских новостях» («МН»). Именно «МН», отчасти вместе с «Огоньком», раньше всех продвигали вперед фронт свободы слова, именно там печаталось всё самое интересное, чем взапой зачитывались миллионы советских интеллигентов и что тщательно, по строчке изучалось в десятках аналитических центров во всех ведущих странах мира.

А с 1990 по 2001 год он руководил созданным им суперпроектом — «Независимой газетой». «НГ» стала и оставалась влиятельнейшей газетой на протяжении всего этого времени, 11 лет каждый день она ложилась на стол всех, кто имел отношение к власти или большим деньгам в России. Третьяков создал газету совершенно нового формата — мне кажется, что это был, по сути, ежедневный журнал. Среди авторов «НГ» были, наверное, все влиятельные люди России, включая президентов стран — бывших советских республик и мира. Авторский коллектив «НГ» при Третьякове — не только корпус ее журналистов, из которых вышли яркие профессионалы, ставшие потом звездами других СМИ, но и, по сути, вся интеллектуальная элита России. «НГ» открывала российскому читателю целые новые области: она начала публиковать специальные приложения, посвященные внешней политике — «Дипкурьер НГ»; армии и силовым структурам — «Независимое военное обозрение»; странам, в которых живут наши бывшие сограждане и о которых мы почти забыли под гнетом собственных проблем и бед, — «Содружество НГ»; «НГ» вернула людям, уже готовым было зациклиться на деньгах и власти, интерес к культуре — «Кулиса»; в период жесточайшего цейтнота она напоминала, что существуют вечные ценности, — «Ex libris НГ». А приложение «НГ-сценарии» стало фактически первым политологическим изданием по всей России. В целом «НГ» времен Третьякова насчитывала 15 тематических приложений.

Некогда главный редактор самой влиятельной газеты России, ВИТАЛИЙ ТРЕТЬЯКОВ ЗНАКОМ СО ВСЕМИ ПОЛИТИЧЕСКИМИ, ЭКОНОМИЧЕСКИМИ и ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫМИ ЛИДЕРАМИ РОССИИ И ОГРОМНЫМ ЧИСЛОМ ЛИДЕРОВ ВЕДУЩИХ СТРАН МИРА. ОН не просто встречался с ними на светских тусовках, а брал интервью, обменивался мнениями по самым жгучим вопросам.

Потом, после «НГ», он успел поработать главным редактором журнала «Мировая энергетическая политика», придумал и ведет на канале «Культура» аналитическую передачу «Что делать?», создал и руководит большой интернет-игрой «Респу6лика.Ру».

Добавьте сюда прекрасное образование, в чем я сам не раз мог убедиться в личных беседах, да это и видно по многим его текстам. Добавьте интерес и уважение к мнению специалистов, к экспертному анализу. Сам наш герой не раз предлагал блестящие образцы такого анализа. Все эти годы Третьяков был истинным просветителем, несущим в меру своих сил свет знания, и пытался противостоять воинствующему невежеству и демагогии, которые завоевали серьезные позиции в нашем обществе и в мире за эти годы. Практически все ведущие эксперты России считали «НГ» своей газетой, а ее главного редактора — своим коллегой — как ранее, так и поныне.

Добавьте сюда патриотическую позицию, уважение к стране и ее народу — а многие представители российской элиты традиционно грешили и грешат презрением и даже какой-то ненавистью к России, к русским, к согражданам. Добавьте и нравственное мерило своих и чужих действий, которое многие не только забыли в эти труднейшие годы, но даже поспешили предать анафеме, сотворив себе нового (или старого) кумира — золотого тельца.

В новейшей истории России было несколько расколов общества и его элиты, и мне нравится, что Виталий Третьяков был одним из первых, кто провозглашал необходимость перехода к новому этапу. Сначала это были антикоммунисты, сторонники демократии, борцы против монополии КПСС, потом — сторонники укрепления государства (возрождения государственных институтов) против апологетов дикого ельцинского олигархического капитализма. Теперь постепенно дает о себе знать новый раскол — сторонники морального возрождения и долга против тех, кто воспринимает свободу как индульгенцию на «всё позволено», если есть деньги и желание. Проще сказать — Виталий Третьяков никогда не боялся занимать гражданскую позицию, поднимать голос против тех, у кого власть сегодня в руках. И я убежден, что наличие гражданской и нравственной позиции очень важно для автора учебника такого типа.

Виталий Третьяков любит и СМИ и журналистов, поэтому он пишет о любимом деле. И это тоже очень важно. И при этом он не ваяет апологию СМИ и журналистам — совсем наоборот, он очень критичен к СМИ, но это критика в высоком смысле этого слова — поиск смысла и внутренних противоречий. Учебник великолепно скроен и благодаря обратной связи со студентами, которые уже несколько лет слушают курс Виталия Третьякова по аналитической журналистике в Московском государственном институте международных отношений. А то, что Третьяков любит и умеет работать со студентами, я видел сам в нашей летней политической школе в Крыму, в Форосе, где он проводил свои занятия. Учебник Третьякова будет очень, очень полезен всем, кто работает и будет работать в СМИ. Или будет работать с ними, а это предстоит очень многим, поскольку роль СМИ в обществе будет только возрастать. И всем, кто намеревается играть сколько-либо значимую роль в будущей России (а кто из студентов не мечтает об этом?), нужно будет так или иначе овладеть теми уникальными знаниями, которые вы можете найти на страницах этой книги.

Да, то, что это будет прекрасный учебник, мне было понятно с самого начала. Но когда я прочитал рукопись книги, то понял, что Виталию Третьякову удалось нечто большее: перед вами, уважаемый читатель, не просто учебник, перед вами, по сути, четыре книги «в одном флаконе».

Завершает этот внушительный том четвертая часть — сборник афоризмов (правил — максим) о журналистике авторства самого Виталия Третьякова. Кстати, в будущих изданиях я рекомендовал бы ему добавить туда афоризмы и других мудрецов.

Интереснейший раздел — история Большой медийной войны в России, когда две ТВ-партии — ОРТ Березовского и НТВ Гусинского — боролись за высшую власть в России, за пост президента РФ для своего ставленника — Путина и Примакова соответственно. По сути это case-study о новейших формах политики в России — политики в современном информационном обществе — то, что Виталий Третьяков называет борьбой квазипартий, которые я в свою очередь окрестил новейшими информационно-политическими партиями. Но об этом ниже. Сюда я бы добавил историю других медийных войн — по поводу «Связьинвеста» — между блоком Гусинский—НТВ и Березовский—ОРТ, с одной стороны, и правительством с РТР — с другой; а также медийную войну на уничтожение против Геннадия Зюганова в 1996 году. Думаю, что в изложении Виталия Третьякова не менее интересно прозвучали бы еще две истории: создания и развития «НГ» как уникального медийного проекта и история его отношений с Борисом Березовским как отношений выдающегося интеллектуала, нуждавшегося в деньгах для уникального проекта, и умного супервлиятельного финансово-политического магната. Хотя, кажется, мой совет потянет еще на одну огромную книгу.

Вторая часть данной книги — собственно тот самый учебник, по поводу которого я уже говорил выше.

А вот зачин, первая часть, — лично для меня самое интересное. О ней и поговорим.

 

О медиакратии

Первая часть, чрезвычайно порадовавшая меня, — это то, что Виталий Третьяков называет теорией журналистики, но фактически он анализирует взаимодействие СМИ и политики в современном обществе, так что получается попытка анализа медиакратии. Медиакратия - это власть СМИ и через СМИ, слияние власти медийной, политической и экономической, это власть в современном постиндустриальном информационном обществе. Влияние медиакратии становится всё более очевидным во многих странах. В Италии, вроде бы вполне демократической стране, премьер-министром утвердился и провел политическую реформу бизнесмен, который контролирует основные телеканалы. А вместе с государственными телеканалами Сильвио Берлускони сейчас властвует над 95% итальянского телевидения!

Раньше, 100 лет назад, «денежные мешки» не славились изобретательностью и предпочитали просто покупать высшие государственные посты. Это встречало отпор со стороны большинства избирателей, которые благодаря всеобщему избирательному праву как могли блокировали власть денег — волю этой части общества проводили в жизнь депутаты от социал-демократических партий. Теперь магнаты сначала покупают СМИ, затем с их помощью навязывают те или иные взгляды большинству населения, а потом, формально путем свободного выбора миллионов, получают власть. Традиционные левые партии не способны этому противостоять. Так и формируется медиакратия — власть нового типа, власть информационного постиндустриального общества. Об этом, самом важном, я и хотел бы поговорить. И еще раз выразить удовлетворение: наконец-то! Наконец российские интеллектуалы — в данном случае в лице Виталия Третьякова — подключаются к той дискуссии, которую наши европейские и американские коллеги ведут уже много лет — дискуссию о власти, правах человека, справедливости и развитии в современном информационном обществе.

 

Информационное общество

Информационное общество — это новый этап развития человеческой цивилизации, когда доминирующими становятся информационные процессы. Другие его синонимы, раскрывающие смысл термина: постиндустриальное, общество знаний, посткапиталистическое, постматериальное, общество риска. Считается, что это третья стадия развития человечества. Мы (не все) живем в ней сейчас. Предыдущие две — аграрная, которой в марксистском дискурсе, более привычном нашему читателю, соответствует традиционная восточная, рабовладельческая и феодальная общественно-экономические формации; и индустриальная стадия, которую марксисты описывают как капитализм. Основой власти на аграрной стадии можно считать землю и военную силу; соответствующая основа на индустриальной стадии — собственность; основа власти на постиндустриальной, информационной, стадии — доминирование в сфере информации. С теми или иными вариациями эти стадии довольно полно описали в своих работах Дениэл Белл, Уолт Ростоу, Уильям Тофлер. Джон Гелбрейт, например, считает, что указанным нами трем стадиям отвечают соответственно три разных источника власти: личность (ЕЕ СИЛА) — СОБСТВЕННОСТЬ — ОРГАНИЗАЦИЯ, и три разных способа подчинения человека этой власти: НАКАЗАНИЕ — ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ — УБЕЖДЕНИЕ.

Один из первых теоретиков медиакратии канадский культуролог Герберт Маклюэн заявил, что электронные СМИ устанавливают новый мир, возвращая его в чем-то к эпохе древности. Книги и газеты разделяют и порождают индивидуализм, а мифы, как времен Гомера, так и времен телевидения, объединяют людей и порождают коллективизм. СМИ, таким образом, это новый фольклор. Телевидение и радио играют роль современного Гомера. Виталий Третьяков тоже рассматривает СМИ как фольклор, но источник фольклора они, Третьяков и Маклюэн, видят по-разному. Для Виталия Третьякова это журналисты, а для Маклюэна — миллионы телезрителей, которые творят фольклор в виде набора желаний и образов, а СМИ лишь угадывают и визуализуют его. Кто лучше отзеркалил, отрефлексировал мифологию массового сознания данного социума, тот и выдающийся журналист.

Маклюэн выделяет «холодные» и «горячие» средства коммуникации. «Холодные» — это те, что оставляют участвующему в коммуникации возможность самостоятельно оценивать ситуацию, оперировать своими знаниями, опытом, идеалами, ценностями. Это средства коммуникации, оставляющие человеку пространство свободы. В качестве примера он приводит телефон. А «горячие» — это те, что захватывают человека целиком, растворяют его как бы в себе. Примером тому — кино. И правда: хорошее кино вовлекает в свой мир; выйдя из зала, несколько минут с трудом возвращаешься в обыденную реальность. Причина, по которой в наше время блокбастеры так дорого стоят и приносят сверхприбыли, — та, что они готовятся как очень «заряженные», «горячие», творящие как бы новую мифологическую реальность. Своими фильмами о динозаврах Спилберг сотворил целый мир динозавров — конечно, не в полях и лесах, а в современной массовой культуре. Но люди живут здесь и сейчас, не столько в физической реальности, сколько в культурной. К примеру, большинству детей животные известны не столько как реальные звери, сколько как их образы массовой культуры.

Очевидно, что СМИ сами по себе СТРЕМЯТСЯ БЫТЬ КАК МОЖНО «ГОРЯЧЕЕ», ЗАХВАТЫВАТЬ ЧЕЛОВЕКА и использовать его в своих целях, направлять его по тому пути, который выгоден тем, кто управляет СМИ. Человек, ищущий развлечений, будет стремиться к «горячим» СМИ, точнее — «горячим» средствам массовой коммуникации (СМК). Тот, кто ценит «игры разума», кому свобода духа важнее всякого развлечения, заинтересован в «холодных» СМК. Думаю, что человечество будет использовать и «горячие» и «холодные» СМК, а между ними, точнее их приверженцами, будет вестись борьба. Эта борьба, уже начавшись, ведется, таким образом, между двумя человеческими ориентациями: на развлечение и на свободу.

Вы скажете: а где же ориентация на потребление, на еду, одежду и так далее? Мой ответ: современный человек полностью удовлетворяет свои биологические потребности; еда, одежда, кров как таковые его уже больше не заботят. Конечно, где-нибудь в Африке, Азии наличествует чудовищная потребность в удовлетворении физических потребностей. Но эти люди не живут в современности, в информационном обществе, о котором мы говорим, а остаются на индустриальной или даже доиндустриальной стадии развития. В современном информационном обществе потребление — это удовлетворение не столько собственно физических потребностей, сколько социальных. Если нужна одежда — можно сходить в second hand и затовариться там всем необходимым почти бесплатно. Но, приобретая одежду, бренды, стиль, люди покупают сегодня атрибуты статуса. В цене потребительских товаров бренд, стиль, статус занимают значительную долю. Таким образом, даже покупка товаров повседневного спроса — это наполнение своего бытия символическими знаками, своеобразное позиционирование человека в культурном, символическом пространстве. Следует помнить, что главные события в современном мире рождаются в информационно-культурной, а не в физической сфере. Именно поэтому социологи называют современное общество еще и постматериальным, а некоторые даже — постэкономическим.

Кстати, «холодным» или «горячим» следует считать Интернет? С одной стороны, «всемирная паутина» властно опутывает человека, обрывая все иные его связи. Широко распространенной стала интернет-зависимость как форма психического недуга. Но, с другой стороны, Интернет дал человеку возможность выбора — в соответствии с предпочтениями, основанными на индивидуальных склонностях. В океане Интернета каждый волен выбирать себе партнеров по общению — и таким образом строить свою жизнь. Я склоняюсь к тому, что Интернет нужно считать «холодным» СМК, создающим пространство свободы, а максимально «горячим» СМИ сегодня является ТВ. Кстати, сам Маклюэн считал ТВ «холодным», но в его время ТВ еще не было так развито, поэтому Маклюэн называл его «застенчивым гигантом». Сейчас же вряд ли у кого-то повернется язык назвать ТВ застенчивым.

По отношению к информационному обществу эксперты делятся на оптимистов и пессимистов. Оптимисты отмечают огромные новые возможности, которые предоставляет информационное общество и его технологии. Пессимисты акцентируют внимание на том, что новое информационное общество подрывает основы сложившегося в мире порядка и не только не способствует равенству, защите прав человека и демократии, но и прямо подрывает их. Они говорят о чудовищной концентрации информационных ресурсов в руках горстки корпораций и наций — родины этих самых корпораций. Появился даже термин «цифровое неравенство» — то есть различие в возможностях доступа разных людей, народов и классов к информационным ресурсам. Хороший показатель такого цифрового неравенства — уровень оснащения компьютерами и подключения к Интернету. Для разных стран и социальных групп он различается в тысячи раз — и это мерило их участия в современной жизни. В этой связи выдвигается требование нового информационного порядка. Эти проблемы активно обсуждаются и в университетах, и в СМИ, и в парламентах, и в ООН.

Один из самых интересных исследователей медиакратии — французский социолог Пьер Бурдье. Он утверждает, что СМИ и люди, использующие СМИ как инструментарий в работе, обладают специфической — символической властью, то есть возможностью создавать и навязывать другим свои:

• представления (что якобы существует в этом мире на самом деле);

• идеалы (что считать хорошим, что — приемлемым, а что — недопустимым);

• оценки-отношения и оценочные наименования (как и в древнем обществе, сегодня оценка и соответственно судьба многих явлений во многом зависит от того, как их именуют, а этим-то и занимается медиакратия; от того, с кем воюют российские войска в Чечне: с боевиками, террористами, повстанца-ми, партизанами, — во многом зависит политическая позиция влиятельных сил в мире, а значит, и исход этой войны);

• классификации (кто сторонник прогресса, кто — консерватор, кто — центрист).

Капитал в СМИ складывается не только из известных ресурсов: политического, экономического, культурного, но и включает в себя ИЗВЕСТНОСТЬ и ПРИЗНАНИЕ МЕДИААВТОРА КАК АВТОРА ЧЕСТНОГО и ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО.

С точки зрения Бурдье, сегодня главные противоречия СМИ в том, что, с одной стороны, они становятся всё более влиятельными, а с другой — сами всё больше подпадают под контроль. Каждой сфере деятельности присуща своя собственная логика существования. Бурдье называет это законами поля: поля СМИ, поля политики, поля культуры, поля гуманитарных наук, поля бизнеса. Так вот, по мнению Бурдье, сегодня СМИ вторгаются в поля культуры и гуманитарных наук, разрушая их, а сами всё больше подчиняются логике поля бизнеса.

Здесь надо отметить, что сам Бурдье не нейтрален, а занимает определенную идеологическую позицию по отношению к СМИ. Таких позиций, по существу, две: либеральная и социальная.

Либеральная позиция рассматривает СМИ как рынок, а их продукт - как товар, который подчинен законам купли-продажи. Поэтому главное — обеспечить свободу СМИ. И пусть победит сильнейший, которого выберет рынок.

Для приверженцев социальной позиции СМИ - это общественный институт, прежде всего – инструмент власти, а их продукт -общественное благо, доступ к коему должен регулироваться в интересах всего общества. А потому должна быть исключена ситуация, когда некто сильнейший, захвативший СМИ, оказавшись на поверку плохим человеком, может нанести обществу в целом серьезный ущерб.

То есть если СМИ — рынок, то его должны регулировать рыночные законы, а если СМИ — власть, то власть нельзя доверять сильным, она должна быть подконтрольной обществу, а на деле — государству. Отсюда, кстати, две основные системы работы СМИ - в США и Европе. В США налицо свободная конкуренция основных телеканалов и газет. В Европе же ведущие телеканалы находятся, по сути, под государственным контролем, но не напрямую правительственным, а опосредованно — под контролем общественных советов, где государство обеспечивает плюрализм мнений и отсутствие монополизма. Классической считается модель британской корпорации «Би-би-си» (ВВС): каждый гражданин платит небольшой налог, государство финансирует на эти деньги ВВС, и оно же назначает общественный совет из влиятельных общественных фигур, которые определяют политику этой корпорации.

С точки зрения Бурдье, ввиду экспансии либеральной идеологии логика рынка подчиняет себе СМИ. В результате побеждает не умный, а тот, кто вложил больше денег. Главный инструмент рынка в СМИ - рейтинг. Ему молятся руководители СМИ, поскольку от этого показателя предпочтений медиааудитории зависят расценки рекламы, а реклама — основа финансового благополучия. От рейтинга зависит и политическое влияние. С точки зрения Бурдье, победа логики рынка создает ситуацию, когда СМИ всё меньше становятся благом для общества и всё больше — простым инструментом в войне групп влияния на власть.

Но, подчиняясь логике рынка, СМИ, в свою очередь, навязывают свою логику другим: культуре и науке. Именно СМИ сегодня определяют, каковы главные проблемы и противоречия в науке и культуре, что обществу важно и что не важно. Кто правит СМИ, тот и оказывается главным народным/закулисным героем. В России, например, СМИ сделали героями разных проходимцев, проходимцев от науки в том числе. Бурдье указывает на появление так называемого медийного интеллектуала. Это тот, кто, может быть, и неглубок в науке и не написал никаких книг и, возможно, даже не уважается коллегами, но зато умеет ярко высказаться с «голубого экрана» и всегда говорит на модные темы. Другие всю жизнь корпят в библиотеках, медийный же интеллектуал скачет с канала на канал, не зная удержу. Если же он подвигнется на писание чего бы то ни было, то только с одной целью — быть замеченным телевидением. Книга для него не самоцель исследователя, стремящегося запечатлеть на бумаге результаты своих изысканий, а вклад в самопиар с целью оправдать свое самоназвание эксперта. Поэтому сегодня так много ПОЯВЛЯЕТСЯ КНИГ ДВУХ ТИПОВ: ПРОВОКАЦИЙ С ЦЕЛЬЮ ПОРАЗИТЬ ВООБРАЖЕНИЕ ЖУРНАЛИСТОВ и АБСОЛЮТНО ПУСТЫХ, скучных и без мыслей, но призванных доказать, что автор — серьезный ученый. И вполне объяснимо нежелание этих горе-авторов признаться, что книгу они выпустили за свой собственный счет, чтобы раздарить ее своим агентам PR-влияния.

При этом ответственность медийного интеллектуала минимальна: он всегда переспорит коллег — простых ученых, они ведь привыкли говорить в тиши кафедр, а он — с экрана ТВ; если его прогнозы не оправдываются, не страшно — СМИ НЕ ОБЛАДАЮТ ПАМЯТЬЮ, ОНИ ВСЁ БЫСТРО ЗАБЫВАЮТ.

Бурдье отмечает особенность мышления журналистов, обслуживающих СМИ и медийных интеллектуалов, — Fast Thinking. На ТВ некогда думать, надо успеть сказать хлесткую фразу. Раз некогда думать, то СМИ и медийные интеллектуалы начинают пользоваться интеллектуальным Fast Food - аналогом «Макдональдса». Как правило, эти готовые идеи чужие (но большинство потребителей об этом не догадывается, поскольку в своей массе малообразованно), банальны и отличаются только хлесткой формой. ПОЭТОМУ, С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БУРДЬЕ, ТВ-ДИСКУССИИ ДАЖЕ ПО ВАЖНЕЙШИМ ТЕМАМ НЕ ПОМОГАЮТ ОСМЫСЛИТЬ ПРОБЛЕМУ, А, НАОБОРОТ, МЕШАЮТ это СДЕЛАТЬ. Они не дают мыслить, а имитируют этот процесс, оболванивая аудиторию, сглатывающую украденные формулы.

Главное требование к интеллектуальному Макдональдсу — внешняя привлекательность и мгновенная усвояемость.

Таким образом, с точки зрения Бурдье, логика развития СМИ — монополизация: СМИ лишают автономности науку и культуру, а сами подчиняются логике рынка и способствуют монополизации власти.

 

Манипулятивная демократия и информационно-политические партии

Изложенные идеи — пока еще не развернутая теория медиакратии, но только различные подходы к ней. Но уже ясно: мы живем в мире, в котором СМИ играют как никогда выдающуюся роль. И поэтому на повестку дня выходят следующие вопросы. Что произошло с нашим миром? Почему и как оказалось, что СМИ стали играть такую роль? Как работает этот механизм? Как заставить его служить людям, чтобы со СМИ не вышло такой же истории, как с деньгами и оружием, атомной энергией в том числе: сначала люди их придумали, а потом оказались их рабами, те же постоянно требуют всё новых и новых жертв от людей, в том числе — миллионов жизней. Какова должна быть позиция независимого интеллектуала в новом мире?

Еще недавно всё было просто: СМИ были рупором общества, его защитником, они балансировали власть правительств; позиция интеллектуала всегда была в поддержку СМИ. Сейчас всё изменилось: СМИ, контролируемые сильнейшими группами интересов, не столько защищают общество, сколько манипулируют им. Всё больше и больше мыслителей придерживаются точки зрения, что СМИ превратились в недемократическую силу. В то же время борьба за свободу печати и свободу слова остается одним из важнейших демократических требований. Но сейчас проблема свободы слова в корне изменилась: это не свобода сказать, это свобода быть услышанным. А эта свобода прямо зависит от СМИ.

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА СО ВСЁ БОЛЬШИМ ПРАВОМ МОЖЕТ БЫТЬ НАЗВАНА МАНИПУЛЯТИВНОЙ ДЕМОКРАТИЕЙ (Виталий Третьяков больше любит употреблять выражение «управляемая демократия», которое с его легкой руки фактически вошло в наш лексикон). С одной стороны, демократии в мире становится всё больше и больше — правительства многих стран формируются по итогам всеобщих выборов, на рынке тоже вроде бы свободная конкуренция — покупай всё, что пожелаешь. Но, с другой стороны, этот выбор, который делают своими избирательными бюллетенями и своими деньга-ми миллиарды людей, всё меньше становится свободным и всё больше управляется с помощью СМИ.

В новом мире медийные холдинги всё больше начинают играть роль политических партий. И я полностью согласен с Виталием Третьяковым, который называет такие холдинги квазипартиями. А может, точнее их назвать партиями будущего, еще точнее - информационно-политическими партиями. В этом отношении ввиду слабости обычных партий Россия заглянула в будущее, куда скоро устремятся и другие страны. СКОРО НОРМАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИОННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ БУДЕТ СТРОИТЬСЯ НА БАЗЕ ТЕЛЕКАНАЛА, ВКЛЮЧАТЬ В СЕБЯ ПОПУЛЯРНЫЕ СПОРТИВНЫЕ КЛУБЫ (один из них, видимо, футбольный, Сильвио Берлускони, например, и начал именно с футбольного клуба), несколько звезд популярной музыки и вообще массовой культуры. НОРМАЛЬНАЯ ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНАЯ ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ, МОЖЕТ БЫТЬ, БУДЕТ НАЧИНАТЬСЯ С ВЫХОДА КАКОГО-НИБУДЬ БЛОКБАСТЕРА. В сущности, избирательная кампания Джорджа Буша 2004 года и началась с выхода многосерийного блокбастера: войны с Саддамом Хусейном, взятия Багдада, пленения самого Саддама. В центре такой партии будут сидеть не партийные бюрократы и не рядовые активисты, воодушевленные какой-нибудь идеей, а эксперты из «партийных» аналитических центров и политтехнологи из PR-компаний, обслуживающих интересы этой «партии».

И, судя по всему, в современном глобализирующемся мире новейшие информационно-политические партии очень скоро уже не будут чисто национальными, поскольку гражданство членов партии легко учесть, а как просчитать гражданство денег владельцев и спонсоров телеканалов, газет, футбольных клубов, экспертных центров и PR-компаний? Информация всё больше не признает границ государств, да иностранцам и не запрещено законом владеть футбольными клубами, а тем более — снимать фильмы и спонсировать поп-культуру.

Поэтому позволю себе нарисовать апокалиптический сценарий: если Россия не «удвоит ВВП», а реально — не учетверит его, то через 8 лет, не исключено, в 2012 году сражаться за пост Президента РФ будут информационно-политические партии: американская, европейская, китайская и исламистская — реальных субъектов современной мировой политики. Да еще к ним добавятся кандидаты от парочки транснациональных корпораций, гражданство которых становится всё сложнее определить. Мы по привычке считаем большинство таких транснациональных корпораций американскими по месту пребывания их штаб-квартир, но спросите американцев — и они вам расскажут, что для них эти корпорации уже давно совсем не свои.

Хотя кандидатами, формально конечно, будут вполне россияне, но ни для кого не будет секретом, кто реально ведет борьбу за высшую власть в стране. А чисто российские партии будут участвовать на правах маргиналов, как сейчас в каком-нибудь небогатом российском регионе местные кандидаты участвуют на вторых ролях в губернаторских выборах, в которых реальную борьбу за контроль над ресурсами региона ведут кандидаты — ставленники мощных олигополий (о которых тоже пишет Виталий Третьяков), центры которых находятся далеко за пределами этого региона. Пока еще в пределах нашей страны — в Москве. Но это ненадолго — пока системы еще не отстроены. А они строятся, и стремительно.

Такие системы создаются не только в России. Мы уже говорили, что «Вперед, Италия!» во главе с Сильвио Берлускони — типичная информационно-политическая партия. Такие партии есть и на постсоветском пространстве. Например, на Украине одна из самых влиятельных партий, чей лидер Виктор Медведчук успешно работает главой Администрации Президента Украины, — Социал-демократическая партия Украины (о) — хороший пример такой партии нового типа, партии информационно-политической, построенной на базе ведущих телеканалов. В Казахстане партия АСАР во главе с Даригой Назарбаевой — яркий пример новейшей информационно-политической партии. Она строится на базе телеканалов и включает в себя в качестве важнейшего элемента экспертный центр — Международный институт современной политики. Кстати, СДПУ(о) также включает в себя аналитическое подразделение — Центр политических исследований и конфликтологии.

Пример другой особенности — перехода к глобальной политике, когда реальная власть в стране берется иностранной партией, показала и Грузия осенью 2003 года. Там, в отличие от Казахстана и Украины, партия была не национальной, а подконтрольной иностранным структурам. К власти в Тбилиси пришла новая партия, в центре которой — не партийные активисты, а неправительственные организации, завязавшие неформальные отношения с Фондом Сороса (Движение «Кмара»). Тот в свою очередь был связан даже не с правительством США (Джордж Сорос ненавидит Джорджа Буша, считает его своим политическим оппонентом), а с центрами силы в американском истеблишменте, которые, говорят, опираются на политических противников Буша в Конгрессе США. Естественно, эта партия не обошлась без телеканала («Рустави-2»).

То есть манипулятивная демократия становится частью глобальной политики, она интернациональна и не признает границ. Чем раньше политические лидеры поймут это и будут строить партии нового типа — информационно-политические, тем большего успеха в современной политике они добьются .

 

Спор с Третьяковым о PR

И здесь я хотел бы поспорить с одним важным тезисом Виталия Третьякова — о роли PR, пиара, если пользоваться сленгом нашей околополитической тусовки. Автор считает PR врагом СМИ и журналистики. Вот с этим я полностью не согласен. PR — это не враг СМИ, а их новый друг, можно даже сказать — супруг. Это как мальчики и девочки сначала, когда они маленькие и играют друг без друга, то строят друг другу козни во дворе детского сада, а потом они уже не враги — они любовники и жить мо-гут только вместе. Когда-то PR был для СМИ только источником заказухи и коррупции (а во многом пока так и осталось), но в будущем СМИ не смогут существовать без PR, они будут развиваться как часть больших PR-проектов.

Прямая реклама становится всё менее выгодной. В постиндустриальном обществе с его господствующими постматериальными ценностями продается не товар как таковой, удовлетворяющий те или иные биологические потребности, продается бренд и связанный с ним социально-культурный контекст. Продается образ жизни. Характерен в этом отношении «Макдональдс» в России. Там продаются не котлеты в булочке, а американский образ жизни: возможность 20 минут побывать в Америке. Согласно современным экономическим теориям, в цене товара затраты на производство составляют уже чаще всего меньшую часть по сравнению с затратами на взаимодействие. И затраты на маркетинг, брендирование, PR — большая часть этих затрат на взаимодействие. Простая лобовая реклама такого сложного продукта (товар плюс бренд плюс образ жизни плюс характеристики субкультуры) становится уже просто невозможной. Простое предложение товара настолько малоэффективно, что отдает бессмыслицей.

Поэтому вместо рекламы современная экономика требует комплексной поддержки косвенными способами. Совокупность этих косвенных способов, направленных на поощрение человека сделать тот или иной выбор: поступка, вывода, мнения, товара, - мы и называем по привычке пиаром.

Поэтому Виталий Третьяков правильно расшифровывает PR как пропаганду плюс рекламу. Действительно, PR начал как просто систематическая работа по поддержанию репутации фирмы в социуме, но сейчас PR во всем мире, а не только в России, стремительно превращается во что-то совершенно новое. То, что мы по привычке называем PR, - это технологии косвенного управления человеческим выбором. Выбором политическим — на выборах; выбором потребительским — на рынках; выбором идейным и культурным — в сфере массовой культуры и развлечений. Независимые не так давно дисциплины стремительно сближаются, образуя единое целое.

Это прежде всего такие дисциплины, как:

• собственно PR;

• рекламные технологии;

• избирательные технологии;

• маркетинговые технологии;

• психотехники (среди них наибольшей известностью пользуется комплекс НЛП — нейролингвистическое программирование, но всё это значительно сложнее);

• новые образовательные технологии.

И PR не уничтожает СМИ, а просто включает их в этот новый комплекс, новую отрасль экономики и область человеческой деятельности: гуманитарные технологии, технологии управления человеческим выбором. Но в технологии управления выбором PR включает и спорт: сегодня футбол без ТВ — игра подростков во дворе или тренировка; а вместе с ТВ — и миллиардный бизнес, и реальная политика! В технологии управления выбором PR включает и музыкальную массовую культуру. Без ТВ мы все поем под гитару. А благодаря ТВ музыка делает миллионы: миллионы долларов прибыли и миллионы избирателей на выборах.

СМИ без PR были в прошлом. СМИ неизбежно всё меньше становятся полем для информирования и всё больше - полем для управления. При этом самоуправление осуществляется не одним субъектом, не правительством, а многими субъектами. Это многосубъектное и многопараметрическое управление. В каждом отдельном медиахолдинге, а точнее — новейшей информационной партии, — тотальная дисциплина, диктатура. Но в информационно-политическом пространстве в целом — плюрализм и описанная нами своеобразная демократия. А вот ПОЛЬЗУЮТСЯ ЭТОЙ ДЕМОКРАТИЕЙ, то есть способны сделать свой выбор сами, только те, кто обладает:

• либо властью-деньгами, чтобы самому участвовать в борьбе (олигархи);

• либо те, кто оперирует обширными знаниями, позволяющими избежать участи оказаться объектом для всё более изощренных манипуляций (таким иммунитетом обладают обычно интеллектуалы, читающие толстые книги без картинок и диалогов).

Большинство населения, естественно, ничем таким не защищено, не может активно пользоваться демократическими институтами и вполне закономерно становится объектом и жертвой манипуляций. Всё это мы наблюдали во время наших недавних информационных войн. Это то, что Роберт Даль, анализируя новый политический режим в США и других странах развитых демократий, называет ПОЛИАРХИЕЙ.

Таким образом, в информационном обществе PR становится синонимом и точкой роста важнейших форм общественно-политической активности. Пиарщики не только просочились в редакции и штабы политических партий, они влезли и в военные штабы — встали в один ряд с генералами во время любой современной войны. А точнее, сначала в бой идут пиарщики, создавая правильный образ: кто прав, а кто — враг человечества; потом на их плечах политики вырываются вперед, отдавая приказы генералам; а те в свою очередь решают военные задачи в соответствии с теми целями, гуманность которых пиарщики уже доказали общественному мнению. PR и СМИ играют решающую роль в победе, поскольку победа — это достижение политической задачи, а военная сила — только одно из средств. Все войны последнего времени с участием ведущих стран подтвердили это: война в Заливе против Ирака в 1991 году, война НАТО в Косово против Сербии, войны США в Афганистане против талибов и в Ираке против Саддама. Это же продемонстрировали две наши войны в Чечне. Первую войну Россия проиграла прежде всего на российском ТВ, вторую выиграла сначала в российском общественном мнении с использованием российского ТВ, а потом уже в горах. Окончательно мы победим войну в Чечне тогда, когда одержим верх в PR-войне за мировое общественное мнение в мировых СМИ.

Война будущего — не напряжение всех сил населения и армии, не тотальное уничтожение живой силы, а война интеллектуалов в информационном пространстве методами PR, с редким использованием точечных ударов авиации по инфраструктурным объектам и массированной помощью товарами первой необходимости гражданам противника (вроде разброса пакетов с продуктами американскими самолетами в Афганистане). Это щадящая война. Война не за право прямого насилия, а за право косвенного управления.

 

Мир становится всё более управляемым

И это правильно и неизбежно. Прогресс состоит в том, что ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ВСЁ БОЛЬШЕ КОНТРОЛИРУЕТ УСЛОВИЯ СВОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ — НЕ ТОЛЬКО ПРИРОДНУЮ СРЕДУ ОБИТАНИЯ, НО И СОЦИАЛЬНУЮ СРЕДУ РАЗВИТИЯ. МИССИЯ ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА И ЕГО ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА, МАНИПУЛЯТИВНОЙ ДЕМОКРАТИИ, — КОНТРОЛИРОВАТЬ РАЗВИТИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, УПРАВЛЯТЬ ЗАКОНАМИ ОБЩЕСТВЕННОГО

РАЗВИГИЯ. Вы хотите, чтобы преступность пошла на спад? Она и идет на спад: сравните криминальную безопасность окраин Москвы, Лондона и Нью-Йорка в 2004-м и 1904 годах — почитайте Гиляровского. Но для этого понадобилось в огромной степени усилить полицию и контроль властей над обществом. Вы хотите, чтобы мировую экономику потрясали кризисы типа того, что начался в 1929 году, поколебал правящие режимы десятков стран, а в Германии привел к власти Гитлера? Не хотите? Вот они — спасители: Международный валютный фонд, Всемирный банк и Большая восьмерка; вместе со своими правительствами и новейшими экономическими теориями, рождающимися в университетах (Кейнс, Фридман), они всё больше контролируют мировую экономику. Не идеально, но и без Гитлеров в ведущих странах. Вы хотите, чтобы террористы не взорвали по грязной атомной бомбе в ведущих мировых столицах? Тогда придется смириться с выходом на новый, качественно более высокий уровень полицейской силы, контроля правительств над гражданами и манипулятивных способов контроля над общественным сознанием.

Формирующийся единый экономический мир, мир безопасности, мир массовой культуры в условиях всё большей сложности и уязвимости технологических и общественных структур требует устами миллиардов избирателей-потребителей-зрителей и единого, всё более тщательного управления. По сути дела, мы с вами — свидетели того, как формируется новое мировое правительство. Но формируется оно не как единый офис-кабинет министров, правящий с опорой на методы полицейского принуждения, а как сетевая матричная структура управления, реализующая свои цели путем косвенного манипулирования поведением человеческих масс.

На смену бюрократии, с точки зрения некоторых аналитиков, приходит адхоккратия (от лат. термина «ad hoc», букв.: применительно к этому, для определенного случая). То есть для управления используются не стабильные громоздкие структуры, которым не угнаться за растущей сложностью жизни. Вместо этого создаются временные ситуативные организации, призванные решать конкретные задачи. Это — реализация знаменитого проектного подхода, когда финансируется не инфраструктура, а проект. Совокупность таких структур и есть АДХОККРАТИЯ — СЕТЬ СИТУАТИВНЫХ, ВРЕМЕННЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ, КОТОРЫЕ ПОЛНОСТЬЮ КОНЦЕНТРИРУЮТСЯ НА РЕШЕНИИ ОГРАНИЧЕННЫХ ВО ВРЕМЕНИ ЗАДАЧ. В информационном обществе проект становится главной единицей политического действия.

В косвенном управлении массовым человеческим поведением главное — формирование когнитивной картины — картины мира, которая и должна породить систему мотиваций для того или иного типа поведения. Существует несколько направлений, НЕСКОЛЬКО УРОВНЕЙ ФОРМИРОВАНИЯ когнитивной КАРТИНЫ, другими словами — уровней управляемой социализации:

• ОБРАЗОВАНИЕ формирует общую цивилизационно-культурную матрицу, основные идеологемы и главные мифы. Человек — добр или зол; мир — всё идет к лучшему или катится в тартарары; «мы» и «они» — это кто? Каковы этапы жизненного пути — карьеры? Что считать жизненным успехом? В развитии собственных систем гуманитарного образования заинтересованы все ведущие мировые центры силы, а потому платить за него будут всё больше не студенты, а его организаторы — они еще и приплачивать будут студентам, лишь бы те выбрали образование в рамках конкретной цивилизационной матрицы, приняли предложенные им мифологию и идеологию.

• ШОУ-БИЗНЕС И ПРЕЖДЕ ВСЕГО — КИНЕМАТОГРАФ, В ТОМ числе при участии ТВ, естественно, формирует основные стереотипы и матрицы социального поведения. Ну, например, если вы поругались с друзьями, как вам следует поступить? Если потеряли работу — каковы модели дальнейшего поведения; идти либо в революционную партию, либо в запой, либо на биржу труда? Ответ находится в кино и других формах шоу-бизнеса.

• Книги, ЖУРНАЛЫ формируют идеологические позиции, то есть более развернутую общественно-политическую карту мира.

• МЕДИА (СМИ) манипулируют непосредственно поступками и реакциями человека на актуальные события. Поэтому, кстати, можно согласиться с Виталием Третьяковым, который называет СМИ актуальной практической политологией, в свою очередь я бы добавил: СМИ — это и в самом деле политология, но не как отрасль науки, а как учебная дисциплина. То есть это знания, но с добавлением санкций (кнута и пряника). То есть СМИ - не просто обучение, а обучение с экзаменом и санкцией. Если не ответил как надо, как тебя учили — получи негативную санкцию. Ответил правильно — получи позитивную. Это управление эффективно только в том случае, если оно осуществляется с учетом предыдущих базовых уровней социализации.

В плюралистическом мире пока нигде, ни на каких уровнях социализации нет полной монополии, друг с другом конкурируют разные системы. Но в рамках каждой из систем царит тотальность. Эта тотальность — тотальность мифа. И здесь я хотел бы опять поспорить с автором. У меня сложилось впечатление, что под терминами «миф» и «мифотворчество» он понимает деятельность в негативном смысле. Возможно, эта позиция — продолжение общей просветительской, в чем-то романтической, позиции автора, трудящегося на благо знания.

Однако должен заметить, что знание может быть позитивно только в сфере естественных наук. В сфере гуманитарных наук нет единомыслия, а уж тем более — единой истины. Там каждая точка зрения имеет свою правду. Каждая позиция, по сути, является отдельным целостным мифом, поэтому внутри себя она, естественно, непротиворечива и всегда права. Миф – это не ложь и не ошибка, это целостная картина мира. Поэтому задача — не разрушать мифы, а созидать их.

Крепнущая манипулятивная демократия решает и проблему масс, так поразившую в свое время Ортегу-и-Гассета, которого неоднократно цитирует Виталий Третьяков. Массы, ворвавшиеся в большую политику в XX веке, создали возможность массового общества всеобщего потребления и всеобщей демократии, но они же породили и множество проблем: угрозу сползания к тоталитаризму коммунистического или фашистского или исламистского толка; массовые репрессии, большие революции и гражданские войны; массовую культуру. Манипулятивная демократия оставляет массы в политике, но делает их управляемыми. Манипулятивная демократия - это сочетание массовой демократии и меритократии — правления талантливых. Хотя, без сомнения, существует реальная угроза сползания к олигархии — об этом говорит и упоминавшийся Бурдье. Всё это наглядно продемонстрировала российская политика, когда олигархия захватила власть в стране во многом с помощью СМИ.

Манипулятивная демократия создает возможность меритократии — власти достойных, поскольку возникает в рамках информационного общества, где экономика всё больше превращается в экономику знаний и информации. Общество всё больше и больше делится на две части: 90% большинства и 10% меньшинства, если точнее: большинство телевидения и меньшинство книги. Телевидение несет рабство, книга — свободу. Жизнь большинства всё больше будет походить на коммунизм: всё короче рабочий день, всё больше отпусков, гарантированная работа, не очень высокая, но гарантированная зарплата, всё больше социальных гарантий: «вот вам всё, только не бунтуйте, смотрите ТВ, где вам всё растолкуют: за кого голосовать, что покупать, как отдыхать, что думать, как жить». Это — люди, живущие иллюзорным (фантомным, зомбирующим) миром ТВ, не мыслящие жизни без него и пребывающие в убеждении, что вот этот свой выбор они делают сами.

Но на самом деле этот выбор делают за них другие — меньшинство. Правда, чаще всего это меньшинство не консолидировано в единую группу, а раздроблено на команды, которые ведут друг с другом яростную борьбу за право управлять выбором большинства. Это меньшинство — те, кто читает книги, толстые негламурные журналы и газеты — не таблоиды. Меньшинство окончило университеты, работает по 10—12 часов в сутки, само собой, немало получает, но ему почти некогда тратить заработанное. И их рабочие места вовсе не гарантированы: за эти места идет жесточайшая конкуренция — конкуренция за право управления обществом, за власть. Это меньшинство пополнится когда-то и вами, дорогие читатели. То, что вы взяли в руки эту книгу Виталия Третьякова, — свидетельство того, что вы уже на этом пути. Конечно, еще никому из вас ничего не гарантировано. Еще предстоит познать очень много, совершить Поступки с большой буквы, доказать свое право действовать и участвовать в управлении миром. Но первый шаг вы уже сделали. С Богом! Успехов!

На дорожку снарядим вас определением:

МАНИПУЛЯТИВНАЯ ДЕМОКРАТИЯ - ЭТО ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ИНФОРМАЦИОННОГО ОБ-ЩЕСТВА, КОГДА ВЛАСТЬ ВЫБИРАЕТСЯ БОЛЬШИНСТВОМ, КОНСТРУИРУЕМЫМ ПОСРЕДСТВОМ СМИ, А ТЕ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, КОНТРОЛИРУЮТСЯ КОРПОРАЦИЯМИ.

ПРИ МАНИПУЛЯТИВНОЙ ДЕМОКРАТИИ:

• ОСНОВНАЯ ФОРМА ПОЛИТИКИ - ЭТО БОРЬБА КОРПОРАЦИЙ В УСЛОВИЯХ ПЛЮРАЛИЗМА СМИ, ПОЛИТИКИ И БИЗНЕСА; 

• ОСНОВНЫЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ СУБЪЕКТЫ - ЭТО ИНФОРМАЦИОННО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ, А ПОЛИТИЧЕСКОЕ ДЕЙСТВИЕ - ЭТО ОГРАНИЧЕННЫЙ ВО ВРЕМЕНИ ПРОЕКТ.

А теперь перейдем к неприятным вопросам — вопросам, ставящим нас перед гражданским выбором — всегда нелегким.

 

Вопросы гражданину Третьякову

Как я уже сказал, старые СМИ, доселе занимавшиеся информированием граждан, уходят в прошлое, как уходят в прошлое марафонцы, бегущие за здоровьем, и футбольные звезды, играющие себе в удовольствие. Какое уж тут здоровье, если ставки на бегах — миллионные гонорары, да и бежать приходится, наширявшись допингом. Но ведь спорт во имя здоровья никуда не исчезает, просто он мигрирует в другие ниши, правда маргинальные.

Так и ведущие СМИ неизбежно становятся частью больших информационно-политических проектов, которые связываются в один узел тем, что мы всё еще по привычке называем пиаром. Идти против будущего бессмысленно, но имеет смысл задуматься над его вариантами. И поэтому уместно поставить ряд не технологических, а гражданских вопросов о медиакратии, манипулятивной демократии и господстве технологий управления человеческим выбором, имеющих прямое отношение к СМИ.

Пусть ведущие СМИ неизбежно оказываются частью PR-проектов, но ведь какое-то пространство для традиционных качественных СМИ сохраняется, как с победой коммерческого спорта не исчезает досуговое, в удовольствие плавание в море и дружеский теннис нормальных людей, которые в качестве допинга пробавляются бутылкой пива. Как расширить это пространство? Ответ прост: только книги, Интернет и кабельные телеканалы создают возможности свободы. Политически для России это означает, что нам необходимо срочно разрабатывать государственную программу интенсивного развития Интернета и ускорения развертывания кабельного ТВ. Слава Богу, книга у нас пока в почете.

Как увеличить число людей, способных на самостоятельное мышление? Я думаю, что это невозможно без кардинальных изменений в образовании. В обществе должен быть культ серьезной книги (без картинок и диалогов). Создание и поддержание такого культа должно стать одной из целей правящей элиты и правительства страны.

Для увеличения слоя людей, способных на более или менее самостоятельные решения, необходима и осознанная политика в области субкультур. Дело в том, что человек, выходящий из-под влияния массовой ТВ-культуры, неизбежно будет затянут в этот омут вновь, если он не найдет опору в группе единомышленников, противостоящих массовой культуре и возводящих для этого свои крепости — те или иные субкультуры. Индивид, если только он не гений и не сумасшедший, не может ПРОТИВОСТОЯТЬ ТОТАЛЬНОМУ ДАВЛЕНИЮ ОБЩЕСТВА. ТАКОМУ ДАВЛЕНИЮ МОЖЕТ ПЮТИВОСТОЯТЬ ТОЛЬКО СУБКУЛЬТУРА. Сообщества интеллектуалов — это как раз такие субкультуры, которые позволяют нам сохранять какую-то часть интеллектуальной свободы. Но проблема в том, что большинство субкультур, выполняющих функцию заслона перед мутным потоком господствующей массовой культуры, не более свободны, а даже более тоталитарны. Существующие ультралевые, фашистские и исламистские террористические субкультуры — самые яркие образчики, но другие субкультуры тоже имеют очень высокий уровень тоталитарного давления на личность. Среди них многочисленные новые религиозные секты, фанатские клубы, криминальные структуры. Если не заниматься целенаправленной работой по ПОДАВЛЕНИЮ ТАКИХ ТОТАЛИТАРНЫХ СУБКУЛЬТУР, то человек, временно выпадающий из массовой культуры, придет не к книге, а окажется добычей и жертвой тоталитарных субкультур. Со временем многие из них будут эволюционировать в сторону терроризма, поскольку в силу уязвимости современных коммуникаций проведение террористических акций будет становиться всё более легким делом и в силу тотальной публичности — быстро приносящим известность.

Еще один вопрос, и он один из основных, убегать от которого бессмысленно: а какова должна быть позиция интеллектуала в этом мире манипулятивной демократии? При этом типичный интеллектуал рассуждает примерно следующим образом:

• Я хорошо понимаю несправедливость этого мира скрытого управления сознанием и отдаю себе отчет, что уговорами его не исправишь: он тотален. Но я не хочу воевать против него, мне не нравится позиция «красных бригад», теоретически обоснованная Гербертом Маркузе и Теодором Адорно: бунт против этого мира, террор против его организаторов. Сейчас по этому пути пошел Бен Ладен. Посмотрим, что у него получится, но я уверен, если он выиграет эту войну с Бушем — Путиным — Блером, то мы окажемся не в мире свободы, а в мире еще большего ужаса, как это уже было в России, где супернесправедливый режим императорской России в результате бунта обернулся ужасным большевистским подавлением свободы.

• Мне не нравится и просто ругать этот приходящий новый мир, как это делают многие левые интеллектуалы в Европе: брюзжание — это хороший психологический выход, но негодная жизненная стратегия.

• Мне не по душе выход аутизма — забыться в мире крестьянской или мещанской жизни, довольствуясь тем минимумом, который современный мир дает любому человеку. Даже если тунеядцу будут платить в России столько же, сколько платят ему сейчас в США, мне это всё равно не понравится, — быть может, виной тому мои неудовлетворенные амбиции. Просто читать книги, смотреть на закат, пить пиво и размышлять, как советовал Василий Розанов, — не прельщает.

• Не согласен я и стать яппи — упиваться возможностью делать карьеру и деньги, не обращая внимания ни на что. Не по душе мне быть даже очень высокооплачиваемым винтиком в этой машине, если я остаюсь просто винтиком. Не то гордость не позволяет, не то совесть, не то еще что.

Так что же делать, если все мы вынуждены зарабатывать деньги, участвуя в этих, столь двусмысленных подчас с точки зрения общественного блага, больших манипулятивных проектах, далеко не все из которых имеют только позитивные цели? Возможен и такой выбор — жить двумя или даже тремя жизнями. В одной — делать карьеру в этом мире больших PR-проектов, наращивать объем ресурсов самого разного толка, в другой — трудиться на благо гражданского общества, придумывая красивые проекты, содействуя возникновению эстетически привлекательных субкультур, а в третьей — вести мещанский образ жизни, раз от раза оппонируя самому себе в тщетных попытках обрести душевную гармонию. Но эти вопросы остаются пока для меня без удовлетворительного ответа. 

 

Для не журналистов: как пользоваться СМИ, или Основы публичного выступления

Виталий Третьяков прекрасно всё написал для журналистов, но хотелось бы добавить несколько мыслей для не журналистов. То есть как раз — для большинства читателей, которые не посвятят себя работе в СМИ, но, как мы им пророчим, не смогут в своей профессиональной деятельности избежать работы со СМИ. Поэтому им будет весьма полезно проштудировать эту книгу Виталия Третьякова, а к каким-то ее пассажам придется не раз вернуться.

Я же дам несколько дополнительных советов. Они, кстати, могут быть использованы и на ТВ, и в печатных СМИ, и во время устного выступления в различных аудиториях. Их можно назвать основами публичного выступления, принципами работы с массовой аудиторией.

Итак, если вы хотите добиться успеха через СМИ, вам необходимо решить несколько задач, которые можно объединить в две группы:

• медийное позиционирование;

• формирование самого выступления.

 

Медийное позиционирование

Самая общая задача медийного позиционирования, как и любого другого позиционирования, — введение своего действия в общий контекст. Ничто не имеет ценность само по себе, она может быть приобретена лишь на фоне отношений с внешним окружением. Так, деньги имеют смысл только тогда, когда они обладают покупательной способностью, а в отсутствие оной превращаются в простые бумажки. Анализ внешнего окружения, отношений с ним, осознанный выбор различных моделей формирования отношений с окружением — вот задача позиционирования.

1. Первым делом ответьте на вопрос: чем вы интересны данному СМИ? Если они обратились к вам сами, подумайте, чем вы привлекли их внимание? Кто вы вообще для них — как социальный тип? СМИ выражают, пусть иногда и почти неосознанно, интерес аудитории, они как бы транслируют к вам этот интерес — о нем они, как правило, знают или, точнее выражаясь, — ощущают лучше вас. Если вы хотите, чтобы аудитория вас поняла, восприняла, сделайте всё, чтобы удовлетворить этот интерес. Если эта задача не решена, вы зря потратили время. Но всякая аудитория является своеобразной «вещью в себе» — ведь вы не можете с каждым из будущих слушателей загодя обсудить характер своего выступления, такие переговоры вы ведете с их полномочным представителем — журналистом (редактором). Кстати, если он просит вас как-то скорректировать свое выступление — не упрямьтесь, если у вас нет абсолютно твердой уверенности, что эти рекомендации пойдут вам во вред. Как правило, журналисты чувствуют аудиторию, и их вмешательство чаще всего улучшает ваше выступление. Итак, от ответа на вопрос: кто вы для данного СМИ, зависит роль, которую ждут, что вы исполните. Для них вы всегда — представитель какой-то социальной группы. Например, если вы олицетворяете молодежь, то можно говорить что-то уж совершенно новое, непривычное, в том числе жонглировать сленговой терминологией — всё это будет правильно понято, воспринято как естественная для представителей нового поколения манера общения, кто-то может быть даже черкнет себе ваше высказывание «на манжете» — дескать, вверну при случае новое молодежное словцо, покажу, что и я не лыком шит и иду в ногу со временем. Но если вы для них эксперт, то сленг в вашей речи неуместен, он вас дискредитирует. Если вы выступаете от имени иностранной организации, то уместен отстраненный подход, а позывы повлиять на российскую политику неуместны. Но для представителя российской организации странным выглядел бы отстраненный подход — самое время заявить о своей гражданской позиции. Если вы эксперт или сторонний человек, от вас ждут взвешенности и стремления понять правду каждой из спорящих сторон. Но, может быть, к вам обратились просто как «человеку из народа» — тогда лепите правду-матку: народу позволено всё. Щегольство же знанием нюансов проблемы лишь дискредитирует вашу «народную» позицию, и в глазах аудитории вы окажетесь «засланным казачком(-кой)». Если вы инициатор выступления в СМИ, сами решите, чем вы будете интересны аудитории. Ответ должен быть конкретным.

2. В чем состоит проблема, к которой обращается СМИ, уповая на вашу помощь? Или, если вы сами инициируете выступление, — к какой проблеме, интересной СМИ, вы хотели бы привлечь внимание?

3. Тесно с этим связанный вопрос: какая роль отведена вам в программе данного СМИ7. Для ответа на этот вопрос, среди прочего, надо понять, какие вообще роли характерны для данного СМИ, каков их набор. И, кстати, возможно, что после этого анализа вы сочтете, что предложенная роль вас не устраивает. Но в любом случае роль определяет систему ожиданий к вам. Ваше выступление должно быть построено с учетом этой роли. Например, вы представляете одну из сторон конфликта или нейтральны; ваша роль компромиссная или вас пригласили для того, чтобы закрутить интригу, разогреть ситуацию, спровоцировать кого-то...

4. Чтобы выработать свою ролевую линию поведения, надо понять, а какова вообще цель программы — для чего всё это делается, решая какую задачу десятки людей тратят время и немалые деньги? Ведь общая цель определяет и набор ролей участников, и систему ожиданий аудитории и создателей программы.

5. Такого рода цели во многом зависят от важнейшей характеристики СМИ — принадлежности к тому или иному информационному пространству (ИП). Каждое СМИ действует не само по себе, а является частью определенного ИП; какое живое существо ни возьми, оно обитает отнюдь не в абстрактной среде, а в определенной экологической нише, в определенной климатической зоне, ландшафте. Важно определить: как СМИ, с которым вы собираетесь работать, позиционировано в информационной среде, каково его ИП. Таким ИП может быть: общефедеральное российское («Первый канал», «Известия»); международное («Financial Times», «ВВС World», CNN), американское («USA Today», даже такие супервлиятельные телеканалы, как ABC и PBS, позиционируют себя, например, в отличие от CNN, не в международном, а в американском ИП), британское («Gardian», «Daily Telegraf»), европейское («Sky News», «Euronews»), региональное российское (Нижегородский телеканал), украинское («ТВ Интер»). Иногда СМИ может функционировать одновременно на двух ИП, например, французская «Le Mond» претендует на формирование не только собственно французской, но и общеевропейской повестки дня. Иногда под одной шапкой уживаются несколько СМИ, обслуживающие разные ИП. Например, под логотипом «Би-би-си» функционируют: русская служба «Би-би-си» — в российском ИП, «ВВС World» — в международном и собственно британская «Би-би-си», ориентированная на британцев. Это то, что мы вычленили для нашего примера, а ведь в корпорацию «Би-би-си» входит еще и много других служб, каждая из которых действует в своем ИП. Например — среднеазиатская служба ВВС.

6. Каждое ИП обладает своими характеристиками, среди которых, кроме банальных — вроде языка, можно выделить главные: главные конфликты, главные события, главные персоналии (наиболее часто цитируемые). Например, на весну 2003 года в мировом ИП главными событиями были: готовящаяся война в Ираке, война с терроризмом; конфликты между США и исламистскими террористическими организациями, между США и европейцами; главные персоналии: Буш, Бен Ладен, Саддам, второй ряд: Блер, Путин, Ширак, Шредер и Совет Безопасности ООН. Но понятно, что для российского ИП всё несколько иначе. Для американцев же в перечень таких событий попадают еще разворачивающиеся президентские выборы, а в конфликты — дебаты Буша и демократов. Из персоналий второго ряда для американцев значимыми остаются только ООН как легитимный представитель мирового сообщества и Ширак — как главный антиамериканец из мировых лидеров. Эти главные конфликты, события и персоналии приковывают к себе максимальное внимание всех субъектов ИП: всех журналистов, всей аудитории. Поэтому, если вы хотите, чтобы ваше выступление было действительно замечено, вы должны как-то связать свою проблему с этими главными конфликтами, событиями, персонами, для чего определить: как волнующая вас проблема объективно с ними связана. Это почти всегда требует специального анализа.

7. Теперь вам следует выявить главные характеристики аудитории: не всего ИП, а аудитории конкретного СМИ и еще уже — конкретной программы. Кто, какого типа люди вас будут слушать, читать, смотреть.

8. Каждый из этих уровней: ИП, СМИ, программа - имеет свой набор предпочтений и табу. Например, в американских СМИ нельзя говорить о том, что разные народы и расы имеют разные от природы данные или что женщины имеют естественные ограничения в своих профессиях. С такими взглядами как выходящими за пределы политической корректности вас просто не пустят в эти СМИ. Если в газете для пенсионеров вы попытаетесь доказывать, что однополая любовь должна быть во многом уравнена с нормальной, то издатели просто выбросят такого рода новации — зачем им будировать неудовольствие своих читателей? С другой стороны — существуют и предпочтения, которые тоже надо учитывать. В газете для пенсионеров всегда будет уместно затронуть проблему здоровья или заявить, что не всё в советские времена было плохо. А американцы немедленно заинтересуются, если вы упомянете о роли тех или иных женщин или инвалидов или этнических меньшинств в российской общественной жизни: для них это важная тема — обеспечение равных прав в бизнесе или на карьерной лестнице для представителей ранее социально ущемленных групп. Французы будут счастливы, если вы упомянете, что нельзя говорить только о Западе вообще, надо уметь отличать США и Европу. Для либеральных бизнес-изданий бессмысленно рассуждать о необходимости особого русского пути в экономике — они это просто проигнорируют, если у них только нет специальной цели дискредитировать вас перед своей аудиторией. Но не перегните палку в стремлении вписаться в контекст: есть опасность потерять хребет. Как только кто-то поймет, что у вас нет своих взглядов, которые вы готовы отстаивать, что вы готовы мимикрировать в зависимости от обстоятельств, к вам пропадет интерес.

9. Разберитесь, каков жанр программы: это аналитика или развлечение; столкновение противоположностей или попытка найти компромисс. Быть может, это шоу или игра. Понятно, что нарушать законы жанра нельзя, ибо это обессмысливает диалог.

10. Оцените язык потенциальной аудитории с точки зрения ИП в целом, СМИ, программы, жанра. Язык напрямую влияет на логику и стилистику СМИ и программы.

11. Очень важно выяснить структуру общественных мифологем по проблеме, подлежащей обсуждению, и занять свою осознанную позицию с учетом этой мифологии. Дело в том, что аудитория — это не чистый лист бумаги, она всегда имеет свою палитру взглядов, в том числе по затрагиваемой проблеме. Вы выступаете перед внешне молчаливой аудиторией (слушатели, читатели, телекамера, микро-фон), но не обманывайтесь — это всегда диалог. Вы беседуете с аудиторией, которая воспринимает вас и ваши взгляды через призму уже имеющихся у нее представлений. Ваша задача: мысленно реконструировать, какие именно представления являются превалирующими, и соотнестись с ними. Чаще всего это несколько основных и довольно простых мифов. Есть общее правило — чем шире аудитория (масса, толпа), тем более простыми, одномерными могут быть ее суждения, реакции, оценки. Ведя диалог с конкретным человеком, вы находитесь в контакте с космосом, обращаясь же к миллионам, вы вступаете во взаимоотношения с примитивным существом — толпой. Следует раз и навсегда уяснить: оценивать вас будут только через призму этих мифов. И не важно, что вы представляете из себя в реальной жизни. Значение имеет только то, насколько удачно вы вписались в мифологический мир данной аудитории. Во время «перестройки» доминирующим мифом было противостояние демократов и аппарата. Избежать позиционирования в свете этого мифа было невозможно. Следовало как-то определяться — демократ вы или сторонник статус-кво (аппарата). Попытка заявить о независимой позиции почти наверняка была обречена на крах. Да и в самом деле — кто вы такой, чтобы быть не как все? Почему все сумели поляризоваться по критерию «демократы — аппарат», а вы — нет? В принципе, выломаться из этой мифологической структуры можно, но чаще — лишь в теории, для чего надо или построить свой миф, или заплатить колоссальную цену, пожертвовав очень многим. Владимир Жириновский, например, почти смог занять эту, третью, позицию, критикуя и коммунистов и демократов. Но посмотрите, во что ему это обошлось: сначала союз с КГБ, потом — амплуа политического клоуна, шута, без всяких, естественно, шансов прийти к власти. Выкарабкаться из этой колеи «коммунист — демократ» ему помог его огромный талант шоумена. Прежде чем встать на этот путь, подумайте: есть ли у вас талант шоумена, сравнимый с Жириновским? К тому же Жириновский не всё создал сам — он воспользовался тем известным обстоятельством, что в массовом сознании всегда есть особая ниша — шута, скомороха, юродивого, наделенного правом резать правду-матку — неприятную всем и даже неприличную. Но за это ему приходится терпеть всеобщее презрение — вместе с неугасающим интересом к своей персоне, поскольку он весьма хлесток на слово и жест, никто и представить не может, что он еще отчебучит. Согласны ли вы, обладая талантом уровня Жириновского, стать шутом? При том, что, учтите, это место им уже основательно занято и тесниться он не собирается, понимая, что это путь в политическое небытие.

То есть вы обязаны понять: какие именно ниши в доминирующих мифах массового сознания вакантны для вас по той проблеме, которую вы собираетесь «взять под прицел» в своем обращении к этому массовому сознанию. Причем эти мифы, будучи его порождением, присуши всем, даже экспертам. Например, на Западе были и остаются убеждены, что КГБ всесилен — им это вбивали в головы много десятилетий. Отдельному человеку вы можете объяснить, что, если бы КГБ был всесилен, он не допустил бы распада СССР, но втолковать это аудитории западных экспертов, дипломатов и журналистов вы не сможете и вам придется мириться с существованием этого мифа. Ну, или потратить 5 лет жизни на борьбу с ним.

12. С учетом сложившейся мифологии вы должны выработать свою легенду: кто вы, с кем связаны, чего хотите, в чем ваши интересы, зачем хотите выступить. Вопросы такого рода, естественно, возникают у аудитории. Легенда — вовсе не значит неправда. Ваша легенда вполне может быть правдивой. Это даже лучше. Но вы должны понимать, что даже правда должна быть преподнесена как правдивая легенда, надо убедить аудиторию в этой легенде. Часто убедить в правде бывает сложнее, чем в фантазии. Если вы игнорируете собственное легендирование, то это не значит, что вы будете выступать как загадочный романтичный незнакомец: аудитория немедленно придумает за вас легенду, и эта легенда, скорее всего, будет крайне циничной и нелицеприятной. Люди вообще, как вы, наверное, знаете, склонны не очень доверять публичным фигурам. И самые благие поступки публичных фигур обыватели склонны объяснять самыми что ни на есть циничными интересами.

13. Дьявольская проблема, встающая перед каждым, — как работать с ангажированными СМИ, отрабатывающими позицию того, кто их контролирует, да еще и в условиях, когда вы их противник. Или с ангажированными журналистами. Здесь я рекомендовал бы руководствоваться несколькими правилами:

• НЕ БОЯТЬСЯ ангажированных СМИ, и через них можно донести до аудитории то, что вы хотите. Пример — искусство Владимира Жириновского вести диалог с журналистами, не разделяющими его взглядов.

• ИСПОЛЬЗУЙТЕ ЕСТЕСТВЕННЫЙ ИНТЕРЕС любого СМИ к расширению своей аудитории. Выступайте ярче, и даже враждебные СМИ откроют для вас свой эфир. Помните правило информационного общества: лучше плохое упоминание, чем игнорирование.

• НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПРЕДОТВРАТИТЬ трансляцию точки зрения, выгодной владельцу СМИ, в том числе затрагивающей вас. Он ее всё равно огласит в своем СМИ, для этого он его и контролирует. Лучше попытаться спрогнозировать, что им может быть сказано, и изложить свою позицию так, чтобы СМИ оказалось выгодно подать вас, и подать так, как это выгодно вам.

• НЕ УПОТРЕБЛЯЙТЕ В РЕЧИ ФОРМУЛУ «С ОДНОЙ СТОРОНЫ... С ДРУГОЙ СТОРОНЫ...». После неблагожелательной редактуры ваша позиция может оказаться искаженной. Будьте в этом отношении проще, избегайте витиеватостей.

• Старайтесь быть лаконичными — вы можете немало изумиться тому, как искусно могут быть отредактированы ваши воспоминания о невинных приключениях. ГОВОРИТЕ КРАТКО, рублеными фраза-ми, по существу дела и то, что трудно исказить.

• НЕ ОСКОРБЛЯЙТЕ ЖУРНАЛИСТОВ ангажированных СМИ, не нападайте на них, если это не ваша осознанная, хорошо выверенная стратегия. Как правило, они ни в чем не виноваты, они зарабатывают на хлеб с маслом — работать ведь где-то надо. А владельцы разных СМИ мало чем отличаются друг от друга. Вы можете предложить им что-то лучшее? Вместо этого войдите в их положение, посочувствуйте им — и они отредактируют вас в щадящем режиме.

• Не юлите и НЕ ОПРАВДЫВАЙТЕСЬ, НЕ БОЙТЕСЬ ПРЯМО ЗАЯВЛЯТЬ свою позицию — это всегда вызывает уважение. Как бы вы ни обосновывали свою точку зрения, ваши противники всегда найдут, как оттранслировать ее в эфир в негативном ключе.

• Постарайтесь предложить аудитории такие ФОРМУЛИРОВКИ, КОТОРЫЕ ОТРАЖАЮТ СРЕДИННУЮ по отношению к крайним точку зрения: то есть изъясняйтесь так, чтобы вашим сторонникам ваш тезис казался еще позитивным, а вашим противникам (если это СМИ противников) — уже негативным, не требующим дополнительной редактуры. Например, коммунист, говорящий о «национализации и без излишней судебной волокиты», воспринимается своими противниками однозначно негативно, как призывающий к попранию закона и ликвидации частной собственности, а своими сторонниками — как бескомпромиссный борец за интересы народа. 

 

Правила построения статьи/выступления

1. Главное, чтобы в выступлении была идея, стержневой тезис. Никому неохота слушать пустую болтовню. Надо самому отчетливо осознавать, что хочешь сказать. С сумятицей в голове нечего уповать на понимание слушателями.

2. Главная мысль не должна остаться на периферии выступления, ее необходимо пропедалировать и озвучить именно как главную мысль. Помните об общем правиле:

СНАЧАЛА ОГЛАСИ ТЕМУ СВОЕГО ВЫСТУПЛЕНИЯ, ДАЙ ПОНЯТЬ АУДИТОРИИ, О ЧЕМ СОБИРАЕШЬСЯ ГОВОРИТЬ; ЗАТЕМ ПРОИЗНЕСИ ТО, РАДИ ЧЕГО ЗАТЕВАЛОСЬ ТВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ; И НАПОСЛЕДОК ПОСТАВЬ ТОЧКУ, НАПОМНИВ, О ЧЕМ СКАЗАЛ.

3. Не чурайтесь главных тем. Не отдавайте их на откуп другим. Частая ошибка — обходить главную тему стороной, дескать, другие всё уже сказали или еще скажут. Это не так: может быть, они еще и не скажут, а если сказали уже, то главная тема настолько важна и многогранна, что читатель всегда найдет что-то важное для себя и у вас.

4. Формулируя главный тезис, следует выделить его социальные характеристики:

• каковы ваши намерения;

• кому адресованы;

• какая цель преследуется;

• какие последствия прогнозируются.

Быть может, в результате вас уволят с работы; может статься, вы поссоритесь с человеком, отношения с которым для вас очень важны; невольно вы можете спровоцировать кризис в вашей организации. Взвесьте все последствия. Если всё же вы решились говорить, а не молчать, помните, что, с точки зрения последействия, эхо, которым отзовется ваше слово, должно быть для вас большим благом, нежели умолчание.

5. Как сформулировать главный тезис? Идеально, если примером вам послужит Лев Толстой, в свое время выступивший со статьей «Не могу молчать!», когда ваше выступление — это итог размышлений многих лет; но так бывает далеко не всегда. Существуют определенные методики выработки идеи выступления.

• Приучите себя к каждодневному труду излагать свои мысли на бумаге, не ленитесь в выработке своих суждений по самым различным вопросам — в будущем вам это пригодится. Вообще, простите за банальность, но чем больше вы думаете, «разминаете» свои мозги, тем продуктивней будет ваш мыслительный процесс, тем больше вы сможете сгенерировать оригинальных мыслей и нетривиальных идей. Периодически просматривайте свои записные книжки, не забывайте регулярно пополнять их, старайтесь сохранять всё самое ценное, что осенило вас. Систематизируйте записи по темам.

• Если вы ощущаете кризис идей, попробуйте разгрузить мозги путем релаксации — с большой вероятностью у вас в голове родятся яркие идеи. Попробуйте развеяться, прогуляться, освободиться от стресса, раскрепостить сознание, дать волю своей подкорке, подсознанию.

• Найдите себе умного собеседника: неординарно мыслящего, интересного вам, способного вывести вас из интеллектуального ступора, взглянуть на проблему с неожиданной стороны; возможно, целесообразно обратиться к специалисту или поискать добротную книгу — заочная беседа с ее автором может оказаться не менее полезной. Еще лучше — обратитесь к классикам, у них ведь есть всегда что-то, что прочистит ваши извилины. На то они и классики.

• Попробуйте повысить собственную креативность. Попытайтесь, например, сделать или посмотреть что-то нетривиальное, нехарактерное или даже экстравагантное для вас — это расширит ваши горизонты, высвободит ваш творческий потенциал, придушенный гнетом того, что Герберт Маркузе называл «принципом реальности», — жесткими требованиями, диктуемыми природой и социумом, заставляющими нас делать «как надо», «как положено», вынуждающих вести себя предсказуемо и тривиально, то есть быть покладистым обывателем. Для рождения яркой мысли нужна раскрепощенность, нестандартный взгляд на, казалось бы, привычные вещи, внутренняя свобода, незашоренность стереотипами.

• Порой хороший эффект дают поступки, направленные на повышение своей энергетики. Для этого надо увлечься чем-то, что способно вызвать вброс адреналина в кровь, породить бурные эмоции. Как это сделать, каждый в состоянии решить сам, но можно, например, прыгнуть с парашютом, научиться какому-нибудь новому виду спорта или в конце концов посетить аттракционы, вроде американских горок, дающие всплеск эмоционального напряжения. Стрессы пробудят ваше сознание, заставят по-новому взглянуть на мир. Сделайте то, что вы давно хотели, но не решались. Заряд бодрости вам обеспечен.

6. Формулируя основные мысли и идеи, целесообразно соотнести их с аудиторией. Ваше выступление не должно напоминать простое декларирование некоего тезиса, оно должно давать ответы на вопросы, засевшие в головах слушателей. Они настроились внимать вам, уже имея какие-то вопросы. И вы должны оправдать их ожидания, лучше ли, хуже ли, но как-то ответить. Для этого, естественно, надо загодя мысленно реконструировать эти вопросы, что чаще всего не такое простое дело — это самостоятельная и очень важная аналитическая, предварительная работа. Часто эти вопросы осознаются слушателями весьма смутно (но это не значит, что их нет, они есть всегда!), поэтому в вашу задачу может входить еще и отчетливая постановка таких вопросов. Не придумывание, а вербализация вопросов, уже витающих в головах аудитории в форме более или менее четких образов и ощущений. Произнесение вслух вопросов, еще только смутно тревожащих аудиторию, вызовет положительный отклик с ее стороны, расположит вас к ней, покажет, что вы тонко чувствуете ее настроения. Вообще всякое выступление должно быть ответом на вопросы. Следование этому принципу очень важно при написании доступных пониманию целевой аудитории текстов и мессиджей (разного рода обращений, сообщений, посланий, поручений). Текст не может быть понят без уяснения читателями того, на какие вопросы автор намеревается ответить. Именно в этом и состоит трудность понимания письменных памятников других времен и культур — мы видим текст, но не понимаем контекста. Нам трудно понять, на какие вопросы автор отвечает, с кем спорит, кому возражает, кого опровергает.

7. При обращении к аудитории идею надо формулировать как СОЦИАЛЬНУЮ. Какую сферу общественных интересов ни затрагивало бы ваше выступление, оно должно быть выстроено в ключе общественно-значимой проблематики, близкой аудитории. Озвучиваемую вами идею, какой бы на первый взгляд частной она ни казалась, следует поднять до уровня общесоциальных смыслов. Она должна оказаться очевидным (с точки зрения аудитории) образом связана с тем, что волнует основную массу слушателей. Именно это и позволит социализовать вашу идею, привлечь к ней, а тем самым — к вам, общественное внимание.

8. Необходимо соотнестись с будущим. Виталий Третьяков много говорит об этом, подчеркивая, что прогноз — король анализа. Это правда. Всех нас интересует будущее, ведь так важно правильно построить собственную жизненную стратегию, чтобы добиться успеха, и здесь не обойтись без футурологии, естественного желания каждого поймать за хвост жар-птицу. Каждому хочется, чтобы волна будущего подхватила его и вынесла куда-то к оазису благополучия. Но прогноз в своем выступлении я бы сдобрил доброй порцией чего-то новенького, о чем раньше аудитория даже не подозревала. Это могут быть новые факты, новые тенденции, новые субъекты действия, новые лица, новые методы, новые угрозы, новые идеи. Идеально, если вам удается открыть перед слушателями новый мир.

9. При разговоре о новом важно соблюсти меру. Самоконтроль в этом плане важен почти всегда, кроме одного случая — когда вы открываете новый мир. Слушатели вслед за вами вступают в этот мир, вы показываете им его, там, естественно, всё в диковинку. Но, как известно, всего хорошо в меру, в том числе и нового. Герберт Маклюен в своей книге «Понимание медиа» отмечает, что у него были проблемы с рукописью его книги, поскольку редактор заявил: «Ваша книга нова на 75%, это плохо; книга не может рассчитывать на успех, если оригинального в ней больше 10%». Со своей стороны я бы особо рекомендовал следовать правилу: либо новая реальность - либо новый язык. То есть новые явления должны быть объяснены с помощью известных слов. А новые термины должны быть применены для описания не только новых, но обязательно и уже известных явлений.

10. Выступление должно быть наполнено жизнью. А это значит, что оно не может быть похоже на сухой трактат. Привнесите в него интригу, развитие, конфликт между кем-то... Это может быть конфликт как между людьми, так и между тенденциями, ведь все же знают, что жизнь развивается через конфликт — слушатели просто решат, что вы оторвались от реальности, если не найдут в вашем выступлении конфликтов.

11. Очень важно, чтобы в вашей речи жизнь приобретала конкретные очертания, была наполнена образами. Даже аналитический текст требует яркости для его лучшего понимания. Задействование у слушателей образного, ассоциативного мышления поможет запоминанию ими вашего выступления и его центральной идеи. Без яркой конкретики это невозможно. Рациональные идеи подчас с трудом удерживаются в памяти. А эмоциональные образы легко раскладываются «по полочкам», благодаря этому аналитические идеи впоследствии как бы «выуживаются» из памяти через посредство образов, которые всплывают первыми. Поэтому, кстати, образы должны не болтаться неприкаянными, а быть привязаны к рациональным идеям. Можно даже выразиться еще однозначнее: к главной идее надо обязательно пристегнуть какой-то образ.

12. Жизнь должна присутствовать в выступлении и в виде страстей. Преданность, дружба, гнев, ненависть, любовь, ревность, месть, сострадание, прощение — всё это есть в нашей жизни. И всё это должно прозвучать в вашем выступлении-статье.

13. Жизнь хороша в виде примеров, каких-то ситуаций, особенно юмористических.

14. В жизни, нарисованной вами, аудитория должна увидеть и свою жизнь, сопоставить со своим жизненным опытом, увидеть ваши тезисы в контексте собственного мироощущения. Для этого вам следует упомянуть какой-то набор стабильных жизненных ситуаций, в которые ваша аудитория то и дело попадает в нормальной жизни. Еще лучше, если это будут в целом позитивные, но лишь слегка проблемные ситуации. Например, многие иногда привирали своим родителям, рассказывая о прошедшем отпуске-каникулах, представляя этот отпуск нарочито более пресным, дабы не огорчать родителей своими рискованными приключениями. Это пример жизненной ситуации, к которой в своем выступлении вы можете привязать всё, что угодно, любую проблему: ситуация типичная, не заезженная (как, например, вечная проблема тещи), эмоционально позитивная (отпуск-то был интересным!).

15. Выступление следует позиционировать по линии «увлекаемость - объективность». Объективность служит информированию аудитории, с помощью же развлекательного элемента она поощряется, мотивируется к каким-то действиям. Вы сами занимаете определенную позицию и тем самым вовлекаете слушателей на эту позицию. Но, дабы соблюсти объективность, вы информируете их о разных точках зрения, о присущих им достоинствах и недостатках.

16. Выступление необходимо позиционировать также по линии «яркость - серость». Обычно это правило формулируется проще: «больше яркости». Чаще всего это идет вам на пользу. Но все-таки бывают ситуации, когда яркость надо умерить. Например, во время выступления перед ученым советом или во время защиты диссертации чрезмерная яркость только вызовет раздражение. Кроме того, в современном мире все стремятся чем-то выделиться (выпендриться), причем многие именно на яркость делают ставку, ничтоже сумняшеся беря на вооружение такие ломовые (от слова «лом») приемы, как крик и провокативность. И нужно быть готовым к тому, что в какой-то момент вам придется иметь дело со сторонниками таких методов оппонирования. В этом случае надо взять себя в руки и постараться занять взвешенную позицию. Ваш холодный, СТАЛЬНОЙ ТОН НА ФОНЕ ИСТЕРИЧЕСКОЙ ЯРКОСТИ — ВИДИМЫЙ ПРИЗНАК ВАШЕЙ СИЛЫ И ГОТОВНОСТИ К РЕАЛЬНОМУ ДЕЙ-СТВИЮ. Это — ВЫВЕРЕННЫЙ стиль ПУТИНА, который принес ему успех в диалоге с массовой аудиторией. Надеюсь, вас, читатель, ждет сравнимый успех. Кстати, мой финал написан в технике, предложенной в этой книге Виталием Третьяковым. Какой технике?.. Читайте и обрящете.

Сергей Марков  

 

 

КАК СТАТЬ ЗНАМЕНИТЫМ ЖУРНАЛИСТОМ

Курс лекций по теории и практике современной русской журналистики

 

 

Введение. КАК И ПОЧЕМУ ПОЯВИЛАСЬ ЭТА КНИГА, МЕСТАМИ НАПОМИНАЮЩАЯ УЧЕБНИК

 

Форма, а отчасти и содержание этого курса во многом определяются историей его создания, а потому об этом нужно рассказать сразу.

В конце 90-х года два или три я вел курс журналистского мастерства в Московском международном университете. Несколько позже — с 1999 по 2002 год — читал лекции по политической журналистике на факультете прикладной политологии в Высшей школе экономики. Там мои лекции были записаны на магнитофон, очень грамотно расшифрованы, и я обещал руководству факультета составить на основе этих записей учебное пособие.

Приступить-то к этой работе я приступил, но так и не довел до конца. Во-первых, не хватало времени — я тогда возглавлял «Независимую газету», а это была хоть и приятная для меня, но отбиравшая почти всё, даже свободное время работа. Во-вторых, устная речь, как известно, чаще всего плохо перекладывается на бумагу — контекст и пафос непосредственного общения со студентами исчезли, зато проявились смысловые и логические неувязки, устарели или, точнее, потухли многие примеры, которые в свое время, будучи актуальными, взятыми прямо из текущей журналистской практики, хорошо иллюстрировали или даже дополняли теорию. Напомню, что осень 1999 года и зима-весна 2000-го — это период двух предвыборных кампаний, думской и президентской, причем с точки зрения журналистики — наиболее интересных с момента выхода наших СМИ из-под опеки государственной цензуры. Словом, с ходу превратить наговоренный мною курс лекций в нечто, достойное издания, не удалось.

Наконец делу помог случай. В июне 2001 года господин Березовский лишил меня моего детища — «Независимой газеты». Это первоначально образовало некоторый избыток свободного времени—во всяком случае до той поры, пока я не принял окончательное решение, чем заниматься дальше в практической журналистике. Летом 2001 года, в отпуске, была написана первая треть этой книги, вторая треть — летом 2002-го, тоже в отпуске. И наконец в начале и летом 2003-го, воспользовавшись студенческими, а следовательно и профессорскими, каникулами, я дописал ее вчерне.

Если я и решаюсь назвать данный текст учебником, то только в том смысле, что своим студентам предлагаю его в качестве основы знакомства с журналистикой. Ни на какие академические лавры я, разумеется, не претендую. Практически же я сам был крайне заинтересован в том, чтобы создать по поводу «теории и практики журналистской работы» нечто цельное и законченное. Дело в том, что преподавание как-то слишком основательно вошло в мою жизнь.

В связи с уходом из «Независимой газеты» я получил решительное предложение от ректора Московского государственного института международных отношений Анатолия Торкунова начать наконец чтение лекций на факультете международной журналистики МГИМО. Новая встреча со студентами (курс называется «Аналитическая журналистика»), по крайней мере в одном аспекте, меня не радовала. Дело в том, что я не люблю повторять одно и то же — даже в разных аудиториях. Особенно — очевидные для себя вещи. Вот, строго говоря, главная причина, по которой я решил написать учебник журналистики. Теперь, используя свое профессорское положение, я буду заставлять студентов зубрить его от корки до корки, а сам стану лишь наслаждаться выслушиванием их в меру банальных ответов на экзаменах.

Первоначально я собирался, собрав читаемый мною курс воедино и несколько облагородив его определенной систематизацией, написать «Самый короткий учебник журналистики». Ибо мне действительно было трудно представить, о чем здесь можно рассказывать долго.

Но как это часто бывает, начав работать над писаным текстом, я неминуемо стал отвлекаться в сферы, лежащие близ самых очевидных коллизий журналистики и моих собственных рекомендаций относительно того, как преуспеть в этой профессии. Тот, кто читал ранее мои статьи, не мог не заметить, что меня вообще тянет на теоретизирование.

Не то чтобы я решил превратить эту слабость в достоинство. Просто так вышло само собой. Я писал и писал, а книга (теперь уже точно выходила книга, намного переросшая первоначально читанные мною лекции) стала пухнуть.

И, в общем-то, это оправданно. Современная журналистика не слишком сложна, но слишком важна. Поэтому стоило попробовать описать ее «всю». Не в смысле тематической исчерпанности (на это я не претендую: например, я почти ничего не пишу о радиожурналистике), а в смысле исчерпанности проблемной.

Короче говоря, начав с малого, я решил, раз уж начал, сказать всё обо всем существенном, что имеет отношение к СМИ и журналистике.

Это — внешняя сторона дела. Но есть и содержательная.

Профессия журналиста чудовищно мифологизирована. Особенно в наше время. Всякая мифология, как известно, признак либо язычества, либо целенаправленной лжи, либо экстраординарной глупости.

Когда при мне говорят, что журналистика — это правдоискательство, а журналисты, едва ли не все, — честнейшие и умнейшие люди, мне хочется обругать нецензурной бранью того, кто это произносит, и покинуть стены аудитории, в которой звучит столь, увы, хорошо мне знакомая ахинея.

На мой взгляд и вкус, нет ничего более удручающего, чем слушать, как люди врут о себе самих. Более удручающе только слышать, чувствовать или знать, как они врут самим себе.

Утверждать, что журналисты любят правду, и тем более, что журналисты едва ли не единственные, кто в наше время и в нашем мире открывают правду людям (аудитории), это всё равно, что доказывать, будто дворники — чистюли по призванию и кроме них нет других людей, благодаря которым улицы в наших городах остаются (иногда) чистыми.

Конечно, дворник убирает мусор. Но это означает только то, что уборка мусора является его профессиональной обязанностью. Если дворники совсем не будут «производить чистоту», как и если журналисты совсем не будут «производить правду», и тех, и других просто выгонят с работы. Но из этого не следует, что дворники любят чистоту, а журналисты правду; что дворники не мусорят, а журналисты не лгут; что дворники не мусорят даже на своем участке, а журналисты не лгут даже в своих СМИ.

Кроме того, понятия «чистота» и «правда» очень и очень относительны. Ни одному дворнику не поручат обеспечивать чистоту в хирургическом отделении и ни один журналист не расскажет всей правды о себе, своей газете, партии, за которую голосует, и т. д. Поэтому

ПРАВДА, ОГЛАШАЕМАЯ СМИ, – ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО И ВЫМЕТЕННЫЙ ДВОРНИКОМ ТРОТУАР. СМОТРИШЬ С ВЫСОТЫ СВОЕГО РОСТА – ЧИСТО. ЕСЛИ ЖЕ НАКЛОНИШЬСЯ, ДА ЕЩЕ ПОПРИСТАЛЬНЕЙ ВГЛЯДИШЬСЯ – ТУТ СОРИНКА, ТАМ ПЕСЧИНКА, ЗДЕСЬ ЛИШЬ СЛЕГКА ЗАТЕРТЫЙ ПЛЕВОК... СЛОВОМ, ГРЯЗЬ.

Наконец, еще несколько важных замечаний, сути которых я коснусь подробнее в надлежащих местах соответствующих лекций.

ЛОЖЬ - ЭТО ЧАСТЬ ПРАВДЫ.

Правду не надо путать с истиной.

ЛОЖЬ - ТАКОЙ ЖЕ ЕСТЕСТВЕННЫЙ ПРОДУКТ ЖУРНАЛИСТИКИ, КАК И ПРАВДА, НО В СОВОКУПНОСТИ СВОЕЙ, КАК ПРАВИЛО, МЕНЬШИЙ ПО ОБЪЕМУ.

Даже умные и честные журналисты часто сами не знают, как отличить правду ото лжи.

В журналистике, как и в других массовых профессиях, довольно много просто глупых, недобросовестных и профессионально слабых людей, которые лгут, даже не задумываясь о смысле своей лжи, или просто не понимают, что лгут.

Зато никто так много не говорит о правде (а не правды), как журналисты. Это их профессиональный миф, в условиях демократии ставший универсальным. Сейчас, под напором неопровержимых улик, этот миф постепенно рушится.

Из всего сказанного становится ясно, что я крайне неравнодушен к предмету моего изложения и анализа. И если воспользоваться тацитовским девизом «Независимой газеты» от дня ее рождения и до 8 июня 2001 года, «Sine ira et studio» (Без гнева и пристрастия), то эта книга глубоко пристрастна. Но я бы осмелился утверждать, что одновременно она глубоко объективна. Так сказать, «Sina ira, cum studio» — «Без гнева, но с пристрастием».

Словом, я преподношу читателям (и слушателям!) в меру моих сил честный курс лекций по теории и практике современной русской журналистики. Это, помимо прочего, означает, что сдавать на его основе экзамены, особенно вступительные, кому-либо, кроме меня, опасно. Не всё из прочитанного в этой книге надо рассказывать публично, но знать надо всё.

Теперь несколько слов о составе книги. Помимо собственно лекций, в нее — как мне кажется, естественно — входит ряд моих статей, посвященных различным проблемам журналистики и написанных в связи с событиями, будоражившими российские СМИ в 90-е годы XX века и первые XXI-гo. Эти статьи писались в ритме почти ежедневного комментирования происходившего — в этом, возможно, их слабость, но, бесспорно, и сила. Ибо теория журналистики рождалась в них непосредственно из практики. Или, по крайней мере, под давлением практики всплывала из подсознания, загруженного осколками разного рода знаний.

Собранные и систематизированные в восьмом разделе книги «200 максим журналистики, включая 10 золотых», которые я формулирую по ходу лекций, это, конечно, не более чем игра. Но что такое Игра в современной журналистике, еще узнает тот, кто дойдет до соответствующей лекции. А усвоить (осознать и зазубрить) все максимы — это и означает познать журналистику. Ленивому читателю (и студенту) рекомендую, хоть это и непедагогично, ограничиться прочтением только их. Нюансы при этом уйдут, но сущность журналистики ухвачена будет.

В заключение я должен сказать вот что. Решение мое стать журналистом настигло меня, если воспользоваться булгаковским выражением, как удар финского ножа — когда я впервые, в школьные годы, увидел фильм Сергея Аполлинариевича Герасимова «Журналист» (1967). Потом я смотрел этот фильм раз двадцать.

«Журналист» — абсолютный миф, построенный на абсолютно достоверной для профанов в журналистике правде. Между прочим, этот фильм очень хорош был бы в качестве учебного, даже сегодня, несмотря на весь его соцреализм (точнее — соцромантизм). По герасимовскому мифу (фильму) можно шаг за шагом (эпизод за эпизодом) разбирать и теорию, и технологию, и стилистику, и проблематику, и психологию нашей профессии.

Это лишние слова, но это слова благодарности. Уже умершему режиссеру, с которым мне не довелось познакомиться. Но главное, что однажды я увидел этот его фильм. Что, в конечном итоге, и привело к созданию книги, которую вы, любезные читатели, держите в руках.

Самое поразительное, что из этой книги действительно можно узнать, как стать знаменитым журналистом. Конкретный и достаточно лапидарный ответ содержится в одной из заключительных лекций, но я не рекомендовал бы ограничиваться просто поиском нужного места (хотя я даже готов облегчить такой поиск — это страницы 424-425). Ведь сам по себе рецепт немудрен. Мудрено понять, как им воспользоваться. А вот для этого придется прочесть весь курс. Приступим...

 

 

Раздел 1. БОЛЬШЕ ТЕОРИИ

 

Лекция 1. О целях данного курса

 

Итак, милостивые читатели и слушатели, я начинаю свой курс теории и практики современной русской журналистики. И начинаю его с утверждения, что немного сегодня найдется в мире профессий, кроме журналистики, — быть может, еще политика, актерство и профессиональная религиозная деятельность, — которые были бы так мифологизированы. Причем как с внешней стороны, то есть аудиторией (политика — обществом, театр и кино — зрителями, религия, точнее церковь, — паствой, мирянами), так и изнутри — самими представителями этих профессий. Миф поддерживает святость, сакральность профессии в глазах непосвященных. Собственно для этого он в основном и нужен в обыденной жизни. Но если и начинать серьезно изучать какое-либо дело, то конечно же не с мифов о нем. А если без их упоминания не обойтись, ибо они буквально въелись в общественное сознание, заключили журналистику (и политику, актерство и религию) в сотканный из самих себя, то есть мифов, кокон или, по-русски, личину, скрывающую истинную суть явления, то приходится начинать с разоблачений (в буквальном, не обличительном — извините за каламбур — смысле этого слова). Или, что в данном случае то же самое, — с правды.

Почему нужно знать правду? Вот отнюдь не банальный для разговора о журналистике вопрос.

Во-первых, потому, что только тот, кто знает правду о своей профессии, может овладеть ею в совершенстве. Это обязательное, хотя и не достаточное условие.

Во-вторых, только тот, кто знает правду о журналистике, может решить для себя те моральные проблемы, с которыми, работая в СМИ, приходится постоянно сталкиваться.

В-третьих, только тот, кто знает правду о современной журналистике, способен, читая газету или смотря телепередачу, узнать реально большую правду, нежели та, что сообщает данная газета или передача, о событии, о котором они рассказывают.

Журналистика в силу своей специфики вовлечена во все значимые процессы, происходящие в ми-ре, и прежде всего в политические процессы, поскольку люди должны что-то знать о том мире, в котором они живут. Эти знания им дают в школе, их получают в семье от родителей, в вузе от преподавателей, но потом только очень малая часть населения продолжает самостоятельно получать знания, работая в научных учреждениях, а основная часть живет обычной жизнью. Тем не менее, чтобы ориентироваться в жизни, эти люди должны получать информацию и знания — это в их интересах.

НИКТО ИЗ ОБЫЧНЫХ ЛЮДЕЙ НЕ МОЖЕТ ПОЛУЧИТЬ ЗНАНИЯ О МИРЕ ИНАЧЕ, ЧЕМ ЧЕРЕЗ ЖУРНАЛИСТИКУ, ГОВОРЯ ШИРЕ – ЧЕМ ЧЕРЕЗ СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ.

Когда-то раньше общество было более замкнуто, не было таких, как сегодня, информационных систем, новая информация доходила до населения в виде неких вестей, слухов либо в виде приказов от начальства. Потом возникли газеты, и люди, которых мы называем журналистами, встали между миром (не только общественным, но и природным) и всеми другими людьми, превратившимися в потребителей информации.

Например, как извергаются вулканы, обычный человек узнает в школе. Геолог, а точнее вулканолог, изучает этот процесс всю жизнь, но то, что Этна очнулась, мир может узнать только от журналистов. То есть даже о событии, совершенно не относящемся к общественной жизни, о чисто природном явлении мир узнает через журналистику. Если вдруг журналистам захочется (в порядке эксперимента) доказать, что вулканы извергаются не так, как это описано в учебниках, а как-то иначе, то скорее всего журналисты, если они сговорятся, смогут убедить в этом сотни миллионов людей, общество, и таким образом реальным знаниям о вулканах будет противопоставлена какая-то искаженная, но принятая аудиторией картина. И такие вещи происходят. Повсеместно и повседневно. Но, конечно, этим журналистика не исчерпывается.

Причины извержения вулканов абсолютно безразличны журналистам. Но им далеко не безразлично, кто победит на президентских выборах. Было небезразлично и в 1996 году, и в 2000-м, и в 2004-м (в данном случае речь, естественно, о России) — беспристрастие исключалось по определению. А ведь это еще, так сказать, легитимная пристрастность. Не в смысле законности, а в смысле ее закономерности, естественности.

Пристрастия пристрастиями, но

ОБЫЧНО СЧИТАЕТСЯ, ЧТО ЦЕЛЬ И ЗАДАЧА ЖУРНАЛИСТИКИ – КАЖДОДНЕВНО ОБЪЕКТИВНО ИНФОРМИРОВАТЬ АУДИТОРИЮ, ЖИТЕЛЕЙ ТОЙ ИЛИ ИНОЙ ТЕРРИТОРИИ О НАИБОЛЕЕ ЗНАЧИМЫХ СОБЫТИЯХ, ПРОИСХОДЯЩИХ НА ЭТОЙ И СОПРЕДЕЛЬНЫХ ТЕРРИТОРИЯХ, ДАВАТЬ ОЦЕНКУ ЭТИМ СОБЫТИЯМ, ОРИЕНТИРОВАТЬ ЧЕЛОВЕКА ОТНОСИТЕЛЬНО ПРИЧИН ЭТИХ СОБЫТИЙ, ИХ ВОЗМОЖНЫХ ПОСЛЕДСТВИЯХ И, В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ, ОТНОСИТЕЛЬНО ВАРИАНТОВ ПОВЕДЕНИЯ В СВЯЗИ С ДАННЫМИ СОБЫТИЯМИ.

Наша повседневная сегодняшняя российская жизнь дает более чем достаточно материала для журналистов. В России журналист имеет возможность написать огромное количество текстов, которые не написал бы, живи он в стране более спокойной. Например, целые тома можно составить из статей журналистов России, посвященных демократии. Другое дело, что и само понятие, и маркированный им политический институт каждый трактует как может или как хочет. Но, между прочим, это интеллектуальное неофитство нашей журналистики создает часть ее богатства (в сравнении с более скучной в этом смысле западной журналистикой), порождая при этом и вполне бессмысленный, хотя и не всегда безопасный для общества информационный шум.

Конечно, в России (и не только в ней) очень много журналистов, предоставляющих аудитории знания о действительно значимых событиях, происходящих в мире. В то же время в СМИ постоянно появляются материалы, которые не являются настоящей журналистикой. Пока я еще не завожу речь о так называемом пиаре. Есть целый ряд людей, работающих в СМИ или со СМИ, которые дают специфические, практические знания по отдельным темам — как накрасить губы, или как приготовить суп, или как выбрать себе автомобиль. Их нельзя назвать журналистами. Журналисты - это те, кто рассказывает о событиях. Как накрасить губы — это не событие, это навык, который можно передать от одного человека другому, заинтересованному в этом, не обязательно прибегая к журналистике. Но и эти навыки, как правило, сегодня распространяются с помощью СМИ (здесь журналистика смыкается с рекламой и обучением, в том числе политическим). И тех, кто сегодня занимается передачей таких навыков через СМИ, причисляют к журналистам, хотя журналистами они, строго говоря, не являются.

А вот другой, более масштабный и значимый для СМИ пример ориентирования журналистами людей в политическом и общественном пространстве. Пока длится межвыборный период, журналисты рассказывают о политиках, известных и неизвестных, хороших и плохих. По сути это обсуждение текущего политического процесса. Не более того. Но вот наступает период предвыборной кампании, особое значение приобретают агитация и политическая реклама: журналисты начинают целенаправленно ориентировать аудиторию. Каждый орган печати предлагает свои политические лозунги, призывает: «Голосуйте за Зюганова!» или «Голосуйте за Путина!» или использует более изощренные формы агитации, но тем не менее фактически дает практический совет, как вести себя в день выборов, объясняет, почему нужно себя вести именно так, насколько это значимо для самого читателя или зрителя. Это неизбежный, объективный процесс. Но вот в чем вопрос: а не перестают ли быть журналистами люди, перешедшие от описания и анализа политического процесса к агитации, лишь использующей элементы анализа? Некоторые утверждают, что перестают. Или следует даже более суровый вердикт: такие журналисты, раз потеряв «журналистскую невинность», перестают быть журналистами навсегда.

Как же так? Получается, что косметолог, работающий в ежемесячном глянцевом журнале для женщин, это журналист, а журналист, отбывающий свою личную или пусть даже навязанную ему политическую (предвыборную) повинность, — не журналист?

Система (индустрия) СМИ так разрослась, что путаница происходит даже с определением тех, кто собственно и составляет ее кадровую основу.

За редкими исключениями, люди, работающие в ежемесячных изданиях, не называют себя журналистами. В России сейчас почти нет ежемесячных изданий (кроме академических), посвященных политике, поскольку то, что выходит раз в месяц, не успевает уследить за каждодневным изменением событий — а ведь

ЖУРНАЛИСТИКА ПО СУТИ СИЮМИНУТНА, КРАТКОСТЬ – В НЕЙ НЕ ТОЛЬКО ПРОЯВЛЕНИЕ ТАЛАНТА, НО И ФОРМА СУЩЕСТВОВАНИЯ.

Поэтому журналисты не работают в альманахах, ежегодниках, в ежемесячных толстых, то есть литературных, журналах — они работают в еженедельниках и в ежедневных газетах, на радио и телевидении, в информационных агентствах и с недавнего времени—в сетевых изданиях.

Еженедельники все-таки позволяют фиксировать изменение событий почти каждодневно. Так же, как в ежедневных газетах, журналисты еженедельников знакомят читателей с событиями вчерашнего, сегодняшнего, завтрашнего дня, ибо редко какое событие длится только один день — чаще два-три как минимум. Если взять газету любой направленности, любого объема и пройтись по темам, то мы увидим, что 70—80% материалов в ней посвящено тому, что произошло вчера, что было позавчера, или тому, что произойдет завтра и послезавтра. Все остальные события, которые описываются в газетных или журнальных статьях, даже если это события десятилетней или столетней давности, используются как аргументация или иллюстрация к текущим событиям. Журналистика живет сегодняшним днем: газета не будет писать о том, что некий человек 100 лет назад вошел в аудиторию, если только не окажется, что с приходом того человека 100 лет назад началась цепочка событий, которая в конечном итоге привела к тому, что Путин теперь является президентом России.

Все эти вступительные, а потому отрывочные замечания и примеры я привожу для того, чтобы показать: многое в журналистике слишком ясно, но многое уже основательно запутано и мифологизировано, ибо слишком разрослась и слишком важную роль сегодня играет журналистика в нашей жизни. Цель курса моих лекций -разобраться в главном.

В своей жизни я слышал много выступлений теоретиков журналистики и журналистов-практиков о журналистике, а в молодости даже обучался на факультете журналистики Московского государственного университета. Разумеется, я давно уже не читаю книг о журналистике, ибо все ее основные навыки мною давно освоены — не все, правда, практически.

С 1976 года и по 1988-й я работал в советской внешнеполитической пропаганде. Конкретно — в агентстве печати «Новости», считавшемся «отделом» ЦК КПСС. Это, кстати, была не худшая, а по нынешним временам даже, пожалуй, и лучшая журналистская школа — мы вынуждены были конкурировать с западной пропагандой и журналистикой, то есть хотя бы отчасти владеть и их арсеналом. Это, в частности, очень помогло мне, когда в 1988 году я перешел работать в тогдашнюю, как ее называли, «трибуну гласности» — в еженедельную газету «Московские новости». В 1990 году я покинул «МН», чтобы основать, создать и возглавить совершенно новую ежедневную газету — «Независимую», и почти одиннадцать лет руководил ею.

Я всегда много писал и печатался — в России (а когда-то в СССР) и за рубежом. Я много выступал по телевидению, а в последнее время веду свою авторскую программу «Что делать?» на канале «Культура», — но телевизионным журналистом себя не считаю. Писать — вот моя профессия.

Я много писал сам, но много и редактировал других. Я выполнял чужие задания, а последние 15 лет давал задания другим. Я работал в изданиях, созданных другими, и создавал издания сам.

Поэтому в своих лекциях, а ныне — в своем учебнике, я буду в первую очередь опираться на собственный опыт. Не потому что он удачнее других (хотя во многом — удачнее), а потому что мне так легче.

Итак, подведу итог своему вступительному слову. Этот курс лекций (учебник) я создал, преследуя три цели.

Первая, как я уже писал во введении к данному курсу, — облегчить себе работу со своими студентами.

Вторая — рассказать о журналистике то, что о ней надо знать всем, кто с нею сталкивается, а особенно тем, кто в ней работает.

Третья — помочь тем, кто хочет в журналистике преуспеть, а проще говоря, тем, кто хочет стать знаменитым журналистом.

Только этими тремя скромными целями ограничиваются мои амбиции. Думаю, кое-кому они покажутся чрезмерными. Я к этому готов, да и привык. И изменять себе не собираюсь, ибо всегда считал одной из главных истин ту, что утверждает: самоуничижение паче гордыни.

В заключение еще одно замечание. Я знаю всех или почти всех крупных, известных, влиятельных или популярных журналистов современной России. И когда я буду ссылаться на их негативный опыт, то, разумеется, мною в этих случаях будет руководить только академический интерес и забота о студентах. На чем же, как не на примерах из реальной журналистики, учить ей?!

Ничего личного в этих примерах выискивать не следует — за отсутствием искомого. Впрочем, не уверен, что эта оговорка поможет, то есть внешне она — избыточна, а значит — не нужна.

Впрочем, нет, нужна. Ибо журналистика - вообще избыточная профессия. И текст, этот основной продукт журналистского труда, также всегда избыточен, хотя в журналистике высшего класса должен казаться внезапно и неожиданно для читателя или слушателя оборвавшимся. Об этом парадоксе, впрочем, мы поговорим специально в свое время и в подходящем месте.

Итак, ничего лишнего - это не из журналистики, даже если брать работу информационных агентств. Ведь собственно журналистика начинается там, где, зачитав сообщение о погоде, телевизионный ведущий осклабится в почти непристойной улыбке.

 

 

Лекция 2. Общий обзор курса, или Два парадокса журналистики

 

Столкновение с журналистикой вообще и даже конкретнее — с политической журналистикой — неизбежно и для профессиональных политиков и политологов, и для обычных граждан, которые стремятся понять, что происходит в стране, или принять реальное участие в событиях, например путем осознанного голосования на президентских выборах, и для людей, вроде бы не интересующихся ничем, кроме своей частной жизни.

Перефразируя известное выражение, я сказал бы так:

ЕСЛИ ВАС НЕ ИНТЕРЕСУЕТ ЖУРНАЛИСТИКА, ЭТО ВОВСЕ НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ОНА НЕ ИНТЕРЕСУЕТСЯ ВАМИ, А ОДНАЖДЫ – НАПРИМЕР, В ПЕРИОД ВЫБОРОВ – НЕ ЗАЙМЕТСЯ ВАМИ, ПРИЧЕМ С ОЧЕНЬ БОЛЬШИМ ПРИСТРАСТИЕМ.

В наше время в России никто не свободен от политики, а равно ее сестры и служанки — журналистики. Хорошо это или плохо, каждый волен судить сам, но полезно, по крайней мере, знать характеры этих двух, политики и журналистики, скандальных особ.

Должен заметить, что я в основном буду рассказывать именно о политической журналистике. И не только потому, что она больше мне знакома. Главных причин две. Первая: по степени своего влияния на аудиторию политическая журналистика является наиболее мощной, сам фактор влиятельности имманентно присущ политической журналистике — для того она, в конечном итоге, и существует. Вторая причина: политическая журналистика очень концентрирована. Всё, что в других тематических видах журналистики может быть размыто, необязательно, зависимо от чисто субъективных пристрастий автора, в политической журналистике заострено и почти императивно.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА ЕСТЬ КВИНТЭССЕНЦИЯ ЖУРНАЛИСТИКИ ВООБЩЕ.

Политическая журналистика, являясь, естественно, частью журналистики в целом, увенчана всеми достоинствами этого благородного общественного института, равно как и страдает всеми его пороками. Мне еще представится случай углубиться в описание и того, и другого, но для начала скажу, что все известные определения журналистики, включая самые метафористические, по-своему верны. И «вторая древнейшая профессия» (я лишь уточнил бы, что третья, ибо вторая — это, безусловно, политика), и «четвертая власть», и даже хрущевские, кажется, «приводные ремни», не говоря уже о ленинском — «важнейшая часть партийной работы». В этом феномен журналистики, ее парадоксальная суть:

БУДУЧИ ГОЛОСОМ ОБЩЕСТВА, ОБРАЩЕННЫМ ПРЕЖДЕ ВСЕГО К УШАМ ВЛАСТИ, ЖУРНАЛИСТИКА, ПОЛИТИЧЕСКАЯ В ОСОБЕННОСТИ, ЯВЛЯЕТСЯ ЧАСТЬЮ ИЗОЩРЕННО-ПЛЮРАЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ ОБЩЕСТВОМ.

Вот он, первый и основной парадокс журналистики, раздвоивший сознание, мораль и поведение не одной тысячи (не одного миллиона?) современных журналистов.

Не верьте тому, кто будет либо лишь превозносить журналистику, либо лишь охаивать ее. Это или лжец, или дурак. Или журналист, что, в общем-то, не исключает ни первого, ни второго, хотя и не обязательно предполагает оба эти качества.

ЖУРНАЛИСТИКА СЛИШКОМ ВСЕОХВАТНА, ЧТОБЫ БЫТЬ ЧЕМ-ТО ОДНИМ.

Тематика моих лекций определяется банальным принципом «от общего к конкретному», хотя возможны и отклонения от этого пути. Сначала придется поговорить об общей теории журналистики. Затем я перейду к рассмотрению более конкретных тем.

Например, теме взаимоотношений и взаимосвязи политической журналистики, политики и общественного мнения. На мой взгляд, очевидно, и, я думаю, на основе собственного опыта все согласятся с тем, что нельзя намертво разделить эти три тесно связанных института. Действительно, предметом изучения политической журналистики, как правило, является политика, а объектом ее воздействия — аудитория, то есть общественное мнение. Общественное мнение, в свою очередь, влияет на политическую журналистику, а также непосредственно на журналистов и политиков и как на граждан, и как на профессионалов. Я подробно расскажу об этом замечательном треугольнике в соответствующем месте.

Извне представляется, что журналистика в настоящее время процветает в России (насколько это процветание доброкачественно, мы еще поговорим). Однако внутри журналистики есть определенные школы (например, борющиеся на страницах и экранах российских СМИ англосаксонская и традиционно русская, беллетризированная), а в системе СМИ существуют корпорации, в частности олигархические группы, владеющие конкретными средствами массовой информации. Кроме того, отдельные журналисты разнятся по литературному стилю, идеологическим традициям, политическим пристрастиям: одни с этими пристрастиями родились, другие были воспитаны в духе пристрастной журналистики советского времени, третьи, более молодые, получили прививку пристрастности в последний, так называемый демократический период. Соответственно, у каждого свой менталитет, разный подход к одним и тем же политическим проблемам. Кроме того, с политической журналистикой работают не только качественные издания, но и, увы, бульварные. С этим приходится считаться.

Достаточно интересны проблемы политической журналистики в системе демократии и современной партийной журналистики. Последний феномен сохраняется и, я бы сказал, вновь расцветает в России. Если раньше у нас была партийная журналистика одного крыла — левая коммунистическая, что бы и кем бы ни вкладывалось в это понятие, то сейчас партийная журналистика может быть левой, правой, демократической, антидемократической (но при этом не коммунистической), клерикальной и так далее.

В лекции о соотношении свободы слова, корпоративных интересов журналистов и национальных интересов страны мы рассмотрим взаимодействие нескольких субъектов, уживающихся часто «внутри» одних и тех же людей:

• журналистов как носителей идеи свободы слова;

• журналистов, то есть конкретных людей, входящих в медиакорпорацию — газету, телеканал и в более широкую медиакорпорацию или сообщество журналистов определенного города, определенного региона;

• журналистов как граждан своей страны и представителей рода «человек политический».

Придется, хотя это и неприятно, поговорить и о взаимодействии журналистики и пиара. Институт PR — «public relations», скромно называемый связью с общественностью, на самом деле представляет собой более сложный феномен — гибрид рекламы и пропаганды. Сейчас PR процветает во всех формах — от черного до абсолютно легального, и при этом исключительно негативно влияет на собственно журналистику.

Касаясь взаимодействия политической журналистики и политической элиты, я буду приводить примеры из опыта московской прессы — это та журналистика, которая мне лучше известна, тогда как региональную журналистику я почти не знаю. Впрочем, я полагаю, что самые сильные журналисты, образцовые и типичные в одном лице, сосредоточены в Москве — даже журналистика Санкт-Петербурга является провинциальной по отношению к московской.

Москва — это, безусловно, «большая деревня», если вспомнить классическое и очень точное определение первопрестольной столицы России. Я не знаю, когда это выражение появилось, но явно еще до Второй мировой войны, то есть и до теории всемирной деревни Маршалла Маклюэна. Так вот, в Москве, в этой большой деревне, по крайней мере, в политических кругах сложились действительно очень тесные связи — все друг друга знают. Когда молодой журналист входит в политическую журналистику, он начинает с самых простых вещей, например, с описания митингов оппозиции. Постепенно у него появляется всё больше знакомств, он пробирается к самому верху, к элите. Так образуются цепочки взаимосвязей, взаимовлияний, личностных отношений между людьми, работающими в политике и работающими в журналистике.

Подобные взаимосвязи не всегда формальны — возникают дружеские, приятельские отношения, просто очень хорошие знакомства. Например, президент в зарубежные поездки берет с собой группу журналистов, как правило, одних и тех же. Также и с премьер-министром всегда ездит определенная группа журналистов, и с министром иностранных дел. Министры внутренних дел и обороны, как правило, работают со своими группами журналистов. Всюду возникают неформальные связи и более доверительные отношения: кто-то с кем-то делится чем-то сокровенным — тем, что обычно не выносится на страницы печати, но остается в памяти и сознании журналиста. Как пользоваться этой информацией? Можно ли то, что тебе рассказали в свободном разговоре в ходе таких поездок, использовать на страницах газет или нельзя? Это специальные вопросы, но есть и фундаментальный. Здесь имеет место проблема дружеского давления, дружеской цензуры деятельности журналистов со стороны политиков, с которыми эти журналисты очень близко сошлись. Я считаю, что

ДРУЖЕСКАЯ ЦЕНЗУРА - ЭТО САМЫЙ СИЛЬНЫЙ ВИД СУЩЕСТВУЮЩЕЙ СЕЙЧАС НЕФОРМАЛЬНОЙ ЦЕНЗУРЫ, ПОМИМО ТЕХ СЛУЧАЕВ (ОНИ НЕ ЕДИНИЧНЫ, НО ВСЕ-ТАКИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫ), КОГДА РЕЧЬ ИДЕТ О ПРЯМЫХ УГРОЗАХ ЖУРНАЛИСТУ.

Из всех механизмов давления на СМИ самый эффективный — дружеская просьба. Умные политики этим активно пользуются, причем вложенная в дружеское давление энергия неизмеримо мала в сравнении с тем результатом, который такая цензура может дать тому или иному политику.

Я исхожу из того, что в идеале все должны разбираться в механизмах работы журналиста, хотя немногие даже из студентов журфаков становятся практикующими журналистами. Тем не менее чтобы ориентироваться и в реальном мире, изучаемом, в частности, социологией, и, как сейчас модно говорить, в мире виртуальном, то есть в том, который создается СМИ и оказывает всё большее влияние на поведение людей, необходимо знать некоторые конкретные механизмы работы журналиста.

Например, как взять интервью у президента? Отвечая на этот вопрос, я не буду рекомендовать, какой именно вопрос задать президенту, но обозначу правила взаимоотношения журналиста с крупной политической фигурой, занимающей официальный пост. Если в ходе показа такого интервью по телевидению простой зритель, не журналист, видит, что какие-то из этих правил очевидно игнорируются, значит, он должен насторожиться: недоброкачественная работа на таком уровне почти всегда не случайность, то есть в тексте интервью содержится какой-то скрытый смысл или, напротив, что бывает чаще, какой-то значимый для аудитории смысл из текста выводится, изымается.

Думаю, всех интересует вопрос: как сделать себе имя в политической журналистике? Далеко не все, но всё же очень многие журналисты мечтают о славе, если не всемирной, то общенациональной. Найдутся такие, конечно, и среди тех, кто будет слушать и читать эти лекции, — не обязательно, чтобы вы себе в этом признавались. Но прошу учесть и остальных: возможно, сегодня вы не мечтаете о славе, однако завтра вам покажется, что она для вас необходима. Многие люди совершенно теряют голову после первого выступления по телевидению: был нормальный журналист — два раза показали по телевизору, и он уже мечтает только об одном — о всё большей и большей известности. Я думаю, что разговор о возможностях прокладывания собственных, а не коллективных профессиональных путей в журналистике будет полезен для некоторой части читателей и слушателей моих лекций. Конечно, я не хочу сказать, что только неумные люди падки на славу, хотя так часто бывает. Нет такого закона: раз всемирно известен, то глуп - среди известных людей тоже встречаются умные.

Это не все темы моего курса, а лишь выборочный обзор того, что в нем можно будет найти.

К конкретным проблемам теории журналистики я еще, естественно, вернусь, а сейчас хотел бы порассуждать о журналистике вообще.

С одной стороны, журналистика — профессия достаточно специфичная, и в ней работают вполне определенные люди. Так же, как в овощном магазине работают, помимо продавцов, вполне определенные люди — грузчики.

Для того чтобы выполнять работу грузчика, не нужно быть профессионалом. Конечно, нужно знать определенные правила: «Не бери тонну — надорвешься», «Не бросай груз, а клади, потому что он разобьется, с тебя возьмут деньги за то, что ты испортил». Но все эти правила понятны на уровне здравого смысла. Строго говоря, нет такой профессии «грузчик по переноске мешков» — любой человек, более или менее здоровый (а жизнь заставит — и нездоровый), может взвалить мешок на плечи и понести. И то, что обладающий большим навыком, пронесет этот мешок на сто метров, а не обладающий им — на пятьдесят, ничего принципиально не меняет.

Журналистика — безусловно, более сложная профессия, чем профессия грузчика. В журналистике, как и в ряде других профессий, безусловно, нужно что-то знать. Здесь нельзя действовать так просто: прийти и разгрузить машину с картошкой. Хотя многие в СМИ так и действуют. В то же время журналистика относится к тем профессиям, которые я называю простыми. В подтверждение я часто привожу такой пример: для того чтобы провести хирургическую операцию, тем более с успехом, нужно что-то уметь, нужно учиться. Хотя принято считать, что в медицине разбираются все, тем не менее, чтобы разрезать ткани тела, нужно знать, какой скальпель для этого взять, как края этих тканей закрепить, чтобы за время операции не вытекла вся кровь, нужно уметь проводить определенные манипуляции. Есть хорошие врачи, есть плохие врачи, но даже плохие врачи обладают этими знаниями и соответствующими навыками.

Еще более яркий пример, который я всегда привожу:

СОБРАВШИСЬ ВМЕСТЕ, СОТНЯ ЖУРНАЛИСТОВ, СКОЛЬКО БЫ ОНИ НИ СИДЕЛИ, НИКОГДА НЕ СДЕЛАЮТ САМОЛЕТ, КОТОРЫЙ БУДЕТ ЛЕТАТЬ. СТО АВИАКОНСТРУКТОРОВ, КОТОРЫЕ СОБЕРУТСЯ ВМЕСТЕ, ЧЕРЕЗ ГОД, А ТО И РАНЬШЕ, ВЫПУСТЯТ ГАЗЕТУ, И, НЕ ИСКЛЮЧАЮ, ОЧЕНЬ ХОРОШУЮ.

Это нисколько не умаляет профессию журналиста, даже политического.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА, МЕЖДУ ПРОЧИМ, – ЭТО ОПЕРАТИВНАЯ, КАЖДОДНЕВНО ОТПРАВЛЯЕМАЯ ПРИКЛАДНАЯ ПОЛИТОЛОГИЯ, ХОТЯ ЖУРНАЛИСТ НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО ОБЛАДАЕТ ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИМИ ЗНАНИЯМИ КАК ТАКОВЫМИ.

Политические журналисты разбирают, анализируют политические события, а потом доносят свои мысли до аудитории, пытаясь воздействовать на политические субъекты и объекты. Именно поэтому это очень важная профессия.

Авиаконструкторы тоже важны. Без их работы была бы невозможна громадная часть системы коммуникаций — межконтинентальных, межгосударственных, а в больших странах и внутригосударственных. Тем не менее я рискну предположить, что, если бы профессии авиаконструктора не было, если бы самолет не был изобретен, мир бы изменился не сильно: отсутствие этого сектора коммуникаций было бы компенсировано каким-то другим. Предположим, что в этом случае летали бы во Владивосток на ракетах или поезда ходили бы гораздо быстрее. Но при отсутствии в мире журналистов и, соответственно, СМИ наш мир был бы совершенно иным.

Более того, мне кажется, что современного мира без журналистов просто не может быть по определению, ибо

СМИ ЕСТЬ СИСТЕМА ВЗАИМОСВЯЗИ ВСЕГО МИРА (ОБЩЕСТВА) И РАЗНЫХ СУБЪЕКТОВ И ОБЪЕКТОВ ВНУТРИ НЕГО ПО ПОВОДУ САМЫХ ВАЖНЫХ ДЛЯ ЭТОГО МИРА (ОБЩЕСТВА) ПРОБЛЕМ.

Один из самых главных вопросов — вопрос о власти: кто будет нами управлять? — сейчас не решается без журналистики. Роль журналистики велика, когда речь идет о государствах: враждующих государствах; о государствах, находящихся в процессе развития; о государствах, сравнивающих себя друг с другом. Люди хотят жить лучше, в частности, и потому, что перед их глазами есть пример соседнего государства. Людям кажется, что если заменить их правителя, то они будут жить так же хорошо, как и соседи, хотя это не всегда получается. Но все подобные сравнения, то есть взаимосвязи, осуществляются сегодня посредством журналистики.

Журналистика — не такая уж древняя профессия, хотя и говорят, что она вторая древнейшая. Ей не более 350—400 лет (первая печатная газета, как утверждают историки, появилась в Вене в 1615 году), то есть, строго говоря, журналистика довольно молода — особенно если сравнивать с другими профессиями такой же важности — политикой, медициной, педагогикой, военной профессией, дипломатией и т. п.

В России, как известно, первая печатная газета возникла при Петре I в 1703 году, а впервые — в виде, выражаясь нынешним языком, служебного вестника (рукописного), при его отце, Алексее Михайловиче.

Большую часть своей истории человечество прожило без журналистики. Исторически это вполне очевидно (хотя людям кажется, что журналистика «существовала всегда»), но будет еще очевидней, если воспользоваться не вполне точным, но, как правило, синонимичным термину «журналистика» словосочетанием «средства массовой информации».

Никаких СМИ не было не то что в античные времена, но даже и гораздо позже, например, в Средние века и в эпоху Возрождения. Журналистика как профессия и СМИ как социальный институт только-только родились в эпоху Просвещения. Конечно, массовые коммуникации внутри общества осуществлялись и до этого — в основном путем межличностного общения. Владыки издавали указы и оглашали их публично с помощью вестников и глашатаев. Образованные люди вели друг с другом интенсивную переписку. А далее — народная молва, слухи, рассказы путешественников и купцов. Государственная власть и Церковь имели свои системы сбора и распространения необходимой им информации. Ну, так эти системы существуют и ныне. Правда, нужно признать, что в античной Греции и древнем Риме, где публичная политика существовала, были первые журналисты, так, впрочем, не называвшиеся и, естественно, без своих изданий. Первыми журналистами, точнее пражурналистами, можно назвать античных ораторов, риторов, баснописцев и поэтов — сочинителей эпиграмм.

Массовая же информация, то есть непрерывно текущие сообщения в неискаженном по отношению к первоисточнику виде, доводящиеся до большинства населения (или, по крайней мере, до всех желающих), могла появиться как система только тогда, когда, во-первых, в ней возникла потребность у общества, а во-вторых, когда возникла соответствующая технологическая возможность — каждодневно выпускать недорогие в производстве (то есть доступные всем, массам), как бы сейчас выразились, носители информации. Ими стали печатные издания — газеты. То есть технологически журналистика смогла родиться только после того, как Гутенберг изобрел печатный станок (1450 год). Общественная потребность в ней возникла несколько ранее, в общем-то — с момента привлечения народа (масс) к избранию политической власти. В этом смысле, кстати, журналистика совершенно неотделима от публичной политики, ибо родилась как прямое следствие становления политических институтов буржуазной демократии.

ТАМ, ГДЕ ВЛАСТЬ СТАНОВИТСЯ ПУБЛИЧНОЙ, ПУСТЬ ДАЖЕ НАХОДЯСЬ В РУКАХ НЕМНОГИХ, НО ДЕЛЕГИРОВАННАЯ ЭТИМ НЕМНОГИМ ВОЛЕЮ МНОГИХ, ПОЯВЛЯЕТСЯ ЖУРНАЛИСТИКА.

В общем-то это XVIII век. Ибо то, что под видом журналистики было ранее, — не более чем технологически усовершенствованный способ общения образованной и властвующей публики (правящего класса) внутри себя.

И фактически лишь в XIX веке (в России — определенно, на Западе несколько ранее) журналистика становится такой, какой мы ее знаем сегодня, то есть собственно журналистикой. Появляются журналисты-профессионалы. Не писатели, философы и политики, которые посредством газет и журналов XVII—XVIII веков общались друг с другом, а профессиональные собиратели и комментаторы информации о событиях, произошедших не с ними, и чужих, а не собственных идей и поступков.

ЖУРНАЛИСТ – ЭТО ТОТ, КТО ПИШЕТ НЕ О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С НИМ, И ИЗЛАГАЕТ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ НЕ СВОИ МЫСЛИ, А ИДЕИ ТЕХ, ОТ КОГО ЗАВИСИТ ЖИЗНЬ ОБЩЕСТВА.

В этом смысле настоящий (профессиональный) журналист как бы максимально отчужден от жизни. Отсюда, кстати, и популярность в названиях англосаксонских газет (где, собственно, и родилась современная журналистика) таких слов, как «новости» (news), то есть просто сообщения, и «наблюдатель» (observer), то есть некто, следящий за происходящим со стороны.

История журналистики — не тема моего курса. Поэтому отмечу еще только две вехи. Первая половина XIX века — появление информационных агентств, специализирующихся только на сборе новостей и поставляющих эти новости потоком в разные издания (1835 год — «Гавас» во Франции, 1851-й — «Рейтер» в Англии). Именно в этот момент из газет и журналов как органов массовой коммуникации складывается система СМИ.

Вторая веха, после которой журналистика окончательно стала современной, той, какую мы имеем сегодня, это конечно же 50-е годы XX века — массовое внедрение телевидения, то есть непрерывно длящегося потока доносимых до каждого желающего (практически до всего общества) текстовых и визуальных (то есть наиболее убедительных) сообщений.

Политической же силой журналистика полномасштабно стала еще в XIX веке, ограниченно будучи ею и до того, с момента своего рождения, лучшее доказательство чему — государственная цензура, возникавшая в каждой стране не по прихоти правителей, а как естественный первоначальный ответ на появление абсолютно нового политического института.

Наконец, четвертой властью в прямом политологическом, а не переносном смысле журналистика (точнее, система СМИ) стала в 60-х годах XX века — тогда, когда в Соединенных Штатах Америки с помощью телевидения стали целенаправленно влиять непосредственно на поведение избирателей во время выборов.

В XVIII веке российской журналистики фактически не существовало — это была игрушка, хоть и серьезная, часто политическая, образованного сословия. От начала XIX века к его концу русская журналистика сделала настолько гигантский шаг, что самый выдающийся и самый известный во всем мире русский журналист (и политик) Владимир Ульянов-Ленин правомочно провозгласил первым необходимым шагом в создании новой политической партии учреждение соответствующей этой партии по идеологии общероссийской политической газеты. И, кстати, добился успеха, что доказывает справедливость его слов. Актуальных и по сегодняшний день, чего не понимают современные российские политики, за вороженные мощью телевидения и зацикленные на своем появлении на экране и на размещении нужных им, так называемых заказных, то есть проплаченных, статей в уже существующих изданиях.

Рождение и становление журналистики произошло достаточно недавно, но тем не менее все те связи, которые раньше, до изобретения печатного станка и возникновения журналистики, скрепляли мир, сейчас, по существу, заменены связями через систему СМИ. Само общественное мнение отныне существует в двух ипостасях, часто довольно сильно расходящихся: в своем так сказать натуральном виде и в виде конструкции, сооруженной в СМИ с учетом натуры, но не совпадающей с ней.

Вытеснение традиционных коммуникаций СМИ-коммуникациями влияет даже на экономическое благополучие населения: курс доллара на ММВБ определенным, хоть и весьма косвенным образом соотносится с курсом доллара на Нью-Йоркской бирже, но это соотношение может иметь место только тогда, когда идет постоянный обмен информацией — для рядовых граждан, для населения в целом этот обмен осуществляется только через СМИ. А политические процессы сейчас вообще немыслимы без участия журналистики.

В этом заключается второй парадокс журналистики:

ОЧЕНЬ ПРОСТАЯ ПРОФЕССИЯ ЗАНИМАЕТСЯ ОЧЕНЬ СЛОЖНЫМИ ПРОЦЕССАМИ И ОЧЕНЬ ЗНАЧИМА В ЖИЗНИ.

От поведения журналистов, людей, не обладающих никакой формальной властью, может зависеть исход важнейших политических событий. Приведу один пример из нашей недавней истории — пример, касающийся событий октября 1993 года.

Напомню: в ночь с 3 на 4 октября 1993 года в Москве начались захваты зданий сторонниками Верховного Совета РФ, в частности здания на Новом Арбате, которое называли Мэрией (хотя только два-три этажа в этом небоскребе принадлежали Московской мэрии), телекомплекса «Останкино» и т. д. В ночь с 3 на 4 октября в прямом эфире Российского телевидения выступали разные люди, но с одинаковыми мыслями по поводу происходящих событий. Поскольку Российское телевидение, особенно в тот период, было на стороне Ельцина, то все пришедшие говорили примерно так: «Да, это ужасно, Руцкой, Хасбулатов — фашисты, для борьбы с ними надо идти на любые меры, Белый дом нужно штурмовать». Эту позицию поддержало тогда большинство журналистов России — во всяком случае, так это представлялось по публикациям в прессе и выступлениям на телевидении. И, как мы уже знаем, Ельцин на любые меры пошел. На следующее утро на улицы вокруг Белого дома были выведены танки, которые прямой наводкой расстреляли парламент. А если бы российские СМИ заняли другую позицию — изменился бы тогда ход событий? Почти наверняка — да.

Правда, в ту ночь в прямом эфире Российского телевидения выступило два-три человека, высказавших другое мнение, из которых особенно всем запомнился Александр Любимов. Он сказал то, чего не говорил до него ни один из присутствовавших, которые, в основном, клеймили Руцкого и Хасбулатова и восславляли Ельцина и Гайдара: происходит грязное дело, я в этом не хочу участвовать, и всем нормальным людям, здравомыслящим, порядочным, приличным, я советую сейчас лечь спать. Это не цитата, но точное изложение смысла его слов. Александр Любимов сказал так, но это не было данью политическому плюрализму. Просто те, кто пропустил его в прямой эфир, не предполагали, что прозвучит такая точка зрения. Кстати, Александру Любимову эти «неправильные» высказывания припоминали очень долго. И именно те, кто числил себя самыми последовательными сторонниками свободы слова.

Конечно, в то время были СМИ, которые не придерживались однозначно отрицательной оценки действий Верховного Совета и однозначно положительной оценки действий Кремля. В частности, «Независимая газета» занимала такую позицию. Но телевидение давно уже гораздо эффективнее любой газеты.

Возможно, примеры инакомыслия в оперативной оценке событий сентября-октября 1993 года, прозвучавшие в разных СМИ, были не главным толчком для того, чтобы в дальнейшем не все проблемы в нашей стране решались на уровне стрельбы из танков друг по другу, но это был весьма существенный фактор воздействия на общество и особенно на политиков, фактор, направленный против того, чтобы они вели страну к гражданской войне. Собственно, в ту ночь мы и видели настоящую гражданскую войну в России. К счастью, она длилась несколько часов, а могла бы длиться и больше. Я считаю, что, если бы Александр Любимов не сказал то, что он сказал с экрана в ту ночь, вероятность того, что и далее события развивались бы по кровавому сценарию, была бы гораздо выше.

В этом проявляется значимость простой профессии журналиста. Что, собственно, сказал Любимов? Он сказал некие простые, банальные вещи. Нужно ли изучать политологию, чтобы сказать то, что сказал Любимов? Нет, абсолютно не нужно. Всё произнесенное им было на уровне здравого смысла, даже слишком здравого, ибо никаких политических оценок он вообще не дал, более того — предложил гражданам отстраниться от политики в самый разгар политического кризиса. Но, тем не менее, значение сказанного оказалось очень велико, и в первую очередь — за счет магического воздействия телевидения. Если бы то же самое Любимов говорил на площади, на митинге — это вряд ли бы повлияло на что-либо.

В последние годы в России явно наблюдается повышенная политическая активность: был период частых смен правительства, постоянно идут предвыборные процессы, создаются разнообразные партии и межпартийные коалиции — каждый день что-то происходит. Как с этим работает политическая журналистика? Вот, например, в начале осени 1999 года Сергей Степашин сказал, что намерен баллотироваться в президенты. Степашин — известный политик, он действительно мог и теоретически, а при определенных обстоятельствах и практически стать президентом. По крайней мере, стать значимым кандидатом в президенты, поскольку для этого нужно было просто собрать миллион подписей, что было ему вполне по силам. Что должен был сделать журналист, узнав о решении Сергея Степашина?

Он должен был зафиксировать для зрителей, читателей, слушателей это высказывание, затем написать, кто такой Сергей Степашин, может быть, не очень подробно: Сергей Степашин — бывший премьер-министр, ныне (на тот период) заключивший союз с «Яблоком», заявил то-то и то-то. Можно было дополнительно взвесить его шансы: например, есть некие рейтинги, вычисляемые социологами. Можно было сравнить рейтинг Степашина с рейтингами Примакова, Лужкова, Зюганова, Явлинского, Путина и сказать, что его шансы не хуже, но и не лучше, чем у других, — он где-то посередине: допустим, существует 50%-ая вероятность того, что он может пройти во второй тур. Но, с другой стороны, поддержит ли Кремль Степашина, захочет ли продвигать его? Ведь своей партии и своего административного ресурса у Степашина не было.

Тут можно было вспомнить президентские выборы 1996 года и сопоставить положение Степашина в начале осени 1999-го с тем, что Александр Лебедь со своим движением КРО (Конгресс русских общин) проиграл думские выборы в декабре 1995 года, но потом олигархи вложили деньги, «раскрутили» его, и Лебедь занял третье место на президентских выборах 1996 года. Значит, если кто-то вложит деньги в Степашина, то его тоже, несмотря на его слабости, можно вывести на третье место, а то и на второе.

Всё, что я сейчас сказал, представляет собой набросок журналистского текста — вроде бы политический анализ. На самом деле я перечислил вещи совершенно очевидные, которые очень легко достаются с книжных полок, из памяти, из предшествующих публикаций. Никакой высшей математики, казалось бы.

Но это лишь на первый взгляд всё так просто. Одно из важнейших качеств журналистики как профессии, в том числе и политической журналистики, — ее непрерывность и постоянная зависимость от постоянно меняющихся событий. Для того, чтобы создать самолет, авиаконструкторы не обязаны работать над ним круглые сутки. Если конструктор не будет думать о новом самолете в выходные или даже уйдет в отпуск, ничего не изменится. Позже он выйдет на работу, продолжит начатое и рано или поздно закончит проектирование. Журналистика — профессия постоянного процесса. Нашу работу можно сравнить с разливкой стали: началась — и уже нельзя прервать, нельзя сказать: «Рабочий день закончился, остальное мы выльем завтра». Завтра не получится, поскольку всё застынет, нужно будет рушить всю печь и вкладывать колоссальные средства в ее восстановление. Журналистика — это непрерывный процесс, и поэтому простота написания отдельной статьи и оценки отдельного события — кажущиеся. Сегодняшняя (на момент сентября 1999 года) статья о Степашине являлась элементом постоянно изменяющихся событий и постоянно текущей ленты новостей, информации, комментариев. Вдруг появляется «Единство», вдруг Кремль начинает работать с СПС в противовес «Яблоку», с которым Степашин солидаризировался. Всё — шансы Степашина резко упали, характер комментариев о нем изменился. Подготовленная было к печати интересная и фундаментальная (по журналистским меркам) статья устарела в два-три дня. Не конъюнктурность ли это журналистики? Нет.

Это просто особая взаимосвязь между простой профессией и сложными процессами мира, которые представители этой профессии освещают и на которые они влияют.

Мне хотелось бы, чтобы тем, кто мои лекции читает или слушает, они в первую очередь помогли научиться трезво оценивать события, происходящие в этом мире, в частности события, связанные с журналистикой. Многим кажется, что журналист, сидящий в студии телевидения и вещающий на всю страну, — это человек, познавший всё в этом мире, человек, для которого нет тайн: он всю ночь читал сотни умных книг, беседовал с десятками специалистов, а потом еще утром, уединившись, размышлял сам, и только после этого сказал нам нечто, чего мы не знали, — открыл нам глаза на правду. Нет, всё гораздо проще и одновременно сложнее.

ЖУРНАЛИСТ – ЛИШЬ КОНЕЧНЫЙ ЭЛЕМЕНТ КОЛОССАЛЬНОЙ ИМПЕРИИ СОВРЕМЕННЫХ СМИ. ВСЯ ОНА СТОИТ ЗА ЕГО СПИНОЙ, МНОГОКРАТНО УСИЛИВАЯ ЭФФЕКТ ДАЖЕ САМЫХ БАНАЛЬНЫХ ЕГО СЛОВ.

Нам нужно видеть, что реально происходит, нужно понимать, почему данный журналист, данный телеканал, данная газета сегодня говорят так, а вчера говорили иначе. Нужно предчувствовать, что они будут говорить завтра. Нужно уметь анализировать сам политический анализ, постоянно творимый СМИ. Такой подход помогает ориентироваться в мире, помогает понимать, где ты живешь. Он помогает не попасть в зависимость от мира виртуального, созданного журналистикой и политикой, во многом совпадающего с миром реальным, но в то же самое время во многом отличного от него.

Итак, первая задача моего курса — проникнуть нашим анализом в глубь журналистики, взглянуть более трезвыми глазами на создаваемую ею картину мира. Вторая задача — научить вас плавать в море информации, научить самим функционировать по правилам политической журналистской корпорации, но своим особым образом — лучше, чем другие. Вот цели, которые я ставлю. Если их достичь, то можно работать на любом телевизионном канале, в любой газете и при этом преуспеть в журналистике, следовательно, приобрести славу, деньги и влияние в этом мире, если кто-то к этому неравнодушен. И следующее: достигнув этих целей (не славы, денег и влияния, а того, о чем я сказал выше), можно просто поумнеть, ибо станут видны некоторые дополнительные механизмы функционирования нашего политического мира, включающего и журналистику. Можно приобрести новые ориентиры, можно понять, где правда незаметно сменяется ложью, где это происходит непреднамеренно, а где — по умыслу.

Овладев азами журналистики как догматики и профессии, можно научиться извлекать позитивное знание из любого, даже самого недоброкачественного журналистского продукта.

Одновременно можно научиться создавать сам этот продукт, в том числе, если есть еще и талант, продукт, гораздо более качественный, чем у других.

Итак, напомню в заключение два парадокса современной журналистики, из которых первый является сущностным, а потому основным, а второй — технологическим, ибо

СЕГОДНЯШНЯЯ ЖУРНАЛИСТИКА ВНЕ ТЕХНОЛОГИЧЕСКИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ СОВРЕМЕННЫХ СМИ В МАССЕ СВОЕЙ ЕСТЬ НАБОР БАНАЛЬНОСТЕЙ И КОСНОЯЗЫЧИЯ.

Основной парадокс: служа народу, журналистика обслуживает власть. Второй парадокс: простое занимается сложным и мощно на сложное влияет.

Кто-то из политиков сказал: с помощью журналистики можно очень многого достичь, если ее вовремя бросить. В этом есть часть правды, хотя, например, в России из журналистов (кроме Ленина) не вышло ни одного удачливого политика. Впрочем, даже если совет хорош, прежде чем им воспользоваться и бросать журналистику, сначала ей нужно овладеть. К этому мы и приступим — в следующей лекции. Тем более что овладевать-то собственно нечем. Настолько профессия журналиста, как я уже не раз отмечал, проста.

 

 

Лекция 3. Что это за профессия — журналист

 

Я очень люблю свою профессию, считаю ее крайне важной, даже одной из важнейших в современном мире — впрочем, она является таковой и безотносительно того, что я считаю.

Однако всё это не означает, что журналистику нужно усложнять, романтизировать или драматизировать.

ЖУРНАЛИСТИКА - ЭТО ОЧЕНЬ ПРОСТАЯ ПРОФЕССИЯ.

По сути, она не более чем ремесло, сходное с ремеслом уже упоминавшегося мною дворника или, если кто-то хочет взять журналистику почти во всей ее сложности, с ремеслом гончара.

В самом деле, давайте вначале четко определим, в чем, собственно, состоит труд журналиста. Точный ответ на этот вопрос следующий: журналист должен узнать о некоем событии (например, о государственном перевороте или о драке в булочной) и более или менее связно (иначе говоря: грамотно) пересказать то, что он узнал, другим.

Нужны ли для этого особые знания? Нет. Любой связно говорящий и относительно наблюдательный человек может пересказать (или описать на бумаге) то, что произошло при драке в булочной (государственный переворот — совершенно сходное по сюжету событие, только имеющее куда большее общественное значение).

Нужно ли специально обучаться тому, чтобы пересказывать случившееся? Нет. Конечно, есть косноязычные, неграмотные или не наблюдательные (не улавливающие суть событий или, наоборот, детали) люди. Но, во-первых, таких достаточно и среди журналистов. А во-вторых — и это главное, — качества неплохого рассказчика являются довольно распространенными и уж точно никак не связаны с необходимостью получения какого-то специального образования или овладением какими-то особыми знаниями.

В булочной случилась драка. Сам журналист в ней не участвовал (то есть даже в этом он банальнее рядовых граждан, подравшихся из-за батона хлеба). Он просто узнал о драке, приехал на место события, когда само событие в своей решающей фазе уже завершилось. Поговорил со случайными свидетелями драки, возможно, с кем-то из ее участников, может быть — со специалистом по событиям данного типа, то есть с милиционером. Далее журналист записал то, что узнал, на бумаге (и бумагу, и ручку изобрели не журналисты), позвонил по телефону в редакцию (телефон изобрели тоже не журналисты). В редакции заметки журналиста набрали на компьютере (не журналистское изобретение) и подверстали в готовящийся номер газеты, отправленный затем в типографию. И типографское оборудование (а также радио, телевидение и Интернет) изобрели и произвели не журналисты.

В чем же сложность работы журналиста?

Когда вы, обычный гражданин, читатель газет и зритель телепрограмм, благоговеющий перед известными и неизвестными журналистами, приходите домой и рассказываете жене, какую драку вы увидели в булочной, вы делаете абсолютно то же самое, что делают эти знаменитые журналисты.

Но вам и в голову не придет назвать себя журналистом. Этого никогда не сделает ваша жена, которая к тому же и сама регулярно рассказывает вам, что случилось у нее на работе. Словом, ни вы, ни ваша жена не называете себя журналистами. Кроме того, вам не платят денег за то, что вы делаете абсолютно то же самое, что делают журналисты. А им платят.

«Но ведь журналисты не только рассказывают о событиях, они еще и комментируют их, то есть вписывают в контекст других событий, и анализируют!» — возразит мне блюститель журналистской исключительности.

«Ну и что из этого?» — отвечу я. Когда 19 августа 1991 года в СССР произошел государственный переворот, разве миллионы, десятки миллионов людей не обсуждали этого, не комментировали друг для друга случившееся, не анализировали ход событий, не прогнозировали их развитие? Обсуждали, анализировали, прогнозировали.

То есть занимались тем же, чем и журналисты, а многие даже лучше журналистов, не становясь таковыми. В чем же отличие? Где оно?

Отличие, конечно, есть. И я о нем скажу. Но это отличие отнюдь не в качестве анализа и даже не в знании деталей: 19 августа 1991 года все, и журналисты, и не журналисты, знали о главном событии примерно одно и то же.

Пока я фиксирую главное в технологии журналистского труда как простого: узнал — пересказал, добавив пару-тройку субъективных (чаще всего) оценок. Ничего сложного. Никакой романтики. Никакого героизма.

ТРУД ЖУРНАЛИСТА НАСТОЛЬКО ПРОСТ, ДАЖЕ ПРИМИТИВЕН, ЧТО И ОСОБОЙ ПРОФЕССИЕЙ-ТО НАЗВАТЬ ЕГО НЕЛЬЗЯ: В КАЖДОМ КОЛЛЕКТИВЕ, В КАЖДОМ МНОГОКВАРТИРНОМ ДОМЕ ВСЕГДА ЕСТЬ ДВА-ТРИ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЕ ОБО ВСЕМ УЗНАЮТ РАНЬШЕ ДРУГИХ И ОХОТНО РАССКАЗЫВАЮТ ОБ ЭТОМ КОЛЛЕГАМ И СОСЕДЯМ. В ХУДШЕМ СЛУЧАЕ ИХ НАЗЫВАЮТ СПЛЕТНИКАМИ, В ЛУЧШЕМ – ЛЮДЬМИ, КОТОРЫЕ ВСЕГДА В КУРСЕ СЛУЧИВШЕГОСЯ. НО НИКАК НЕ ЖУРНАЛИСТАМИ.

В тот же день 19 августа 1991 года десятки миллионов людей в стране понимали, что произошел государственный переворот. И, по крайней мере, миллионы именно этими словами случившееся и характеризовали. Случившееся уже было фактом общественного сознания и даже политики, но не было еще фактом журналистики.

Однако когда на дневной пресс-конференции членов ГКЧП тогдашняя корреспондентка «Независимой газеты» Татьяна Малкина задала в переполненном зале и под прямую телетрансляцию Геннадию Янаеву вопрос: «Понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот?» — вот тогда и родился (для данного события) феномен журналистики. К просто любознательности или к простому выражению своего мнения гражданкой Малкиной Т.А. добавилось всего два, но крайне значимых фактора:

• публичность;

• принадлежность Малкиной Т.А. к официально признаваемой обществом и властью (то есть законом) системе СМИ.

ПУБЛИЧНОСТЬ ЕСТЬ ТО, ЧТО ДЕЛАЕТ ПРОФЕССИЮ ЖУРНАЛИСТА ОБЩЕСТВЕННО ЗНАЧИМОЙ.

Вы можете сколько угодно рассказывать своей жене, что не любите президента Путина. Это остается вашим личным делом, имеющим какой-то общественный вес только в том случае, если таких же, как вы, очень много. Но даже если вы все выйдете на улицу под лозунгами «Мы не любим президента Путина!», фактом журналистики (но не фактом для журналистики) это не станет.

ЖУРНАЛИСТОМ ЯВЛЯЕТСЯ ТОТ, КОГО ОБЩЕСТВО И ЗАКОН ТАКОВЫМ ПРИЗНАЮТ, ОСНОВЫВАЯСЬ, КАК ПРАВИЛО, НА ПРОСТОМ КРИТЕРИИ: ДАННЫЙ ЧЕЛОВЕК РАБОТАЕТ В СИСТЕМЕ СМИ.

Публичны ведь и артисты, которые часто говорят то же самое, что и журналисты, и эксперты-политологи, и политики. Но все они не журналисты, ибо их мнение, даже самое авторитетное, даже отражающее взгляды многих людей, по сути остается частным мнением.

ОБЩЕСТВО И ЗАКОН ПРИЗНАЮТ ЗА ЖУРНАЛИСТАМИ, ТОЧНЕЕ ЗА ЖУРНАЛИСТИКОЙ В ЦЕЛОМ, ПРАВО ГОВОРИТЬ ОТ ИМЕНИ ОБЩЕСТВА.

Более ни за кем конкретно, кроме как за главой государства (в демократическом обществе и демократически избранного). Но президент — профессия уникальная. Президент — один, а журналистов — много. Их больше, кстати, чем политиков, за которыми признается право говорить от имени партий, которые они представляют, или от имени общественно-значимых групп, но опять же не от имени всего общества.

Следствием этого является возникновение феномена ответственности журналиста за то, что он делает и особенно говорит или пишет, занимаясь своей работой.

ОБЩЕСТВО ПРИЗНАЁТ ЗА ЖУРНАЛИСТАМИ ПРАВО ГОВОРИТЬ ОТ ЕГО, ОБЩЕСТВА, ИМЕНИ, А ВЗАМЕН ТРЕБУЕТ ИЛИ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ПРЕДПОЛАГАЕТ, ЧТО ЖУРНАЛИСТЫ БУДУТ РАСПОРЯЖАТЬСЯ ЭТИМ ПРАВОМ ОТВЕТСТВЕННО, ТО ЕСТЬ: НЕ ЛГАТЬ, ТОЧНО ИЗЛАГАТЬ ФАКТЫ, СОРАЗМЕРЯТЬ ОБЩЕСТВЕННУЮ ЗНАЧИМОСТЬ СОБЫТИЯ С ТЕМ, КАК ЕГО ПОДАЮТ В СМИ, И Т. П.

Этим журналист тоже отличается от всегда находящегося в курсе происходящего и умело пересказывающего случившееся просто человека — нежурналиста. Сколь бы точен (или, напротив, неточен) он ни был, никто не может его в чем-либо упрекнуть — разве что в личном плане. Вступая же в корпорацию журналистов (проще говоря, начиная работать в каком-либо официально зарегистрированном СМИ), журналист, не произнося и не подписывая никакой присяги, тем не менее фактически берет на себя обязательство говорить правду, только правду и ничего, кроме правды (иной вариант: правду, всю правду и ничего, кроме правды). Как свидетель в суде под присягой. Поэтому

ЖУРНАЛИСТОВ МОЖНО НАЗВАТЬ ПРИСЯЖНЫМИ ПОВЕРЕННЫМИ ОБЩЕСТВА.

Писаного общественного договора на сей счет нет (хотя кое-что в кое-каких законах содержится, но законы, как правило, лишь в малой степени регулируют профессиональную деятельность журналистов), а вот неписаный, однако подразумевающийся — существует. Конечно, журналисты постоянно его нарушают. Реакция общества на это может быть разной: от (изредка) судебных процессов (там, где есть зацепки в законах) до падения доверия к тому или иному СМИ или к СМИ, прессе, журналистам в целом. Однако даже такое падение доверия, выражающееся в известных и довольно распространенных формулах «пресса всегда врет», «газетам верить нельзя», «телевидение — это большая ложь» и т. п. (суммарно и породивших афоризм о «второй древнейшей профессии»), не отменяет фундаментальной веры общества в то, что пишут и сообщают СМИ.

Понятно, почему это происходит. Во-первых, раз прессе доверено быть гласом общества, то не верить ей значит не верить себе. Во-вторых, пресса (в демократическом обществе) есть социальный институт, созданный (о чем особенно любят напоминать журналисты) для наблюдения за поведением политиков и вообще сильных мира сего. В этом смысле ей тоже нельзя не верить (если не ей, то кому же?). Наконец, из общественных институтов только еще Церковь (да и то не во всех странах) имеет статус независимости от власти или групп, претендующих на власть. Поэтому, как это ни парадоксально, пресса является еще и как бы официальным блюстителем если и не общественной, то, по крайней мере, политической морали. Общество верит журналистам.

Всё сказанное концентрируется в очередной максиме журналистики.

ЖУРНАЛИСТ ОБЩЕСТВЕННО, А ПОРОЙ (НО РЕДКО) И ЮРИДИЧЕСКИ ОТВЕТСТВЕН ЗА СВОИ ДЕЙСТВИЯ И СЛОВА.

Теперь пойдем дальше.

ЖУРНАЛИСТИКА – МАССОВАЯ ПРОФЕССИЯ, ОТДЕЛЬНО ВЗЯТОГО ЖУРНАЛИСТА НЕ СУЩЕСТВУЕТ.

В стране (более или менее крупной) не может быть десяти журналистов. Их должно быть несколько тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч. Именно этому легиону дается право называться журналистами. То есть журналистика по определению массовая профессия. И, как и всякая массовая профессия, не может быть сложной. Она проста. Это — ремесло, а не наука и не искусство.

Еще раз вернусь к своему любимому примеру.

Сто журналистов, проработав вместе год, никогда не создадут самолет, который сможет летать. Сто авиаконструкторов за год легко создадут газету, и, возможно, даже очень неплохую.

Чтобы изобретать и строить самолеты, нужно учиться, а чтобы писать в газеты и делать телевизионные репортажи, учиться в принципе не надо. Нужно лишь быть более или менее грамотным человеком.

Конечно, проблема таланта не чужда журналистике, хотя это и массовая профессия. Об этом я тоже расскажу в соответствующем месте. Но талант — это одно, а простота профессии — другое.

Всё сказанное нисколько не умаляет ни труда журналиста, ни исключительной (особенно сегодня) важности этой профессии. Ведь к разряду простых профессий относятся и такие вполне почетные и уважаемые (а порой даже вызывающие восхищение), как писатель, политик, артист, проститутка. Кстати, все они публичны, как и журналистика.

В заключение этой лекции сформулирую еще одну чрезвычайно важную максиму, к которой в нужном месте и в нужное время непременно вернусь.

ЖУРНАЛИСТИКА - ПРОФЕССИЯ НЕ ДЛЯ ГЕНИЕВ.

Сейчас, несколько загодя, я фиксирую эту максиму по двум причинам.

Во-первых, чтобы позолотить пилюлю, я упомянул в ряду простых профессий вместе с журналистикой писательство, актерство и политику. Так вот, чтобы уж совсем не осталось иллюзий: имеются гениальные писатели, наличествуют гениальные актеры, были гениальные политики (я говорю «были», поскольку сейчас эта профессия в силу ряда обстоятельств, прежде всего — в силу той же массовости, чего не было прежде, в недемократических обществах, тоже, кажется, перестала быть прибежищем для гениев). Но гениальных журналистов нет по определению. Ибо эта профессия сразу же родилась как массовая и к тому же (подробнее об этом ниже) конвейерная. А у конвейера гениям не место.

Вторая причина, по которой я выдвинул эту шокирующую, на первый взгляд, максиму в самом начале курса, состоит в том, что синдром одержимости гениальностью в современной русской журналистике стал, по моим наблюдениям, достигать масштабов эпидемии.

Лично я своим журналистам всегда говорил, возможно, кого-то разочаровывая, а кого-то и отталкивая: чувствуешь себя гением — уходи из газеты. Лучше всего в писатели, на худой конец — на телевидение. Ибо там, по меткому замечанию шекспировского могильщика, все такие, как в Англии, — все сумасшедшие.

Завершая эту лекцию, выражу уверенность в том, что, познакомившись с последними изложенными мною утверждениями, все те, кто верит либо в свою гениальность, либо в особо изысканную сложность журналистского труда, уже бросили читать эту книгу. И теперь можно перейти к разговору о чрезвычайной, абсолютно исключительной важности журналистики в системе профессий современной цивилизации. Следующая лекция будет посвящена именно этому.

Но чтобы быть до конца честным, должен признать в заключение, да вдохновит это влюбленных в журналистику, что с помощью этой профессии сегодня можно стать очень влиятельным и/или чрезвычайно знаменитым человеком. Пусть это будет утешением тем, кто готов пожертвовать своей гениальностью или мечтами об удивительно романтической и изысканной профессии журналиста ради работы в современных СМИ.

 

 

Лекция 4. Общая теория современной журналистики. Главные и дополнительные функции журналистики

 

Итак, профессия журналиста чрезвычайно проста, но одновременно крайне значима в современном (демократическом) обществе. В этом есть, как я отмечал, известный парадокс, но нет особой исключительности (эксклюзивности, на жаргоне нынешних СМИ). Например, профессия политика не сложнее. Что должны уметь политики? В принципе, только одно — говорить на митинге, в парламенте, на пресс-конференции, особенно перед телекамерами банальные вещи (а иное для политики противопоказано, иное говорят политологи), но так, чтобы в глазах аудитории это выглядело откровением. Однако без класса профессиональных политиков (вождей народа, по-гречески — демагогов) не существует современного общества и современного государства.

ТО ЖЕ И ЖУРНАЛИСТЫ. ИХ ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА (ПОМИМО СООБЩЕНИЯ НОВОСТЕЙ) - ПИСАТЬ И ГОВОРИТЬ БАНАЛЬНОСТИ В МОМЕНТ, КОГДА ЭТИ БАНАЛЬНОСТИ БОЛЕЕ ВСЕГО ПОХОЖИ НА ОТКРОВЕНИЯ.

Это утверждение я рискну назвать первой из выведенных мною золотых максим журналистики. Стоит вдуматься в нее, как вы получите не развернутый во всей полноте, но все-таки универсальный рецепт того, как нужно писать журналистские тексты.

Пока я говорю о задаче журналистов скорее в технологическом, чем в сущностном аспекте. Но, кстати, самом важном технологическом аспекте, высшем технологическом. Учиться игре перевода банальности в откровение бесполезно. Ты либо это умеешь, либо нет.

Если кому-то недостаточно уже приведенных доказательств простоты, примитивности журналистского труда, то дам совершенно обезоруживающий пример, причем взятый из реальной жизни, то есть из практики, которая, по Марксову определению, является лучшим критерием истины. И это — верное определение.

В годы гласности, перестройки и дальнейших полуудачных демократических реформ, когда новые СМИ возникали буквально как грибы после дождя, в журналистику хлынул поток (потоп?) неофитов, а по-русски говоря (правда, используя всё равно не русское слово) — профанов. Все они учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь. А часто — и вообще ничему. И тем не менее именно эти профаны составили основу когорты современных журналистов России, многие из них стали знаменитейшими людьми страны. Конечно, профессиональное образование никогда не служило помехой успеху на журналистском поприще, но не определяло его. И всё же чаще всего известными журналистами становятся не выпускники факультетов журналистики. Среди самых известных тележурналистов России (а кто известнее их? — разве что поп-звезды) я знаю только одного «птенца гнезда» журфака, то есть человека, который профессионально обучался журналистике.

Это — норма, а не исключение. Что, однако, не означает, что в журналистике совсем уж ничего нет от науки. Просто нет науки с названием журналистика, а вот от науки в журналистике кое-что есть. То, что такой науки нет, я говорю ответственно — как профессор журналистики трех университетов. Строго говоря, эту дисциплину я определил бы так: теория современной журналистики есть раздел современной практической политологии, имеющий некоторые научные основы в психологии масс, в социологии и политике (как науке). Итак, самой науки журналистики нет, но кое-что от науки в журналистике, безусловно, есть. И это — в первую очередь — определение реальных, а не мифических функций, выполняемых журналистикой в современном мире. Имеется также более или менее кодифицированное описание журналистских жанров (в соответствии с критериями дифференциации текстов, создаваемых в СМИ), а также недлинный перечень навыков (приемов) журналистского ремесла.

Жанрами можно распоряжаться бездарно, навыками владеть — крайне слабо и ограниченно, и при этом оставаться журналистом. Более того — некоторым удается (в силу специфики системы современных СМИ, системы, сходной с рекламной и поп-индустрией), ограниченно владея и тем, и другим, становиться влиятельными, авторитетными и знаменитыми журналистами.

Но нельзя, будучи журналистом, талантливым или бездарным, знаменитым или безвестным, не выполнять в своей повседневной конвейерной деятельности пять основных (главных) функций современной журналистики. Причем выполнять их приходится все одновременно, а не по собственному выбору, вне зависимости от того, что ты хочешь, а чего не хочешь делать.

На основе собственных представлений о роли журналистики в современном (демократическом) обществе, а также опыта работы в российских СМИ и постоянных контактов с представителями СМИ зарубежных, я совершенно категорически утверждаю, что

ЖУРНАЛИСТИКА ВЫПОЛНЯЕТ СЕГОДНЯ ПЯТЬ ОБЩЕСТВЕННО ЗНАЧИМЫХ ФУНКЦИЙ:

• ПЕРЕДАЧА ИНФОРМАЦИИ О ПРОИСХОДЯЩЕМ В МИРЕ (ИЛИ ЕГО ОТДЕЛЬНЫХ ЧАСТЯХ) – ИНФОРМАЦИОННАЯ ФУНКЦИЯ;

• ОБЪЕДИНЕНИЕ ОБЩЕСТВА (ИЛИ СИСТЕМЫ ОБЩЕСТВ И ГОСУДАРСТВ) В ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ – КОММУНИКАТИВНО-ИНТЕГРАЦИОННАЯ ФУНКЦИЯ;

• ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ (ДЕКЛАРАЦИЯ) ИНТЕРЕСОВ ОБЩЕСТВА ПЕРЕД ТЕМИ, КТО ЭТИМ ОБЩЕСТВОМ УПРАВЛЯЕТ, ТО ЕСТЬ ЧАЩЕ ВСЕГО ПЕРЕД ТЕМ, ЧТО В ОБЫДЕННОСТИ НАЗЫВАЕТСЯ ВЛАСТЬЮ, – ФУНКЦИЯ VOX POPULI (ГЛАСА НАРОДА);

• УПРАВЛЕНИЕ (ВПЛОТЬ ДО МАНИПУЛИРОВАНИЯ) ПОВЕДЕНИЕМ И ИНСТИНКТАМИ ОБЩЕСТВА (МАСС НАСЕЛЕНИЯ) СО СТОРОНЫ ВЛАСТЬ ИМУЩИХ, ПРАВЯЩЕГО КЛАССА, ГОСУДАРСТВА – ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФУНКЦИЯ;

• ВОСПИТАНИЕ И ОТЧАСТИ ОБРАЗОВАНИЕ ПОДРАСТАЮЩИХ И УЖЕ ВЗРОСЛЫХ ПОКОЛЕНИЙ – ФУНКЦИЯ СОЦИАЛИЗАЦИИ ЛЮДЕЙ.

У современной журналистики существуют еще две дополнительных функции. Одна из них (шестая), скорее всего дополнительной и останется, а вот другая (седьмая), кажется, скоро встанет, если уже не встала, что печально, в ряд основных.

Отличие шестой функции от первых пяти состоит в том, что она реализуется в основном непроизвольно, как бы по ходу дела, без специально активного, что мы, безусловно, имеем в первых пяти случаях, участия самих журналистов. Это функция, которую самый известный русский журналист Владимир Ульянов-Ленин называл главной, вкладывая, впрочем, в свое определение близкий, но несколько иной, чем я, смысл. Ленин говорил, что «основное дело публицистов (то есть журналистов. — В.Т.) — писать историю современности». Я называю эту шестую, актуальную лишь в более или менее отдаленной перспективе, важную для будущего, а не для настоящего (ибо журналистика в основном сиюминутна: даже когда она работает с историческим материалом, то в основном использует его в интересах злобы сегодняшнего дня), ИСТОРИОГРАФИЧЕСКОЙ функцией.

В самом деле, как только появились газеты, а затем кинохроника и телевидение, история человечества стала создаваться, изучаться и писаться во многом именно на основе того, что фиксируют СМИ.

Влияние журналистики на сотворение писаной истории — отдельная и очень интересная тема, но она безусловно выходит за рамки моего курса теории и практики текущей, актуальной журналистики. Поэтому я оставляю анализ этой проблемы другим.

Седьмая (дополнительная) функция журналистики — РАЗВЛЕКАТЕЛЬНАЯ. Я не буду останавливаться на ней в данной лекции, но в ряде последующих непременно коснусь, ибо уж слишком заметно она начинает влиять не только на формы, но и на само содержание современной журналистики.

Возвращаясь к пяти основным функциям, сразу замечу, что к ценностям, о которых так любят говорить сами журналисты, описывая свою работу, а именно к демократии и свободе слова и информации, имеют непосредственное отношение лишь первая (неизбежно, то есть объективно) и третья (более целенаправленно, то есть субъективно) функции современной журналистики — меньшая их часть.

Вторая функция (коммуникативная или, точнее говоря, интеграционная) обеспечивает всего лишь единство общества, его целостность, причем совсем не обязательно на основе демократии. Пятая функция, в исполнении которой система СМИ всё больше и больше вытесняет традиции, семейное и школьное образование и особенно воспитание, а также религию, вообще нейтральна по отношению к таким категориям, как «демократия» и «свобода слова».

Четвертая же функция (управление обществом сверху) антидемократична по своей природе, хотя и может проявляться в демократических по преимуществу или по целям управления формах.

Повторюсь, ибо это принципиально:

РАБОТАЯ В СОВРЕМЕННЫХ СМИ, НЕЛЬЗЯ ЗАНИМАТЬСЯ ОТПРАВЛЕНИЕМ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ КАКОЙ-ТО ОДНОЙ ИЗ ФУНКЦИЙ (НАИБОЛЕЕ ПРИЯТНОЙ, БЛАГОРОДНОЙ ИЛИ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ) – ЭТО ВНЕ ВЛАСТИ ЖУРНАЛИСТА.

Он может быть лишь менее активным (или заметным) на одних направлениях и более — на других. И в этом — весь его свободный маневр, весь его свободный выбор.

СИСТЕМА СОВРЕМЕННЫХ СМИ СЛИШКОМ СОВЕРШЕННА, СЛИШКОМ РАЗВИТА, СЛИШКОМ РАЗВЕТВЛЕНА И СЛИШКОМ УКОРЕНЕНА В ОБЩЕСТВЕ (И ВЛАСТИ), СЛИШКОМ, СЛОВОМ, СИСТЕМНА, ЧТОБЫ ДАЖЕ ТЕОРЕТИЧЕСКИ ПОЗВОЛЯТЬ НЕ ТО ЧТО САМОЙ СЕБЕ В ЦЕЛОМ, НО И ОТДЕЛЬНЫМ СВОИМ ЭЛЕМЕНТАМ (В ТОМ ЧИСЛЕ И ПЕРСОНАЛЬНЫМ) ДЕЙСТВОВАТЬ ВНЕСИСТЕМНО.

Генезис современной системы СМИ (не как технологии, а как сущности) состоит в стадийном наращивании вышеозначенных функций.

ЖУРНАЛИСТИКА РОДИЛАСЬ КАК СПОСОБ УДОВЛЕТВОРЯТЬ ИНФОРМАЦИОННЫЕ (НОВОСТНЫЕ) ЗАПРОСЫ ВСЁ УСЛОЖНЯЮЩЕГОСЯ ОБЩЕСТВА. И ЭТА ФУНКЦИЯ ЖУРНАЛИСТИКИ, ВО-ПЕРВЫХ, ПЕРВОРОДНА, ТО ЕСТЬ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНА, И ПЕРВИЧНА; ВО-ВТОРЫХ – ЭКСКЛЮЗИВНА.

Эксклюзивность первой функции журналистики состоит в том, что остальные четыре главные функции исполняются в обществе не только СМИ, но и другими коммуникативными, властными (политическими), экономическими и иными системами, которые журналистика отчасти дополняет, отчасти даже теснит. Без передачи новостей (сообщений о происходящих событиях) журналистики как общественного и профессионального института нет. Но уже давно (с шестидесятых годов XX века определенно) журналистика не исчерпывается и в какой-то степени даже не определяется исполнением одной этой (казалось бы, главной) функции.

Коммуникативная (интеграционная) и управленческая (политическая) функции дополнили первичную, базисную, институциональную функцию журналистской деятельности сразу же, как только к информационной миссии журналистики незаметно (но в рамках западной модели демократии) добавилась представительная миссия — функция выражения воли (точнее — мнения) народа. И иного быть не могло. Демократия построена так, что народ избирает власть, но управляется ею в сроки, определенные датой следующих выборов. Если бы журналистика (как глас народа) имела неограниченную (ничем не лимитированную) возможность влиять на власть в промежутках между выборами, вся система демократии обессмыслилась бы, ибо мандат, полученный в день голосования, перестал бы что-либо значить.

В самом деле, какой смысл побеждать на выборах, если через два дня после них все газеты (то есть народ) скажут: он плохой президент, следовательно, его власть должна быть ограничена или даже ликвидирована. В значительной степени именно

ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ С ПОМОЩЬЮ ПРЕССЫ КАЖДЫЙ ДЕНЬ НЕ СОВЕРШАЛИСЬ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ПЕРЕВОРОТЫ ИЛИ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ИЗБРАННЫЕ НАРОДОМ ВЛАСТИТЕЛИ НЕ ТЕРЯЛИ СВОБОДУ ДЕЙСТВИЙ, ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА И ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО ДОСТИГЛИ ЕСТЕСТВЕННЫМ ПУТЕМ (ЧТО НЕ ИСКЛЮЧАЕТ ИЗВРАЩЕНИЙ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЙ В ЭТОЙ СФЕРЕ) НЕГЛАСНОГО КОНСЕНСУСА ОТНОСИТЕЛЬНО ДВУХ ВЕЩЕЙ:

• ВЛАСТЬ МОЖЕТ ИГНОРИРОВАТЬ МНЕНИЕ ПРЕССЫ;

• ВЛАСТЬ МОЖЕТ (В РАМКАХ ТАК НАЗЫВАЕМЫХ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПРОЦЕДУР, ПОЛИТКОРРЕКТНОСТИ, ЗДРАВОГО СМЫСЛА И СОБЛЮДЕНИЯ ВЫСШИХ НАЦИОНАЛЬНЫХ ИНТЕРЕСОВ) ВЛИЯТЬ НА ПРЕССУ И ДАЖЕ УПРАВЛЯТЬ ОБЩЕСТВОМ ЧЕРЕЗ СМИ (В ТОМ ЧИСЛЕ И ЧЕРЕЗ ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ СВОБОДНЫЕ СМИ).

Сходным образом происходило и уравновешивание опасностей, приносимых свободой печати. Сначала появилась цензура, а затем, по мере роста и развития демократических институтов, взамен отмененного института цензуры возникли и постепенно нарастили свою роль интеграционная и воспитательная функции СМИ.

Свобода слова и печати, плюрализм мнений и оглашаемых точек зрения привели к тому, что в силу ряда обстоятельств (в том числе и моды), часто весьма искусственных, наиболее громко стали звучать экзотические, маргинальные, экстремальные, дезинтеграционные и даже деструктивные мнения. Общественное внимание сосредоточивалось вокруг них, что многократно, не пропорционально их значимости, а тем более истинности, усиливало эффект воздействия таких мнений на текущую политику и жизнь общества в целом.

Свобода прессы, плюрализм мнений могли привести, таким образом, к распаду общества или государства (что, кстати, мы отчетливо наблюдали в истории распада СССР с 1987 по 1991 год). Баланс интересов был восстановлен постепенной, очень незаметной, но тем не менее отчетливой кристаллизацией интеграционной функции СМИ. Причем в своих крайних проявлениях (в связи, как правило, с реальной опасностью распада того или иного общества или государства) это приводило даже к огосударствлению (прямому или косвенному) ряда ключевых СМИ или введению элементов цензуры — например, во время ведения государством военных действий.

Воспитательная функция СМИ — тема отдельного разговора, достаточно далекого от журналистики в ее первородном смысле. Появление этой функции связано как с определенными политическими процессами, так и (даже в большей степени) с информатизацией и глобализацией общества и систем образования, а также с развитием телеиндустрии развлечений и поп-бизнеса.

Последнее — очень серьезная проблема, ибо именно телевидение, столь сильно расширив горизонты обыденного общественного сознания и знания, еще сильнее оглупляет и опошляет это сознание и даже знание. Тележурналисты, особенно те, что работают в сфере поп-бизнеса, — полноценные участники этого процесса, хотя и бегущие от ответственности за то, что делают. Впрочем, и журналисты печатных СМИ здесь далеко не безгрешны — по крайней мере, в последнее время, когда главным, а порой и единственным доказательством известности журналиста становится, как правило, упоминание его имени по телевидению. Впрочем, о взаимоотношениях печатных и экранных СМИ я еще скажу отдельно.

А пока зафиксирую еще одну максиму журналистики:

ПОДДЕРЖАНИЕ СВОБОДЫ СЛОВА И СВОБОДЫ ИНФОРМАЦИИ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ СОВРЕМЕННЫХ СМИ, ПРИЧЕМ ОГРАНИЧИТЕЛИ ЭТИХ СВОБОД ЛЕЖАТ СЕГОДНЯ НЕ ТОЛЬКО ВНЕ СМИ, НО И В НИХ САМИХ.

Последнее утверждение столь важно и столь противоречит устоявшимся мифам и стереотипам, что я вынужден сказать еще несколько слов в обоснование его истинности.

В расхожем политическом сознании (по крайней мере, в России) понятие «демократия» трактуется как власть народа. Между тем даже в большинстве конституций вполне демократических стран, включая и Россию, давно уже не утверждается, что «власть принадлежит народу». Это — античное понимание демократии греческого полиса, то есть такого государства, где, в частности в силу его небольших размеров, каждый гражданин (а это, кстати, даже не все жители полиса) был членом народного собрания (античного парламента). И, соответственно, мог непосредственно участвовать не только в обсуждении всех вопросов жизни полиса, но и голосовать по всем этим вопросам лично. Но то, что возможно для государства с числом граждан в 5, 10, 20 тысяч, физически невозможно в современных государствах, где число граждан исчисляется миллионами, десятками и даже сотнями миллионов.

Античную (непосредственную) демократию давно уже сменила демократия представительная, а затем и элитарная. Все граждане (все имеющие право голоса) не участвуют в управлении государством непосредственно. Они лишь избирают своих представителей в парламент и иногда, далеко не всегда, — президента, главу государства. Причем в абсолютном большинстве случаев кандидаты в «народные избранники» выдвигаются не народом (и тем более не из народа), а правящим классом и элитными группировками внутри него.

Но даже при таком положении дел — в отличие от того, что было в греческом полисе, — не избирают ни главу исполнительной власти (ныне это, как правило, глава правительства), ни высших судей, ни тем более военачальников.

Избрав парламент и иногда главу государства, общество на время их легислатуры (правомочных сроков действия) фактически полностью передает им всю власть. Вот почему в конституциях современных демократических государств говорится не о том, что «власть принадлежит народу», а лишь о том, что «народ является источником власти». Это последнее — сущая правда. И это суть, форма и механизм действия демократии сегодня.

Предполагается (и постоянно случается в реальности), что народные избранники плохо исполняют свои функции, переданные им на время согласно мандату всенародного голосования, или даже злоупотребляют ими. Для противодействия этому возникли институт разделения властей, собственно судебная система и, кстати, институт свободной прессы. Кроме того, у граждан, согласно закону, есть право выражать свое недовольство действиями ими же избранных властей посредством митингов, манифестаций, забастовок. В реальности еще существует и такой не освященный большинством конституций институт, как гражданское неповиновение — вплоть до мятежей, восстаний и революций.

Теперь, дабы стряхнуть с себя мифы примитивно понимаемых проблем свободы печати (слова, информации), перенесем эту не придуманную, а реальную схему на собственно прессу, на СМИ.

Всё здесь гораздо менее формально, чем в системе взаимодействия официальных институтов демократии, но принципиально мы имеем ту же самую картину.

Общество, как я уже говорил ранее, признаёт за журналистами право говорить от его, общества, имени, в том числе — критиковать власть. Это, кстати, единственное фундаментальное право, делегированное обществом журналистам, ибо сам народ непосредственно и реально может критиковать власть лишь во время выборов (голосуя за одних и не голосуя за других), то есть раз в несколько лет. Журналистам же это право дается для каждодневного пользования.

Но если членов парламента граждане избирают (да и то те злоупотребляют их мандатом), то в журналистику люди приходят сами. Никто не может сказать, даже формально: (1) насколько представлены интересы разных слоев общества в СМИ, особенно общенациональных; (2) насколько мнения журналистов являются отражением мнений, имеющих хождение в обществе, а не мнениями собственно журналистской (всего лишь одной из многих) корпораций; (3) насколько сильно и часто журналисты злоупотребляют фактически пожизненно дарованным им правом говорить от имени общества. Ведь в журналистике даже нет обязательной, как в высших эшелонах власти, сменяемости, ротации кадров. В этом, кстати, она более всего напоминает другую мощнейшую профессиональную корпорацию, связанную с властью. Попробуйте угадать, какую? Не слышу? Не стесняйтесь! Правильно — бюрократию! Не слишком лестная параллель, не правда ли? Но об этом стоит задуматься.

Очевидно, и это моя очередная максима, что,

ВО-ПЕРВЫХ, СВОБОДА ПЕЧАТИ ЕСТЬ ПО СУТИ СВОБОДА СЛОВА ЖУРНАЛИСТОВ, А НЕ ВСЕХ ГРАЖДАН ДАННОГО ОБЩЕСТВА; ВО-ВТОРЫХ, В ОПРЕДЕЛЕННОМ СМЫСЛЕ СВОБОДА ПЕЧАТИ ЕСТЬ ОГРАНИЧЕНИЕ СВОБОДЫ СЛОВА ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ ГРАЖДАН ДАННОГО ОБЩЕСТВА; А ПОТОМУ, В ТРЕТЬИХ, ДАЖЕ ТАМ, ГДЕ, КАК, НАПРИМЕР, В США БЛАГОДАРЯ ПЕРВОЙ ПОПРАВКЕ К КОНСТИТУЦИИ, СВОБОДА ПЕЧАТИ МАКСИМАЛЬНО ЗАЩИЩЕНА ЗАКОНОМ, И ЛЕГАЛЬНО, И НЕЛЕГАЛЬНО СОХРАНЕНЫ МЕХАНИЗМЫ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЮ СВОБОДЫ ПЕЧАТИ ЖУРНАЛИСТАМИ В УЩЕРБ ИНТЕРЕСАМ ОБЩЕСТВА, ОТДЕЛЬНЫХ ЕГО ГРАЖДАН ИЛИ ДАЖЕ СОБСТВЕННО ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ.

Две системы — система свободы печати и система защиты от свободы печати, естественно, конфликтуют. Такие конфликты мы наблюдали на примере освещения американской и английской прессой и реакции на это властей США и Великобритании военных операций в Афганистане (2001 г.) и Ираке (2003 г.). Любой желающий легко соберет соответствующую информацию — об ограничениях свободы печати и в той, и в другой кампаниях правительствами двух самых демократических государств (и обществ) мира. То, что эти конфликты не были сокрыты (точнее, не были сокрыты полностью), еще мало что доказывает.

Вот, на мой взгляд, совсем уж вопиющий пример деятельности СМИ (то есть журналистов) США как представителей четвертой власти. Причем власти именно в государственном смысле. Этот пример совсем не нашел, по моим наблюдениям, критического разбора, да и просто упоминания ни в западной, ни в российской либеральной и демократической прессе. А он как раз и раскрывает всю суть взаимодействия свободной прессы и власти в западных, а следовательно и в российской, демократиях сегодня.

Свободна ли американская пресса? Свободна. Более того, в США вообще фактически нет принадлежащих государству, как в России, СМИ. Тем не менее несколько месяцев, предшествовавших началу военной атаки США на Ирак (2003 г.), большинство американских газет, еженедельников, телеканалов каждодневно рассказывали об ужасах (реальных и мнимых) режима Саддама Хусейна. Совершенно очевидно, что это была хорошо и в общенациональном, и в мировом масштабах организованная кампания, имевшая две цели. Во-первых, психологическую подготовку населения США к началу военных действий и создание условий для одобрения этих действий. Во-вторых, моральное и психологическое подавление воли противника к сопротивлению. Второе впрямую может быть охарактеризовано как первая часть военной операции, то есть собственно военная деятельность.

Но разве СМИ США подчиняются Пентагону или ЦРУ? Разве журналисты США были призваны в ряды вооруженных сил этой страны? Разве большая их часть тайно сотрудничает с американскими спецслужбами? На все эти вопросы ответ может быть только один: нет.

Тем не менее плюралистическая, свободная, принадлежащая не государству, а многочисленным частным собственникам американская пресса выступила как единый отряд вооруженных сил США. Это факт.

Я говорю об этом не для осуждения кого бы то ни было, а для того, чтобы мы понимали реальность сегодняшней жизни и политики, сегодняшнего взаимодействия свободной прессы и несвободной политики. И это понимание может привести нас только к одному выводу:

ВО ВСЕХ СОВРЕМЕННЫХ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ОБЩЕСТВАХ СУЩЕСТВУЮТ И ЭФФЕКТИВНО ДЕЙСТВУЮТ МЕХАНИЗМЫ МОБИЛИЗАЦИИ СВОБОДНОЙ ПРЕССЫ ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ ТЕХ ЗАДАЧ, КОТОРЫЕ СТАВИТ ПЕРЕД СТРАНОЙ (НАЦИЕЙ) ОФИЦИАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ЗАДАЧ ВОЕННЫХ.

Не видеть этого нельзя. Не понимать это глупо.

Как работают эти механизмы — другой вопрос. Тут, впрочем, всё хорошо известно. Работают так же, как пиаровские фирмы. Вдруг появляются и становятся известны — сначала узкой группе журналистов — некие секретные сведения. Вдруг на пресс-конференциях высоких государственных чиновников чаще других задаются вопросы об Ираке (в данном случае). И именно на эти вопросы госчиновники отвечают наиболее охотно и подробно, всякий раз сообщая что-то новое или сенсационное. Вдруг генералы, раньше скрывавшиеся от прессы, начинают давать интервью направо и налево. Вдруг несколько очень влиятельных и известных людей, не имеющих никакого отношения к политике, например киноактеры, начинают публично сетовать на притеснения граждан в Ираке. И так далее. Сценарий раскрутки пропагандистских кампаний такого рода всегда один — разница лишь в деталях. Главное — механизмы есть, они работают, сценарий реализуется.

Строго говоря, журналистам следовало бы задуматься о том, а насколько они вообще не то что свободны, но даже самостоятельны в сегодняшнем мире. Ведь, повторяю, никто свободных журналистов США в конце 2002 и в начале 2003 годов в ряды вооруженных сил не призывал, а в большинстве своем они почему-то поступали именно так, как нужно было американским генералам.

Если исходить из классических либеральных представлений о свободной прессе как прессе, противостоящей власти, то, казалось бы, налицо какое-то массовое помутнение рассудка среди американских журналистов или что-то столь же экзотическое. Но если вспомнить то, о чем я говорил, а именно, о четвертой (политической) функции современной журналистики, от выполнения которой (за исключением отдельных журналистов и маргинальных, то есть не влиятельных в общенациональном масштабе, изданий) уклониться не может никто из работающих в системе современных СМИ, то всё встает на свои места. Нет ни экзотики, ни экстравагантности, ни коллективного безумства. Есть функционирующая система.

И, кстати, именно поэтому во всех демократических государствах продолжают существовать официальные, полуофициальные и вовсе не официальные ограничения свободы печати — вплоть до скрытой, а порой и вполне открытой, хоть и не называемой этим словом, цензуры.

Несколько примеров, которые я приведу далее, помогут студентам усвоить эту, надеюсь, самую теоретическую из моих лекций, а праздным читателям — развлечься после этих скучных, но важных рассуждений.

Примеры, которые я приведу, помимо и прежде прочего должны подтвердить то, что я считаю непреложным фактом, аксиомой, истиной, уже не требующей доказательств, но что многие другие до сих пор расценивают как простую метафору.

Речь идет об известном определении журналистики как четвертой, вслед за законодательной, исполнительной и судебной, ветвью власти.

Я утверждаю, что

С ПОЯВЛЕНИЕМ ТЕЛЕВИДЕНИЯ ЖУРНАЛИСТИКА В ПРЯМОМ, А НЕ В ПЕРЕНОСНОМ СМЫСЛЕ СТАЛА ЧЕТВЕРТОЙ ВЛАСТЬЮ.

Наличие у современной, в том числе русской, журналистики функций управления (политическая) и функции vox populi говорит само за себя. Об этом же свидетельствует также практически переставшее быть метафорой утверждение: кто владеет информацией, тот владеет миром. А у СМИ, которые владеют информацией, в свою очередь тоже есть владельцы.

Ну а теперь — обещанные примеры, как минимум, по одному на каждую из пяти основных и двух дополнительных функций журналистики, хотя и множество других примеров в этом курсе лекций будут свидетельствовать о том же.

 

Информационная функция

Известие о какой-нибудь важнейшей военной победе доходило в досовременные времена до столиц враждующих государств за несколько суток. Сегодня ведутся прямые телерепортажи непосредственно с поля боя. Совершенно очевидно, что это меняет не только характер войны, но сам образ жизни и, разумеется, политику современных обществ.

Но и в более обыденных вещах колоссально влияние журналистики на жизнь отдельных граждан и обществ в целом. Еще 20 лет назад курс доллара и даже курс рубля к доллару интересовал в нашей стране сотню-другую специалистов по международной торговле, а сегодня — это информация, потребность в которой (и, следовательно, — в соответствующих источниках информации, а для большинства это обычные СМИ) испытывают десятки миллионов граждан России. Причем испытывают в режиме реального времени, сиюминутно.

СМИ и только СМИ способны удовлетворить такие потребности.

 

Функция интеграции общества

Есть несколько институтов, имеющих определение национальных: территория, государство, вооруженные силы, язык, культура, валюта, религия и пресса. Последняя, кстати, существует в первую очередь как пресса на национальном языке. Единое национальное сознание, национальный менталитет сегодня фиксируются, помимо самой жизни, всё более и более интернационализирующейся, именно в национальной прессе — единственном материальном носителе повседневного «коллективного разума».

ИМЕННО ЧЕРЕЗ СМИ НАЦИЯ КАЖДОДНЕВНО ОБЩАЕТСЯ САМА С СОБОЙ.

Несколько страниц своего «Восстания масс» Хосе Ортега-и-Гассет посвятил разбору и уточнению утверждения Жозефа Ренана о том, что «жизнь нации — это повседневный плебисцит». Орте-га называл национальное государство формой такого плебисцита. Сегодня мы могли бы уточнить: современные СМИ суть публичная трибуна этого плебисцита.

 

Функция vox populi (воздействия на власть)

Президента в России избирают на четыре года. Парламент (Думу) — тоже на четыре года. Как может рядовой человек повлиять и на президента, и на депутатов парламента в промежутке между выборами? Об этом я уже говорил. Устроить революцию? Да, но это уже исключительный случай, ломка всей общественно-политической системы. Организовать забастовку? Выйти на митинг? Общенациональные забастовки крайне редки, а в слишком пока не структурированном, атомизированном русском обществе вообще не наблюдаются. Локальные же забастовки и митинги становятся общенациональным фактом лишь в том случае, если о них напишут газеты, если о них расскажет телевидение.

Только через журналистов, неформальных представителей народа во власти (или при власти), всегда тяготеющих к власти, но все-таки не сливающихся с ней (даже в тоталитарных обществах), рядовой гражданин может повлиять на власть в промежутках между выборами. Сама демократия как система (ограниченного) народовластия реальна лишь тогда, когда имеется институт не столько свободной, сколько многообразной, плюралистичной прессы.

 

Функция управления (политическая)

В начале 1996 года, как известно, едва ли не любой более или менее известный российский политик имел рейтинг доверия у избирателей больший, чем президент Ельцин. Однако правящий класс решил оставить в Кремле на второй срок именно Ельцина. Как этого удалось добиться? Только получив в союзники (вольные или невольные, идейные или корыстные) большинство журналистов.

Еще более показательна думская избирательная кампания 1999 года. В стране наличествовала демократическая система выборов, но не было второго необходимого элемента демократии — разветвленной системы реальных политических партий. И кто же выступил их заменителем, кто взял на себя роль квазипартий? Государственные институты? Бизнес-группы? Профсоюзы? Трудовые коллективы? Лоббистские группы? Нет. В роли квазипартий выступили два общенациональных телеканала — ОРТ, мобилизовавшее электорат в поддержку полуобморочного тогда СПС и совсем уж мифического «Единства», и НТВ, сплотившее избирателей теряющего популярность «Яблока» и номенклатурного, совершенно оторванного от масс людей «Отечества — Всей России».

Избирательная кампания 1999 года — уникальный, но чрезвычайно показательный пример реального функционирования СМИ как четвертой власти.

Здесь, кстати, нелишне заметить, что слабость и неразвитость судебной власти в России усиливает власть СМИ сверх всякой нормы, за которую можно принять влияние национальных СМИ на политику и особенно на выборы в западных странах.

 

Функция социализации

Сегодня, безусловно,

ВО ВСЕХ СТРАНАХ, ГДЕ СУЩЕСТВУЕТ СИСТЕМА ПЛЮРАЛИСТИЧНЫХ (УСЛОВНО СВОБОДНЫХ) СМИ, ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА НАЦИОНАЛЬНУЮ НРАВСТВЕННОСТЬ ЕСЛИ И НЕ ПРЕВОСХОДИТ, ТО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, СРАВНИМО С СОВОКУПНЫМ ВЛИЯНИЕМ ЦЕРКВИ, СИСТЕМЫ ОБРАЗОВАНИЯ, ИДЕОЛОГИИ И СОБСТВЕННО КУЛЬТУРЫ.

Стереотипы криминального образа жизни и особенно языка были привиты российскому обществу не самими преступниками, а именно российской журналистикой. Она же англизирует русский язык, а система СМИ в целом вообще вульгаризирует его, стремительно руша литературные нормы, возводя на их место не только просторечие, но и откровенную неграмотность. Электронные СМИ — материальная база внедрения в общественную культуру норм масскульта и поп-культуры. Если бы однажды телевидение перестало показывать программы поп-звезд, 99% их исчезли бы и вернулись в заводскую и школьную художественную самодеятельность, откуда и вышли.

 

Развлекательная функция,

даже являясь пока дополнительной, трансформирует и жанровую основу журналистики, о чем я расскажу отдельно, но и, кажется, всё содержание современной культуры, а возможно, и национальный менталитет и стиль жизни (то есть культуру в широком смысле слова).

 

Историографическая функция

Мы много жаловались и жалуемся до сих пор на искажение истории в сталинские времена. Никто не может утверждать, что советская пресса тогда была свободной. Ныне она свободна, во всяком случае многие настаивают на том, что в ельцинские времена пресса была максимально свободной (свободнее, чем позднее, при Путине). Задам несколько вопросов. Состоялся ли в действительности референдум, на котором была принята Конституция 1993 года? Действительно ли Борис Ельцин обогнал Геннадия Зюганова в первом туре президентских выборов 1996 года? У меня большие сомнения, что это так, однако, если судить по публикациям в основных СМИ того периода, и то, и другое состоялось. Правда, почему-то все документы по референдуму 1993 года были уничтожены. Сегодня есть еще живые свидетели тех событий, и (если они захотят рассказать правду) можно многое уточнить. Но на что будет опираться как на источники историк XXII века? На газеты 90-х годов XX века. Не только на них, но и на них тоже. Какие выводы на основе этих изданий может сделать историк (особенно пристрастный)?

Меня, как человека, который слишком хорошо знает, как лгут газеты и телевидение (и не всегда по злому умыслу — из-за лени, небрежности, неграмотности отдельных журналистов тоже), порой приводит в ужас сама мысль о том, что тексты из СМИ могут служить источником исторического знания. Но ведь уже служат. Например, газеты XIX века — для историков нынешних.

«Мысль изреченная есть ложь», — сказал, как выражаются не вполне образованные люди, поэт, а образованные ссылаются конкретно на Федора Тютчева.

Современные СМИ добились прямо противоположного (и в этом тоже их сила): ложь изреченная есть мысль.

Более того, и это, к сожалению, еще одна максима современной журналистики:

ЛОЖЬ, ИЗРЕЧЕННАЯ СМИ, ЕСТЬ ПРАВДА (ХОТЯ БЫ НА ВРЕМЯ).

Журналистика по природе своей куда более безответственна, чем родственные ей политика или даже писательство. Почему? Да потому, что

ЖУРНАЛИСТ, ТВОРЯ ИНДИВИДУАЛЬНО, НА САМОМ ДЕЛЕ ЕСТЬ АНОНИМНЫЙ РАБОТНИК КОНВЕЙЕРА, ВЫПУСКАЮЩЕГО ПОТОКОМ ТЕКСТЫ, ТО ЕСТЬ СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА...

Журналистика, особенно телевизионная, это коллективное творчество. Политик, споровший глупость, не сошлется на ошибку спичрайтера, если даже это правда. Писатель, проморгавший в своем тексте ахинею, никогда не признается, что этот пассаж появился в его романе благодаря редактору. У журналиста такая возможность всегда есть (а рукописи сейчас в редакциях не хранятся).

Политики не скрываются за псевдонимами. Писатели тоже не скрываются — использование ими, кстати, довольно нечастое, псевдонимов имеет совсем иную, нежели анонимность, цель. Журналисты используют псевдонимы и иные способы сокрытия своего авторства массово и постоянно.

Стать политиком или писателем — это значит приобрести имя, выделяющее тебя из других. Стать журналистом — это значит поступить на работу в редакцию газеты или телекомпанию, поставив поверх своего имени тавро данной газеты или компании.

Писатель и политик не будут выступать под разными псевдонимами — у них либо собственное имя, либо один псевдоним (если фамилия неблагозвучна). Типичен опять же пример Владимира Ленина, имевшего как журналист сотни псевдонимов, а как политик — всего один, сросшийся с реальной фамилией Ульянов-Ленин.

И действительно, странно было бы, если бы лидером КПРФ вчера был Зюганов, завтра — Уткин, послезавтра — Соловейко. А президентом России то Путин, то Распутин, то Запутейко.

Но, возразят мне, самые известные журналисты не выступают под разными псевдонимами. Это так. Но, во-первых,

ЖУРНАЛИСТИКА НА 99% ДЕЛАЕТСЯ БЕЗВЕСТНЫМИ (ФАКТИЧЕСКИ) ЖУРНАЛИСТАМИ.

Именно поэтому, когда ссылаются на ту или иную публикацию, чаще всего упоминают СМИ, в котором она вышла, но не конкретного ее автора, особенно если он — штатный сотрудник этого СМИ. Например: «"Вашингтон пост" считает...» или «Как пишет "Нью-Йорк таймс..."».

Во-вторых, журналист прикрыт еще и тройной линией обороны.

Первая линия — его редакция или даже медиахолдинг.

Вторая линия — в целом журналистская корпорация, не всегда, но очень часто защищающая «своего».

Третья, самая серьезная, линия — «священная корова» свободы слова.

В целом — это Система, бороться с которой и трудно, и опасно.

ЖУРНАЛИСТЫ И ЧИНОВНИКИ, ЗА КОТОРЫМИ, ОСОБЕННО В РОССИИ, ТОЖЕ СТОИТ СИСТЕМА, – ДВА САМЫХ БЕЗОТВЕТСТВЕННЫХ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ КЛАНА В НАШЕЙ, ДА И НЕ ТОЛЬКО НАШЕЙ, СТРАНЕ.

«А как же суд?» — станет возражать блюститель журналистской чести, правда, блюдущий ее не там, где она находится в реальности.

Глупый вопрос, но ответить придется. Во-первых, суд как общественный институт подвержен таким же предрассудкам о журналистике, как и любая другая группа граждан, а перед догмой о свободе слова по закону бессилен и суд — нужна лишь известная профессиональная ловкость журналиста, чтобы «изречь ложь» определенным образом. Во-вторых, судебный иск против журналиста множит, как правило, его известность, а следовательно, и неприкасаемость. Существует целая категория журналистов, особенно в бульварной прессе, которая провоцирует «героев» своих текстов, в первую очередь знаменитых, на суды.

Впрочем, о проблеме ответственности журналиста я еще расскажу отдельно, а здесь лишь зафиксирую еще одну максиму, гласящую: журналист неприкасаем, хотя и подсуден.

В этом есть и позитивный смысл (дополнительная гарантия свободы журналистской работы), и негативный (индульгенция безответственности).

Эта максима, правда, имеет одно существенное исключение, поэтому его точная формулировка такова:

ЖУРНАЛИСТ НЕПРИКАСАЕМ, ХОТЯ И ПОДСУДЕН – В ОБЩЕСТВЕ, НО НЕ В СВОЕМ СРЕДСТВЕ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ.

Кстати, печальным следствием общественной неприкасаемости журналистов является то, что проблемы, возникающие с ними, порой решают физическим путем.

Высокая преждевременная смертность журналистов в конфликтогенных обществах (к которым пока относится и Россия) есть в этом смысле всего лишь профессиональный риск, плата за сохранение института свободы слова.

Этим не совсем оптимистическим замечанием закончу настоящую лекцию, дабы перейти к следующей, самой неинтересной для меня. А тема-то лекции — фундаментальная, можно сказать, актуальнейшая для России сегодня: свобода слова, свобода печати и свобода информации.

Но скажите мне, что может быть интересного для стоматолога в рассказах его пациентов о зубной боли, которой они мучаются. В тысячный раз стоматолог слышит эти стенания (вполне, возможно, искренние), но ни одной новой нотки, ни одного оригинального наблюдения... Тоска!

 

 

Лекция 5. Свобода слова и смежные свободы

 

Кажется, Максим Горький, один из величайших русских писателей XX века, и тоже, кстати, журналист (феномен, о котором я еще расскажу в свое время), называл тоску зубной болью в сердце.

Повторюсь, хотя не люблю этого, но в данном случае считаю уместным, что ничего кроме профессиональной зубной боли в сердце не вызывает у меня необходимость рассказывать вам, уважаемые читатели, дорогие студенты и особенно любезные студентки, о свободе слова.

Воистину нет повести печальнее на свете, чем повесть о свободе и печати. Нет повести и яснее, банальней, очевидней. А повторять банальности — разве не тошно и не пошло само по себе. Но, увы, без этого в курсе теории и практики журналистики не обойтись. И хотя многое мною уже сказано в предыдущей лекции, осталось что и добавить.

Чтобы не столько облегчить, сколько облагородить свою задачу и сделать для себя более приятной запись этой лекции, воспользуюсь одним из любимейших моих журналистских приемов — изложу всё необходимое в тезисах, опуская всюду, где они (хотя бы для меня) очевидны, доказательства, и необязательные, хотя и модные ныне в России рассуждения. И, конечно же, без всякого пафоса.

 

Тезисы о свободе печати

I. «Я не согласен с вашим мнением, но готов отдать жизнь за то, чтобы вы могли его свободно высказывать» — этот афоризм Вольтера, на который любят ссылаться к месту и не к месту, конечно же является максималистским, то есть провозглашает идеал, а не норму и уж тем более не реальность.

ИСТОРИИ НЕ ИЗВЕСТЕН НИ ОДИН ПРИМЕР ТОГО, КОГДА КТО-ЛИБО ПОШЕЛ НА СМЕРТЬ СОБСТВЕННО ЗА СВОБОДУ СЛОВА, ТЕМ БОЛЕЕ ЗА ЧУЖУЮ. НЕ СДЕЛАЛ ЭТОГО И САМ ВОЛЬТЕР.

Люди осознанно идут на смерть за свою семью, свою родину, свою религию или идеологию, наконец — за свою свободу или за свою честь. Сама по себе свобода слова не относится к настолько абсолютным и всеохватывающим ценностям, как пять перечисленных.

II. «Свобода печати в буржуазном обществе есть зависимость писателя (журналиста тож. — В.Т.) от денежного мешка» — а это утверждение Владимира Ленина. Оно также в определенной степени, но не в такой, как вольтеровское, является максималистским. Ибо на определенном этапе своего развития свобода слова и свобода печати, безусловно, входят в систему основных ценностей либеральной демократии (строя, который, в общем-то, существует сегодня и в России). Между тем, и к ленинскому определению стоит прислушаться.

III. «Свобода слова есть осознанная необходимость денег» — этот несколько циничный афоризм-апокриф приписывается советскому писателю Юрию Нагибину, отличавшемуся изрядным свободолюбием и свободомыслием, но вполне преуспевавшему и в своем творчестве, и в публикации своих книг, и, кстати, в зарабатывании этих самых денег при Советской власти, то есть тогда, когда существовала реальная цензура, главный орган которой назывался Главлит. Отсюда, кстати, термин — «залитовать», то есть «разрешить к публикации».

К нагибинскому афоризму я бы тоже прислушался. Он не догматичен, но, безусловно, является для многих пишущих (а ныне и снимающих) реальным руководством к действию. Не потому, что пишущий плох. А потому, что писанием он зарабатывает себе на жизнь.

IV. В жизни современного русского общества и современной русской журналистики свобода слова, с одной стороны, безусловно, существует, а с другой — как реальность (а не мифологема) может быть точнее всего описана только суммированием вольтеровского, ленинского и нагибинского определений.

V. СВОБОДА СЛОВА (И В ИДЕАЛЬНОМ ДЕКЛАРИРОВАНИИ, И В РЕАЛЬНОМ ФУНКЦИОНИРОВАНИИ) ЯВЛЯЕТСЯ ОДНИМ (НЕ ЕДИНСТВЕННЫМ) ИЗ КРАЕУГОЛЬНЫХ КАМНЕЙ СОВРЕМЕННОЙ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ, НО НЕ ВЫСШЕЙ ЦЕННОСТЬЮ НИ САМОЙ ЭТОЙ СИСТЕМЫ (ЕЕ ВЫСШИМИ ЦЕННОСТЯМИ ЯВЛЯЮТСЯ ВЫЖИВАНИЕ, ИЛИ САМОСОХРАНЕНИЕ, И ЭКСПАНСИЯ), НИ ТЕМ БОЛЕЕ ЖИЗНИ ВООБЩЕ.

Свобода слова ни как идеал, ни как реальность не стоит выше даже, например, свободы собственности или свободы конкуренции.

VI. В наиболее развитых западных демократиях свобода слова, тем не менее, даже юридически, не говоря уже о том, что политически, отнесена к числу почти абсолютных ценностей. Хорошо известно, что первая поправка к американской конституции гласит, что свобода слова не может быть ограничена ни при каких условиях.

Между тем, как тоже хорошо известно, ограничения свободы слова в западных демократиях встречаются повсеместно, хотя чаще всего эти ограничения проводятся либо политически корректными, либо закулисными, либо психологическими способами и уж во всяком случае — никогда не впрямую от имени государства (власти), за исключением таких его органов, как спецслужбы, и за исключением таких периодов, как участие в военных действиях.

VII. Прагматизм рыночной демократии (и вытекающая из этого прагматизма ее высокая конкурентоспособность) приводит к тому, что человеческие инстинкты в рамках этой демократии стараются не подавлять, а использовать во благо сохранения самой демократии как формы существования общества и государства.

Просто запретить нельзя. Но можно запретить выражать определенные мысли публично. Религиозные государства, а равно тоталитарные государства вводят прямую систему запретов.

Демократические — косвенную. Например, как это принято в любом обществе, системой моральных запретов, определенных общественных и политических табу, а также путем воспитания общественного конформизма.

Нарушение этих запретов не является преступлением, но может создать и создает для нарушителя множество серьезных, иногда прямо трагических проблем. Закон, однако, чист, власть — не при чем, «священная корова» свободы слова остается неприкосновенной.

Прагматический подход к проблеме свободы слова сказывается еще и в том, что практика рыночной демократии, в отличие от практики (но не теории) марксизма, разделяет правду и истину.

Правда — это всего лишь известный нам на сегодня объем истины, но не вся истина. Если запретить движение от правды к истине (то есть свободное высказывание различных идей и мыслей, пусть кажущихся кощунственными сегодня), то конкурентоспособность такого общества будет подорвана — вперед вырвутся другие.

В демократических обществах свобода слова существует не потому, что это высшая ценность, а потому что без нее нельзя обеспечить выживаемость и экспансию этого общества.

Кроме того, практики демократической политики хорошо знают, что то, что запрещено, во-первых, больше привлекает, во-вторых, чаще выходит из-под контроля.

СВОБОДНО ВЫРАЖЕННУЮ МЫСЛЬ ГОСУДАРСТВУ ЛЕГЧЕ КОНТРОЛИРОВАТЬ, ЧЕМ МЫСЛЬ НЕ ВЫСКАЗЫВАЕМУЮ.

VIII. Наконец, и в практическом смысле это, пожалуй, самое главное, западная политическая демократия строится по принципу ограничения одних властных институтов другими. Взаимодействие законодательной, исполнительной и судебных властей оказалось недостаточным для сохранения баланса сил в этой системе.

Бюрократию, деньги и общественные пороки не удается контролировать ни самой демократической системе, ни ее судебной ветви, ни явно отмирающей в качестве универсального морального института религии. Это может сделать либо тотальная власть государства (что разрушило бы самою демократию), либо тотальная власть общества, то есть граждан.

СВОБОДА СЛОВА И ЯВЛЯЕТСЯ ИНСТИТУТОМ ТОТАЛЬНОЙ ВЛАСТИ ОБЩЕСТВА НАД САМИМ ГОСУДАРСТВОМ, БЮРОКРАТИЕЙ, ДЕНЬГАМИ И ОБЩЕСТВЕННЫМИ ПОРОКАМИ.

Институт свободы слова — это религия современного демократического общества.

IX. Церковь часто контролировала светскую власть, но когда дело доходило до угрозы самому существованию либо власти, либо государства, либо общества, государственная власть не боялась противостоять и Церкви. Тем более не боится противостоять институту свободы слова.

В современном демократическом обществе наиболее очевидно противоречащими институту свободы слова являются институты спецслужб, государственной тайны и даже коммерческой тайны.

Прагматизм демократического общества нашел простой и эффективный выход из этой проблемы, действуя по принципу «и овцы целы, и волки сыты». Исходя из здравого смысла, решено, что журналист не может узнать государственную тайну сам. Он может либо получить ее из уст или рук сотрудника спецслужб или госчиновника, либо воспользоваться их халатностью. Поэтому в демократических странах никогда не будут судить за разглашение гостайны журналиста, но всегда — источник его информации.

Этого различия до сих пор часто не делает российская власть, подставляя себя под удар западного общественного мнения.

X. Нелишне заметить, что политическая, общественная и государственная лояльность воспитаны в западных журналистах в такой мере, что лишь единицы из них — и то крайне редко, стремятся рассказать миру о подлинных, реально значимых секретах собственной страны.

Анархизм и безответственность российских журналистов, напротив, сегодня очень часто ведут к, по сути, нелояльным действиям в отношении собственной страны и собственного общества.

XI. В России в некоторых журналистских, политических (что вообще странно) и правозащитных кругах сложилось мнение, что исключительно злая воля и недемократизм российской власти, военных и спецслужб приводят к постоянному нарушению принципов свободы слова и печати во время военных действий, контртеррористических операций (в том числе и по освобождению заложников), вообще чрезвычайных ситуаций. Смешно было бы утверждать, что наша власть самая демократичная, а военные и спецслужбы — самые открытые.

Но глупо также не понимать того, что всякое военное действие всегда и всюду (не в России только) сопровождается и не может не сопровождаться нарушением целых групп прав и свобод, которые в обычной обстановке хуже или лучше, но соблюдаются в той или иной стране.

И дело тут не в чьей-либо злой воле (она может лишь усугубить ситуацию), а в фундаментальной, несмотря на все декларации, неравнозначности для общества и отдельных (практически всех) людей таких ценностей, как жизнь, безопасность и свобода слова или свобода печати.

В «Войне и мире» Лев Толстой писал: «Началась война, то есть самое противоестественное всему человеческому дело». Насколько «противоестественно» убийство одних людей другими, к сожалению, можно поспорить, но то, что война есть не просто чрезвычайное искривление обычной жизни, а иная жизнь, жизнь по иным правилам, это точно. И законы войны (и схожих событий) в принципе не предусматривают существование многих обычных для мирной жизни свобод и прав. Это главная и самая фундаментальная причина крушения института свободы слова и свободы печати во время войны.

Вторая причина: свобода слова и свобода печати (и некоторые другие свободы) мешают достижению главной цели войны, то есть победе над врагом, противником. Война предполагает обман (напасть там, где противник не ждет), дезинформацию (внушить противнику прямо противоположное тому, что ты собираешься делать), широчайшую разведывательную деятельность (то есть воровство чужих секретов), наконец — убийство других людей и сокрытие правды о собственных потерях ради поддержания боевого духа и способности к сопротивлению у своей армии и своего населения.

Как может вписаться свобода слова и печати во всё это? Разве только как преступление против собственной армии и собственной страны!

Наконец, третья причина. Войны (а равно и всякие спецоперации) ведутся силами специально (по закону) организованных групп людей (армия, милиция, спецслужбы), для которых законом же демократические формы организации заменены иерархически-авторитарными. Недемократические структуры не могут действовать демократически.

Восприятие далеко идущей войны (например, чеченской) как чего-то отдельного от нашей мирной жизни, где должны царить свобода слова и печати, является нонсенсом, синдромом обывателя, не ощущающего единства общества и нации. Отсюда и рождаются странные требования к военным: там, на поле боя, вы можете хранить свои военные секреты, а мы, в Москве (у нас же мир и должны соблюдаться права и свободы человека), имеем право знать о ваших действиях всю правду.

Сказанное не означает, что пресса и ее аудитория не должны желать получить максимум правдивой информации «с фронта». Но природа войны такова, что, пока есть «фронт», никто конечно же правды, да еще максимума правды, никогда не получит.

XII. Свобода слова сегодня в России не только существует. Как и во всех обществах, находящихся на стадии анархо-демократии, она, по сути, абсолютна.

Данное утверждение, с которым очень многие и в самой России, и вне ее не согласятся, не является таким скандальным, как кажется. Иногда (правда, не часто) оно находит поддержку с самой неожиданной стороны, а именно: на Западе. Хотя, как правило, в выводимых там рейтингах стран Россия по уровню свободы прессы обретается на неприлично низких местах, случается и иное. Приведу удивительный (впрочем, только для тех, кто не знаком с интимными деталями функционирования западных СМИ) пример, обнародованный еженедельником «Эксперт» (12— 18 апреля 2004 г.) со ссылкой на доклад «International Council Human Rights Policy», подготовленный в марте 2004 года по заказу Европарламента. «По данным этого доклада, — пишет "Эксперт", — Россия заняла третье место среди всех европейских стран по степени свободы прессы и журналистов, уступив лишь Великобритании и Испании». Сами авторы доклада расценили полученные результаты как сенсационные. Один из советников ICHRP, комментируя доклад, сказал буквально следующее: «Сегодня русским журналистам их западные коллеги могут лишь позавидовать, ведь даже во многих развитых странах журналисты нередко поставлены перед выбором: говорить то, что им прикажут, либо искать другую работу».

Может быть, авторы упомянутого доклада и чрезмерно перегнули палку в сторону, противоположную расхожим представлениям. Но профессиональный и объективный наблюдатель, безусловно, не может отрицать, что ни к каким отщепенцам по уровню реальной свободы журналистики Россия не относится.

Это не означает, что в России нет проблем со свободой слова и угроз для нее.

Эти проблемы и угрозы связаны с тремя факторами:

• неумением и нежеланием государства, провозгласившего свою демократичность, действовать в соответствии с демократическими нормами и правилами в этой сфере;

• безответственным использованием свободы слова журналистами, что вызывает ответную, час-то неадекватную реакцию государства;

• продолжающейся холодной гражданской войной внутри российского общества, его нестабильностью, когда задача политического, а порой и физического выживания отдельных лиц, групп и самой власти или даже страны заставляет их нарушать любые законы, в том числе и законы, охраняющие свободу слова.

XIII. В предыдущих тезисах я, как правило, употреблял лишь один термин — «свобода слова». Между тем для серьезного, а не поверхностного или конъюнктурного анализа данной проблемы нужно различать, как минимум, пять терминов и, соответственно, пять социальных ценностей и выстроенных на основе их социальных институтов: свобода слова, свобода печати, цензура, свобода конкретных СМИ, свобода массовой информации.

Свобода слова сегодня в России реальна и абсолютна — практически в западном смысле: можно говорить что угодно и где угодно. И чаще всего даже с меньшей ответственностью за свои слова, чем на Западе.

Свобода печати закреплена законодательно, наличествует в реальности, но для общества в целом воплощается как совокупность текстов и образов во всех российских СМИ, а не в каждом в отдельности. В принципе — это приемлемый стандарт.

Цензура запрещена законодательно, фактически отсутствует в практике всех СМИ, кроме корпоративной цензуры, юридически, впрочем, тоже не существующей. Отдельно я указал бы как на значимые сегодня в России такие факторы: самоцензура самих журналистов, связанная с их политическими пристрастиями (это особенно проявляется по линии водораздела «коммунисты — антикоммунисты», причем с обеих сторон), и, как я ее называю, цензура друзей — очень эффективная. Позвонить другу главному редактору или известному журналисту и о чем-то его попросить в России является нормой. Отказать в такой просьбе очень трудно. Но не потому, что страшно, а потому, что неприлично: неприлично отказать другу в дружеской просьбе. Так пока по привычке функционирует русский политический класс.

Ко мне, в бытность мою главным редактором общенациональной газеты, с такими просьбами обращались десятки раз люди, с которыми у меня сложились очень хорошие или дружеские отношения: начиная от премьер-министров и вплоть до ключевых заместителей министров, не говоря уже о просто крупных политиках без должностей. Прямых же запретов печатать что-либо или угроз я в своей практике не встречал — кроме, разумеется, запрета «Независимой газеты» в ряду других демократических изданий 19 августа 1991 года, «цензурного казуса» 5—6 октября 1993 года (о нем я еще расскажу подробно) и двух самых эффективных сегодня форм цензуры — цензуры финансовой и цензуры угрозой лишиться работы или должности. Обе эти формы я, разумеется, испытывал на себе — когда возглавлял «Независимую газету», к финансированию издания которой подключился г-н Березовский (с 1995 года). Последние годы нашей «совместной» работы его недовольство тем, что я поддерживал (в целом) политику Владимира Путина, сначала выражалась в том, что деньги на издание газеты приходили с большими перебоями и не в нужном объеме, а поскольку своей линии я не изменил, г-н Березовский просто освободил от меня «Независимую газету», а меня — от нее.

Свобода конкретных средств массовой информации различна, как это всегда бывает. Она ограничивается и в слишком многочисленных государственных СМИ (включая и даже в наибольшей степени — СМИ, принадлежащие или подконтрольные региональной и местной власти), и, естественно, в частных — как минимум, интересами их владельцев, часто к тому же зависящих от государства, а также интересами главного менеджмента и самоцензурой (добровольной или корыстной) главных редакторов или самих журналистов.

Свобода массовой информации в России наличествует не в полной мере — прежде всего из-за многочисленных табу, негласно налагаемых на те или иные темы как государством, так и частными владельцами СМИ и близкими им по бизнесу или политическим интересам группами.

Характеризуя ситуацию в целом, я с полной ответственностью могу сказать, что отдельные ограничения всех этих свобод и, напротив, отдельные элементы неофициального цензурирования с лихвой перекрываются особенностями функционирования уже свободной, но пока еще не до конца ответственной русской прессы в обществе со слабой властью, воюющими друг с другом элитами (информационные войны, в которых используется много лжи, дают и громадные выбросы самой запредельной правды) и общей анархией.

XIV. Наконец, последнее, что я хотел бы и обязан сказать на сей счет — это «проблема денег».

Бедное общество, будучи в чем-то всегда лучше богатого, страдает и многими дополнительными пороками, в богатых странах минимизированными.

Девяносто процентов русских журналистов (особенно вне Москвы) — очень мало зарабатывают официально. И это, безусловно, приводит к возникновению ряда дополнительных проблем для свободы СМИ в России. Совсем небольшие суммы могут обеспечить как появление информации, которая расширяет поле свободы печати, так и, напротив, сокрытие информации, что, естественно, сужает это поле.

И второе в этом же направлении. Бедная аудитория менее требовательна к работе журналистов, не способна материально поддерживать нужный тонус конкурентной борьбы. Советские времена, когда одна семья выписывала по пять-шесть газет и еще два-три журнала, давно прошли. Сегодня большинство семей либо ограничиваются просмотром телевидения, правда, довольно разнообразного, либо выписывают, плюс к этому, всего одну газету, причем чаще всего — не центральную, а местную, как правило, либо очень слабую профессионально, либо максимально ангажированную одной из местных бизнес-группировок.

Поэтому я всегда говорю (ссылаясь на свой пример), что

СВОБОДА ПЕЧАТИ В РОССИИ СУЩЕСТВУЕТ ДЛЯ ТЕХ ЖУРНАЛИСТОВ, КОТОРЫЕ СПОСОБНЫ И ИМЕЮТ ВОЗМОЖНОСТЬ РАБОТАТЬ В ЕЕ РАМКАХ, А СВОБОДА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ – ДЛЯ ТЕХ, КТО ИМЕЕТ ВОЗМОЖНОСТЬ СЛЕДИТЬ ЗА ПЕРЕДАЧАМИ ВСЕХ ОСНОВНЫХ ТЕЛЕКАНАЛОВ И РЕГУЛЯРНО ЧИТАТЬ ШЕСТЬ-СЕМЬ ГАЗЕТ И ДВА-ТРИ ЕЖЕНЕДЕЛЬНИКА РАЗНЫХ ПОЛИТИЧЕ-СКИХ НАПРАВЛЕНИЙ.

Впрочем, это проблема не собственно свободы слова и свободы печати, а более глубокая общественная проблема.

XV. СВОБОДА СЛОВА (ПЕЧАТИ) ДЛЯ ЖУРНАЛИСТА – ТАКАЯ ЖЕ ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ПОТРЕБНОСТЬ, КАК И ЯЗЫК, ПИСЬМЕННОСТЬ.

Без языка нет развитой, профессиональной и полноценной журналистики, хотя некоторые сообщения можно передавать и жестами, мимикой, рисунками или фото- и видеоизображениями. Но сложные мысли нуждаются для своей передачи в развитой лингвистической системе, с помощью которой можно сформулировать не только конкретные, но и абстрактные понятия.

Свобода слова (печати) — это просто более полная возможность оглашать и публиковать все мысли, а не их ограниченный набор.

Но и языком одни люди пользуются примитивно, в пределах нескольких сотен слов, а другие — максимально широко, используя не только почти всё языковое богатство, но и творя новую лингвистическую реальность. Возможности у всех равны, а потребности и искусство их использования у каждого разные. Равным образом и свобода слова (печати) лишь создает возможность свободно говорить и писать, а отнюдь не потребность в этом и тем более не умение это делать. Со времен начала гласности, перестройки и демократических реформ в России с помощью возможностей, открытых свободою слова (печати), было произнесено и опубликовано столько ахинеи, что порой даже самые твердокаменные либералы задумываются о пользе цензуры. Но, увы,

ЦЕНЗУРА НЕ СПАСАЕТ ОТ ГЛУПОСТИ, ТАК ЖЕ КАК И СВОБОДА ПЕЧАТИ НЕ ГАРАНТИРУЕТ ПО-ЯВЛЕНИЕ ЛИШЬ УМНЫХ ТЕКСТОВ.

XVI. Теперь нелишне перечислить реально существующие практически во всех демократических странах (в более или менее жесткой юридической форме) многочисленные легальные изъятия из принципа свободы печати.

• Как правило, в конституциях или законах, специально посвященных СМИ, запрещены (то есть цензурированы):

• • призывы к свержению существующего строя;

• • призывы к войне (между тем войны ведутся и с чего же, как не с призыва соответствующего государственного деятеля, они начинаются?);

• • призывы к разжиганию межнациональной, расовой и религиозной розни.

• Кроме того, всюду в законодательстве существует понятие государственной и/или военной тайны, под соусом чего цензурируются целые пласты информации.

• Деятельность некоторых спецслужб во всех крупных демократических государствах фактически (в некоторых своих аспектах) вообще законодательно выведена из-под контроля СМИ.

• Почти повсеместно наказуема в судебном порядке клевета, под определение которой часто попадает просто документально не доказанная правда.

• Во многих странах судебно наказуемы также разного вида публичные оскорбления физических лиц.

• Законом охраняется корпоративная тайна.

• Законом охраняется тайна личной жизни.

Какой объем важной для общества информации выводится таким образом из-под контроля свободы печати (контроля СМИ)? Никто точно не может это сказать. Но ясно, что это не 1—2%.

Другое дело, нужна ли, полезна ли обществу абсолютно реализованная абсолютная свобода печати? И что с обществом случится, если кто-либо в виде эксперимента на это решится?

Наконец, в последнее время особенное распространение получили не закрепленные законодательно, но реальные ограничения свободы печати по принципу так называемой политкорректности — ограничения, часто вполне абсурдные. В России это, например, проявилось в бессмысленных рассуждениях, что-де постыдно употреблять выражение «лицо кавказской национальности». Причем никто из борцов против этого выражения не пояснил, как, например, обозначать в тех же милицейских сводках основные приметы задержанных, если при них нет документов и своих имен они не называют? Да и сами борцы за «политкорректность» вряд ли всегда сходу определят, кто из пяти представленных им людей разной национальности является азербайджанцем, армянином, грузином, чеченцем или аварцем.

Не слишком корректное с научной (этнографической) точки зрения выражение «лицо кавказской национальности» объявили, фактически пытаясь цензурировать печать, некорректным политически. На Западе возник еще более обширный круг тем, проблем, коллизий и слов, которые фактически являются запретными, то есть подцензурными, по соображениям политкорректности.

Эти казусы показывают, что

НЕ ТОЛЬКО ВЛАСТЬ ПЕРИОДИЧЕСКИ ИСПЫТЫВАЕТ НА ПРОЧНОСТЬ ИНСТИТУТ СВОБОДЫ ПЕЧАТИ. ЭТО ДЕЛАЕТ И САМО ОБЩЕСТВО, В ТОМ ЧИСЛЕ САМОЕ СВОБОДНОЕ И САМОЕ ЛИБЕРАЛЬНОЕ.

XVII. Более всего уязвимость некоторых как цензурных ограничений, так и борьбы с ними показывает, на мой взгляд, такой пример. Почти повсеместно в демократических странах призывы к насильственному свержению существующей власти находятся под запретом. Само по себе это похвально, но не стоит все-таки забывать, что большая часть истории всех этих стран есть история революций и государственных переворотов. Россия — не исключение. Только в последние годы мы видели, как минимум, три таких события: август 1991 года, декабрь 1991 года, сентябрь-октябрь 1993 года.

Остановить историю нельзя ни цензурным запретом, ни табуированием отдельных слов и понятий. И журналисты, и политики не должны забывать об этом не только тогда, когда они борются против цензуры, но и тогда, когда, победив в этой борьбе, начинают сами цензурировать или табуировать — и не только прессу, но и самою жизнь.

XVIII. Завершу свои тезисы о свободе печати утверждением, которое может претендовать на универсальность и афористичность одновременно:

СВОБОДА ПЕЧАТИ ЕСТЬ ОДИН ИЗ КРАЕУГОЛЬНЫХ КАМНЕЙ СВОВОДНОГО И ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА, КОТОРЫЙ, ОДНАКО, ОЧЕНЬ ЧАСТО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ И В КАЧЕСТВЕ КАМНЯ ЗА ПАЗУХОЙ, И БУЛЫЖНИКА КАК ОРУЖИЯ, ПРИЧЕМ ПРОЛЕТАРИАТОМ РЕЖЕ, ЧЕМ ДРУГИМИ СОЦИАЛЬНЫМИ ГРУППАМИ.

 

* * *

С тезисами о свободе слова покончено, но ясно, что в ходе дальнейших лекций я неизбежно коснусь, особенно на уровне конкретных примеров, того, что проиллюстрирует слишком категоричные, на чей-то вкус, утверждения из этой лекции.

В XIV тезисе я упомянул о том, что имею возможность читать несколько газет и еженедельников, а также смотреть передачи (в основном, естественно, политические и информационные) нескольких телеканалов. Эта возможность связана, как вы понимаете, не столько с определенным уровнем материального достатка (редкий московский журналист выписывает газеты себе домой, то есть за собственные деньги), сколько с моими служебными возможностями.

Итак, я могу это себе позволить. Но вопрос в том, а стоит ли себе это позволять, стоит ли тратить на это время и, если иной возможности нет, личные деньги?

Вопрос не праздный, ибо современная русская журналистика сильно поскучнела и, кстати, стопка регулярно просматриваемых мною изданий значительно похудела. Еще четыре-пять лет назад она включала почти двадцать названий, а сегодня — едва насчитывает десяток.

Десяток — но не два-три, как в советское время, когда я без особой пользы для своей информированности выписывал домой «Правду», «Известия», «Комсомольскую правду», «За рубежом» и «Литературную газету» (толстые и специальные журналы — не в счет).

Современная русская пресса, к сожалению, очень ущербна, но все-таки это конкурирующая пресса. Конкуренция — форма ее существования сегодня. Поэтому с неизбежностью необходимо бросить хотя бы недолгий взгляд сначала на историю современной российской прессы, а затем на нынешнюю систему русских СМИ в целом. И это я сделаю в двух следующих лекциях.

 

 

Лекция 6. Краткий очерк наиновейшей истории современной русской журналистики

 

В свое время мы обязательно поговорим о журналисте как субъекте политики, проанализируем, как пульсирует журналистское ego вслед за циклами политической жизни в демократической системе. Но предварительно следует непременно представить хотя бы беглый очерк истории русской журналистики последних 20 лет.

Он будет любопытен сам по себе, но одновременно покажет нам, выражаясь учено, как латентные процессы, идущие в журналистике, так и более фундаментальные общественные, исторические процессы, на фоне и в лоне которых жила наша наиновейшая журналистика.

Журналисты творят политику, и в этом смысле являются ее субъектами. Субъектами несколько менее активными и влиятельными, чем специально организованные политические силы — государство, политические партии, крупные персонажи политической сцены, но более активными, чем остальная масса населения (в нереволюционные периоды, разумеется). Одновременно журналисты — первый объект политической мысли и политического действия. Первый хотя бы по времени. Всё то, что в жизни набрало силу тенденции, — непременно отражается не только на страницах и экранах СМИ, но и в поведении журналистов как личностей, индивидуумов. Курс истории русской журналистики, начиная с XIX века и по сей день, — это фактически и курс истории России.

Но меня сегодня все-таки интересует не страна Россия (не вообще, конечно, а в рамках почетного права преподавать нечто другим, в данном случае — журналистику), а именно русская журналистика, тенденции и законы развития СМИ нашей страны в последние годы. И без хотя бы самого поверхностного очерка истории этих СМИ нам не обойтись.

Обычно принято делить историю современной (наиновейшей) журналистики России на два эта-па: этап гласности («эпоха Горбачева») и этап свободы слова («эпоха Ельцина»). До того, как известно, был строго коммунистический режим (подчиненность СМИ единственной и правящей партии КПСС). После «эпохи Ельцина», как утверждают некоторые, наступили времена ограничения свободы прессы в России, так сказать «эпоха Путина», или путинизм.

Я бы, однако, отрекся от этой несколько вульгарной периодизации истории современной отечественной журналистики.

Более изощренной и правильной, на мой взгляд, является периодизация, автора или авторов которой я не знаю, но где-то с ней сталкивался. Согласно ей, история новейшей русской журналистики делится на следующие этапы:

• 1987—1991 годы — гласность;

• 1991—1996 годы — свобода слова, партнерство свободных СМИ с властью;

• 1996—2000 годы — свобода слова, противостояние свободных СМИ власти;

• после 2000 года — ограниченная свобода слова.

Однако многие конкретные события из жизни российских СМИ не укладываются и в эту схему. Например, крайне критическая, если не сказать сильнее, позиция большинства русских СМИ по отношению к действиям федеральных властей во время первой Чеченской кампании (конец 1994—1996 гг.). В период политических информационных войн (1999—2000 гг.) далеко не все свободные (демократические) СМИ противостояли власти. Можно привести и другие факты, опровергающие схему, на которую я сослался, или демонстрирующие ее чрезмерный, если воспользоваться тавтологическим определением, схематизм.

Приведу более подробную и более тонкую периодизацию наиновейшей истории русской журналистики, в основе которой лежат три главных критерия: уровень свободы слова (свободы печати), характер взаимоотношений СМИ с центральной властью и экономическая самостоятельность (или подчиненность) СМИ.

Возьму за точку отсчета смерть Леонида Брежнева, то есть ноябрь 1982 года — пик эпохи застоя (или стагнации) отечественной (советской в тот момент) общественно-политической системы во всех ее составляющих, включая и СМИ.

 

ОЖИДАНИЕ ПЕРЕМЕН: последние годы перед смертью Брежнева и 1984 год — начало 1985-го (правление Черненко)

В целом для прессы ситуация брутально проста. Подцензурное существование. Подчиненность власти. Никакой экономической свободы.

Однако лишь внешне поздний брежневизм, по крайней мере в СМИ, был застойным. Да, это было время цинизма, ибо слово, мысль и дело максимально расходились друг с другом. Но все, журналисты не в последнюю, а скорее в первую очередь, сознавали это. Было много абсурда, но много и новых идей, свежих веяний, смелых статей — конечно, в рамках, а точнее в лексике коммунистической идеологии. Но многие смелые и умные журналисты писали то, что хотели (не всё, конечно), а смелые и умные главные редакторы — эти материалы печатали.

Кроме того, все-таки существовала альтернативная журналистика в виде западных радиостанций, вещавших на русском языке, и так называемого самиздата, хорошо известного в журналистской среде. Многие журналисты постоянно ездили за рубеж, привозя оттуда не только джинсы и дубленки, но и начатки духа будущей новой отечественной журналистики.

 

НЕПОНЯТНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ: ПРАВЛЕНИЕ АНДРОПОВА (КОНЕЦ 1982 ГОДА — НАЧАЛО 1984-ГО) И ПЕРВЫЕ ДВА ГОДА ПРАВЛЕНИЯ ГОРБАЧЕВА (1985-1986 годы)

Та же цензура, та же подчиненность государству в лице КПСС.

Та же экономическая несамостоятельность.

Но Юрий Андропов не только начал не вполне понятные обществу реформы, но и в своей тогда знаменитой статье в журнале «Коммунист» (кажется, май 1983 года), сделал поистине сенсационное, в каком-то смысле — диссидентское заявление: мы (то есть те, кто руководит страной. — В.Т.) не знаем общества, в котором живем.

Общественная, в том числе журналистская мысль при Андропове (главном кагэбэшнике в предшествующий период, душителе свобод, пачками высылавшем диссидентов из страны, но — реформаторе!) оживилась. Она была готова поддержать любые реформы, лишь бы это были реформы. Развитие эта тенденция получила в первые два года правления Михаила Горбачева, когда политическая власть КПСС, оставаясь не менее императивной, стала — по крайней мере, в лице самого Горбачева — более открытой, демократичной, более если и не свободомыслящей, то новаторской. Журналисты — встрепенулись. Они, еще не веря по-настоящему в свое счастье, приготовились к свободе. Не зная, какая это сложная и амбивалентная штука.

 

ГЛАСНОСТЬ: 1987-1990 ГОДЫ (до ПРИНЯТИЯ ЗАКОНА СССР о ПЕЧАТИ И ПОЧТИ СРАЗУ ЖЕ АНАЛОГИЧНОГО ЗАКОНА РСФСР)

Гласность — это свобода слова и печати наполовину. Цензура — до появления упомянутых законов — официально не отменена, но уже не всесильна. Часть правящей элиты сама стимулирует свободу мысли и высказываний — появляется вполне официальное понятие «социалистический плюрализм», то есть в рамках поддержки социализма можно говорить и даже печатать разные мнения. Но что поддерживает социализм, а что нет? На этот вопрос каждый отвечает сам.

Даже неполная свобода — это уже свобода. Кто хочет, тот ею пользуется. Единство отечественных СМИ во взаимоотношениях с властью сломано: кто-то поддерживает Горбачева; кто-то, поддерживая его в целом, жестко критикует по многим направлениям; часть СМИ переходит к открытой поддержке Ельцина как альтернативы Горбачеву, а часть — почти открыто выступает и против одного, и против другого.

К концу этого периода возникает фактически полная экономическая самостоятельность печатных СМИ.

В конце 1989 года появляется первое полностью экономически и политически неподконтрольное власти издание — еженедельная газета «Коммерсантъ». Тогда же возникают два новых информационных агентства «Интерфакс» и «Постфактум».

 

ПАДЕНИЕ ЦЕНЗУРЫ - СВОБОДА СЛОВА: для ТЕХ, КТО ЕЮ ХОТЕЛ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ. 1990-й — 19 АВГУСТА 1991 ГОДА

Введение в действие в 1990 году законов СССР и РСФСР о печати производит переворот в отечественной журналистике. Эти законы (причем сначала это делает принятый раньше закон СССР) отменяют цензуру и вводят заявительный, а не разрешительный механизм регистрации новых СМИ. Теперь каждое физическое или юридическое лицо, заплатив весьма символическую сумму (1000 рублей для общенационального печатного СМИ), может учредить газету или журнал. Именно на основе этих законов мною в конце лета 1990 года была зарегистрирована «Независимая газета» как издание, учрежденное Московским Советом (тогда — городским институтом государственной власти), но не как его орган. От имени Моссовета тогда же были учреждены газета «Куранты» и еженедельник «Столица», а также радиостанция «Эхо Москвы».

Итак, полная экономическая самостоятельность при старых, советских, то есть очень низких ценах на бумагу и услуги типографий и почтовой службы. Отмена цензуры, то есть возникла самостоятельность политическая и профессиональная. И сложные, у каждого свои, взаимоотношения разных СМИ с центральной властью, с каждым днем слабеющей.

Фактически это максимальный набор гарантий, обеспечивающих полную независимость СМИ. Строго говоря, именно в этот период советские (ныне российские) журналисты и сами издания были максимально свободны. Правда, сохранялся государственный контроль (неабсолютный) за Центральным телевидением.

Не все захотели воспользоваться этими возможностями. По сути их приняли как должное и стали на их основе работать только новые, возникшие в конце 1989-го и в 1990 году СМИ. Остальные, будучи, конечно, более смелыми, чем в прежнее время, действовали с оглядкой на власть. В том числе — и 19 августа 1991 года, в день, когда в стране было введено чрезвычайное положение (власть ГКЧП).

Справедливости ради надо сказать, что одной из причин этого, но далеко не единственной, стало и то, что все традиционные СМИ были юридически привязаны как чьи-либо «органы» к различным партийным, государственным или общественным структурам страны, оторваться от которых было делом достаточно долгим и юридически непростым. Впрочем, это касалось СМИ как редакций, но не отдельных журналистов — они были вольны переходить в новые, свободные, издания. Абсолютное большинство на это не пошло — кадровый костяк новых СМИ составили либо никому не известные молодые журналисты, либо вообще люди, пришедшие в журналистику извне этой профессии — так сказать по призыву только что родившейся свободы слова.

 

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВЫБОР-1: 19-21 АВГУСТА 1991 ГОДА, ГКЧП

Все новые издания, в отличие от большинства традиционных, были запрещены одним из первых распоряжений ГКЧП. Но их журналисты продолжали свою свободную деятельность, правда, освященную вполне конкретным политическим выбором (против ГКЧП). Журналисты новых изданий действовали на уровне самиздата, но в новых формах — отправка текстов по почему-то не отключенным аппаратам факсимильной связи, выступления в зарубежных СМИ, из Отечественных — на по какой-то причине не выведенной из эфира новой радиостанции «Эхо Москвы» (главный редактор Сергей Корзун). Кроме того, по инициативе тогдашнего главного редактора «Московских новостей» Егора Яковлева мы учредили совместную «Общую газету», первый номер которой, если бы переворот не закончился так стремительно, вышел бы в свет с точки зрения ГКЧП нелегально и подпольно. Из традиционных изданий в учреждении «Общей газеты» участвовали лишь «Московские новости», которые возглавлял сам Егор Яковлев, «Комсомольская правда», «Московский комсомолец» и «Аргументы и факты». Это был выбор редакторов этих изданий. Журналистов, конечно, тоже, но «Общая газета» учреждалась персонально конкретными людьми — главными редакторами: они ставили свои подписи под соответствующими документами. Все сколько-нибудь значимые тогда новые издания соединились в «Общей газете» без всяких колебаний и дискуссий. Это были: «Коммерсантъ», «Независимая газета», «Куранты», «Столица», «Российская газета», «Российские вести» и «Мегаполис-экспресс». Традиционные издания, не присоединившись к «Общей газете», по отношению к ГКЧП заняли выжидательную позицию, хотя симпатии большинства их журналистов, безусловно, были не на стороне Янаева и К°.

Краткосрочность путча не позволила выявить линию поведения различных, в том числе старых и новых СМИ, в полной мере. Поэтому, в частности, создалось ощущение, что вся пресса страны, и новая, и старая, единодушно не поддержала ГКЧП. Что касается журналистов как массы представителей конкретной профессии, это, безусловно, так. Расклад же среди СМИ как отдельных редакций и изданий был не столь однозначным.

Итак, те, кто хотел и/или имел большую для этого возможность, сделали определенный выбор, противопоставив себя тем, кто заявил, что держит власть, армию и спецслужбы в своих руках. Свобода слова для тех, кто ее выбрал, продолжала существовать, но на три дня — без свободы печати. Отношения с властью (по их мнению незаконной) были отношениями прямого противостояния. Экономического аспекта проблемы, из-за краткосрочности путча, не существовало вовсе.

 

СВОБОДА СЛОВА ДЛЯ ВСЕХ: 22 АВГУСТА 1991 ГОДА - СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА

После подавления ГКЧП наступила свобода слова и печати для всех. Причем автоматически, ибо были ликвидированы КПСС и практически все официальные советские институты власти. СМИ, бывшие органами этих институтов и партийных (коммунистических) комитетов, в одночасье оказались свободными даже формально.

Был запрещен выход газеты «Правда», главного органа бывшей КПСС, но ряд известнейших демократических (новых) журналистов выступил с открытым протестом против этого. Решение через какое-то время было отменено.

Итак, наступила полная свобода слова и печати де факто для всех, даже для тех, кто ее не жаждал.

Экономически также все стали абсолютно свободными. Правда, последовавшие за тем экономические реформы очень быстро ввели СМИ в новую реальность: свобода есть, денег на выпуск изданий — нет. Это была качественно новая ситуация. С этой проблемой ранее ни одно СМИ страны не сталкивалось.

Отношения с властью в этот период не были отношениями сотрудничества. Было взаимодействие, иногда — взаимная помощь, в том числе и экономическая помощь некоторым СМИ со стороны власти, но не всем, а главным образом тем, кто власть поддерживал в целом и во многих деталях.

В начале 1993 года, например, когда ельцинская команда взяла очевидный курс на ликвидацию Съезда народных депутатов (парламента) страны, «сверху» пытались заставить Николая Гончара, тогдашнего председателя Моссовета, формального учредителя «Независимой газеты», снять меня с поста главного редактора «НГ». Естественно, из-за политической и профессиональной линии «Независимой», отнюдь не оправдывавшей все шаги власти. Николай Гончар на это не пошел, но факт остается фактом.

Госпереворот сентября-октября 1993 года окончательно развалил благостную, если она кому-то такой представлялась, картину «сотрудничества власти и журналистов» при Ельцине.

 

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ВЫБОР-2: СЕНТЯБРЬ-ОКТЯБРЬ 1993 ГОДА

Ситуация была схожей с той, что в августе 1991-го развернулась вокруг ГКЧП. Каждое издание сделало свой политический (гражданский или классовый) выбор. Большинство полностью поддержало и неконституционный указ № 1400 Бориса Ельцина, и даже расстрел парламента. Абсолютное меньшинство — не поддержало. «Независимая газета», например, не поддерживая в принципе Верховный Совет, Хасбулатова и Руцкого, не встала и на путь оправдания всех шагов Кремля, более того — критиковала эти шаги. Результатом стало то, что на два дня, со второй половины дня 5 октября, в стране была введена цензура: номера некоторых газет («Независимая», «Коммерсантъ») 6 и 7 октября выходили с белыми пятнами вместо снятых цензурой материалов. Ряд главных редакторов других демократических СМИ даже приветствовал решение о введении «демократической цензуры».

Победившие «демократы» не учли одного. Запад (Вашингтон в первую очередь) разрешили Ельцину расстрелять парламент, но запретили трогать священную корову западной демократии — свободу печати. Цензура была отменена столь же стремительно, как и введена.

События сентября-октября 1993 года, бывшие совершенно очевидным государственным переворотом, не внесли существенных корректив в положение со свободой слова, взаимоотношениями СМИ с властью и экономической свободой прессы. В этом смысле после завершения кризиса продолжался период, начавшийся 22 августа 1991 года, — свобода слова продолжала существовать для всех, а свобода печати — для всех, кто имел средства содержать СМИ. Тем не менее, именно после октября 1993 года начала доминировать тенденция, ставшая осознанной политикой власти по отношению к СМИ сразу же после того, как Кремль столкнулся с резкой критикой со стороны журналистов хода, а порой и целей военных действий в Чечне, начавшихся в конце 1994 года. Эта тенденция такова: СМИ стали отдавать в руки тех бизнес-групп, которые поддерживали власть.

 

СВОБОДА ПЕЧАТИ ДЛЯ ВСЕХ, У КОГО ЕСТЬ ДЕНЬГИ: 1993-й - ЛЕТО 1996 ГОДА

Запад позволял Ельцину многое из того, что никогда бы не позволил другим. Не бескорыстно, разумеется, а ради разгрома коммунизма и ради денационализации государственной собственности в России. Запад позволял Ельцину многое, почти всё — кроме зажима свободы печати, свободы слова. Именно в этом, а не в чем-либо ином, одна из трех главных причин отсутствия каких-либо очевидных государственных репрессий против СМИ, критиковавших первого президента России (а таких СМИ с каждым месяцем и годом становилось всё больше). Две другие причины следующие. Ельцина мало интересовало то, что не ставило под угрозу его личную власть. И в этом смысле его не волновали нападки на него в прессе. Кроме того, он понимал, что журналисты, если их начать открыто зажимать, возненавидят инициатора этих репрессий. А вот это было бы опасно.

Но душить или ограничивать свободу слова руками государства уже не было нужды. Возникла совершенно новая система взаимоотношения СМИ и власти. Между ними встали собственники.

В начале 1993 года начала складываться медиаимперия Владимира Гусинского (группа «Мост»): 1993 год — газета «Сегодня», затем полностью частная телекомпания НТВ, получившая позднее в качестве платы за поддержку Ельцина на выборах четвертый общенациональный телеканал да еще с возможностью оплачивать услуги связи (главная статья расходов) по льготным расценкам, как государственное телевидение. Затем — «Эхо Москвы», фактически контрольный пакет акций которой Гусинский приобрел.

В начале 1995 года Борис Березовский установил свою власть над первым общенациональным каналом, названным позднее ОРТ, где номинально контрольный пакет акций оставался у государства. Позднее Березовский начал контролировать и шестой канал (ТВ-6). Вскоре Березовский стал фактическим владельцем прекратившего было выход журнала «Огонек». Осенью 1995 года — та же история произошла с «Независимой газетой». Позже в это «семейство», не столь жестко, как «Медиа-Мост», сплоченное и организованное, вошли «Новые известия» и «Издательский дом "Коммерсантъ"» со всеми своими изданиями.

В разделе собственности в сфере СМИ приняли участие все крупнейшие бизнес-группы: кроме групп Гусинского и Березовского, действовавших наиболее целенаправленно и с откровенно политическими амбициями, со СМИ начали работать «Газпром», «Лукойл», ОНЭКСИМбанк («Интеррос»), позже — группа «Альфа», АФК «Система», РАО «ЕЭС России», как только его возглавил Анатолий Чубайс, и т. д.

Анатолий Чубайс собственно и сформулировал на одной из частных встреч с главными редакторами крупнейших СМИ страны, среди которых был и я, а потому знаю это наверное, принцип новых взаимоотношений: что хозяин СМИ скажет, то и будете делать, а не сделаете — кости будут трещать. Я цитирую практически дословно. А слышали эти слова еще человек пятнадцать. Произошла эта встреча в конце лета или в начале осени 1996 года, когда Чубайс был главой президентской администрации при больном Ельцине. Замечу, что немаловажно, что в тот период Анатолий Чубайс намеревался стать как минимум премьер-министром России, а как максимум — ее президентом.

Итак, формула существования прессы в России оказалась проста. Если бизнес-группа политически поддерживает власть, власть помогает или позволяет этой группе приобретать или издавать общенациональные СМИ, которые тоже должны помогать бизнес-группе не столько делать деньги, сколько оставаться близкой к власти, ибо от этой близости в России и родятся деньги.

Классическая модель взаимоотношений власти, крупного бизнеса и СМИ. Ничего нового. Новое, точнее неожиданное, — для власти, для Кремля, все-таки возникло. Но это будет несколько позже.

В рамках этой классической модели властью и была решена проблема поддержки кандидатуры Ельцина на выборах летом 1996 года — путем прямого давления собственников на большинство общенациональных СМИ, хотя, конечно, и большинство журналистов, не желая победы Зюганова, не слишком сопротивлялись этому давлению. Итог, как я уже отметил, подвел Анатолий Чубайс, оказавшись в Кремле наместником готовящегося к операции на сердце президента Ельцина.

 

СВОБОДА СЛОВА В РУКАХ ОЛИГОПОЛИЙ: ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЙНЫ 1997-2000 годов

В модели взаимоотношения власти, бизнеса и СМИ, отцами-основателями которой в России были Гусинский, Березовский и Чубайс (группа ГБЧ), было отбалансировано всё, кроме трех моментов.

Во-первых, бизнес-группы, сплоченные к лету 1996 года, в межвыборной жизни имели разные, а порой и прямо противоположные интересы в бизнесе, да и в политике. И удовлетворять всех одновременно и всегда Кремль был не в состоянии.

Во-вторых, даже и на выборах бизнес-группы могли иметь пристрастия к разным кандидатам, что и случилось в 1999 и 2000 годах.

В-третьих, между готовностью поддерживать Кремль в обмен на получение в свои руки общенациональных СМИ, и реальной поддержкой власти тогда, когда эти СМИ уже находились в руках олигархических групп, лежала определенная, иногда — очень большая дистанция.

Всё это оказалось неожиданным для Кремля, особенно в 1999 году — когда речь вновь зашла о судьбе власти в стране, и несколько олигархических групп во главе с медиаимперией Гусинского пошли политической и информационной войной против Ельцина и его окружения.

Но всё началось еще в 1997 году с информационной войны по поводу залоговых аукционов, а проще говоря — по поводу раздачи кусков национальной собственности в руки олигархических групп в качестве платы за поддержку Ельцина на выборах. Претендентов на самые лакомые куски этой собственности было больше, чем кусков. Кремль делал выбор, но каждый раз в чью-то пользу. В руках у проигравших было информационное оружие и против конкурента, и против Кремля, который сделал «неправильный выбор».

Информационные войны не такое уж большое зло для публики и СМИ. Каковы бы ни были цели их вдохновителей, публичным результатом этих войн стало то, что СМИ очень много интересного, полезного и правдивого рассказали, а публика, соответственно, узнала о новых хозяевах страны и собственно о власти.

Одной из первых жертв информационных войн, кстати, стал теоретик новой модели взаимоотношений власти, бизнеса и СМИ Анатолий Чубайс. Пострадал он от других авторов этой модели, двух других членов группы ГБЧ — Гусинского и Березовского, постоянно инициировавших критику Чубайса в принадлежащих или подконтрольных им СМИ.

К 1997 году в России окончательно сложились две самые мощные медиаимперии, а точнее — олигополии, ибо помимо СМИ эти империи включали еще политические, финансовые, административные и даже фактически разведывательные ресурсы: олигополия Березовского во главе с ОРТ и Гусинского во главе с НТВ (естественно, что общенациональные телеканалы были и главным калибром, и авангардом соперников в информационных войнах).

К осени 1999 года, пройдя через четыре главные информационные войны 1997 — начала 1999 года, эти олигополии окончательно оформились в две общенациональных квазипартии, на которые нанизывались все остальные политические, в том числе и собственно партийные структуры. Лицом этих двух квазипартий были ОРТ и НТВ.

• 1997 год. Информационные бизнес-войны.

• 1998 год, весна. Первая политическая информационная война — за смещение (или против этого) Черномырдина с поста премьера.

• 1998 год, лето. Вторая политическая информационная война — за назначение «своего премьера» после отставки Кириенко. НТВ — за Лужкова, ОРТ — за Черномырдина, потом — за Примакова.

• 1999 год. Третья политическая информационная война — за смещение Примакова с поста премьер-министра и начало борьбы за политическое наследство Ельцина.

Борьба в этой войне велась на четырех главных фронтах. Первый фронт — примаковский. И ОРТ, и НТВ сначала были за его смещение, но когда Гусинский и Березовский не сошлись в кандидатуре, которая заменит Примакова в кресле премьера, они разошлись и на втором фронте, скуратовском.

Мало кто помнит, но в первоначальном обнародовании факта наличия компрометирующей генпрокурора пленки приняли участие не только руководители ОРТ и ВГТРК (чей канал в конце концов и показал пленку), но и гендиректор «Медиа-Моста» и НТВ Игорь Малашенко. Однако позже НТВ стало защищать Скуратова, подрывая доверие к Ельцину и начав кампанию против Семьи. Так возник третий — семейный — фронт. Борьба на нем Гусинского включала дискредитацию лично Ельцина, его физической семьи и семьи политической (дело Бородина, борьба с Аксененко и Березовским), а также фактическую поддержку идеи отставки Ельцина, инициированной вообще-то коммунистами, злейшими врагами медиа-олигарха.

Четвертый фронт — собственно премьерский, или наследничий, ибо новый премьер, скорее всего, должен был стать наследником Ельцина в Кремле.

НТВ боролось против кандидатуры Аксененко, поддерживая Степашина (раз не удалось провести Лужкова), а затем — против Путина. ОРТ — сначала за Степашина, раз не удалось провести Аксененко, потом против него, но за Путина.

Далее наступило главное сражение третьей политической информационной войны. Это осень 1999 года — зима 1999—2000 годов. Судьба мест в парламенте и президентского кресла разыгрывалась в схватке не на жизнь, а на смерть между олигополиями Березовского (ОРТ) и Гусинского (НТВ).

Партия ОРТ выдвигала на пост президента — Путина, в Думу — «Единство» и СПС (Березовский к этому времени опять соединился с Чубайсом).

Кандидатами партии НТВ (Гусинского) были: в президенты — Примаков, в премьеры, который вскоре должен был заменить Примакова в Кремле, Лужков (дублер — Явлинский), в Думу — «Отечество — Вся Россия» и «Яблоко».

Для аудитории свобода информации была полнейшей — враждующие медиаимперии рассказывали о соперниках и их клиентах всё и даже кое-что сверх того. Для СМИ свобода была максимальной, но в рамках того, что обеспечивало достижение победы. Если СМИ не делали то, что хотели хозяева, то действовали два рычага: (1) перебои в финансировании СМИ; (2) смена главного редактора. Партия Гусинского была более сплоченной идеологически, поэтому там почти не менялись первые лица в СМИ (правда, вскоре НТВ по собственной инициативе покинул один из его создателей Олег Добродеев).

У Березовского империя была неорганизованной. Поэтому он постоянно менял руководителей СМИ, в нее входящих, в том числе и тех, кого назначал сам. Он расстался с Львом Гущиным («Огонек»), Сергеем Благоволиным (ОРТ), Эдуардом Сагалаевым (ТВ-6), Рафом Шакировым («Коммерсантъ») и, наконец, — позже всего, в начале лета 2001 года со мною («Независимая газета»).

Последний эпизод случился уже за рамками третьей политической информвойны (она закончилась с избранием Путина президентом). Но политическое поражение в этой войне партии НТВ (Гусинского) не смутило самого медиаолигарха. Он начал четвертую политическую информационную войну, которую я называю Большой медийной войной. Фактически, конечно, третья и четвертая войны были единой кампанией, разделенной лишь небольшой передышкой (январь — начало марта 2000 года). Тем не менее в силу ряда обстоятельств, о которых надо говорить отдельно, я разделяю эти схватки.

Подробно история Большой информационной войны изложена в моих статьях того периода, которые я собрал воедино в седьмом разделе данной книги. Хронологически Большая медийная война разворачивалась в последний из рассматриваемых мною периодов наиновейшей истории российской прессы, к которому я и перехожу.

 

СВОБОДА СЛОВА ПРИ ГОСУДАРСТВЕННОМ ДОМИНИРОВАНИИ В СМИ: с ВЕСНЫ 2000 ГОДА И ПО СЕЙ ДЕНЬ

После президентских выборов 2000 года Владимир Путин и его команда, на собственной судьбе испытавшие мощь двух квазипартий ОРТ и НТВ, разгромили сначала одну олигополию («Медиа-Мост») — не без помощи Березовского. А затем и олигополию самого Березовского, который захотел диктовать Кремлю свои правила игры.

Так получилось, что с осени 1995 года я работал с Березовским, возглавляя «Независимую газету», включенную (правда, на особых правах) в его медиаимперию. Кроме того, я неплохо знал и Владимира Гусинского, руководителей «Медиа-Моста» и СМИ, входивших в эту группу. Словом, я оказался отчасти внутри всей этой борьбы, во всяком случае гораздо ближе к ее эпицентру, чем многие другие. Моя профессиональная и политическая позиция резко отличалась от позиции руководителей этих олигополий, как я их, вслед за политологом Андраником Миграняном, стал называть. Я полностью осознавал необходимость для государства, центральной власти и президента, созданного одной из этих олигополий в борьбе с другой, ограничить их влияние на жизнь государства и общества, ввести это влияние в рамки нормы. В реальности же на начало 2000 года возможности империй Березовского и Гусинского едва ли не превышали мощь и власть не то что всех остальных политических сил страны, но и совокупности основных государственных институтов власти — парламента, правительства, суда и даже президента. Иллюзий относительно того, что медиаимперии Гусинского и Березовского в своей борьбе с Кремлем лишь отражали интересы гражданского общества, у меня не было. Я знал это и теоретически, и практически: цели отрабатывались эгоистические, а из интересов гражданского общества, еще не сформировавшегося и, естественно, не вполне свои интересы осознававшего, бралось лишь то, что укладывалось в прокрустово ложе исключительно частных интересов этих олигополий. Более того, там, где эти частные, эгоистические интересы вступали в противоречие с интересами, как я их понимал, не только власти, но и гражданского общества, медиаолигархи всякий раз выбирали свои интересы.

Поплатившись за такую позицию в конце концов постом главного редактора созданной мною «Независимой газеты», я тем не менее не жалею о случившемся. Передо мной встала проблема морального, гражданского и политического выбора, что часто бывает в журналистике, но в менее значимых масштабах (об этом мы еще поговорим в специальной лекции). И я этот выбор, даже ценой потери мною созданного, сделал.

В моих статьях периода 1999—2001 года в значительной степени отражена и хроника, и так сказать «теория» этого периода истории нашей журналистики, полностью к тому времени сросшейся с политикой, поэтому для печатного курса лекций я и воспользуюсь своими статьями, в которых вся эта история анализируется и отчасти описывается.

Перед этим, однако, вернусь к критериям, по которым я и делю историю наиновейшей русской журналистики на определенные периоды. Напомню эти критерии: свобода слова, взаимоотношения с властью, экономическая свобода СМИ.

Так вот, в начале этого, последнего, то есть текущего на момент выхода этого курса, периода экономическая свобода СМИ была полностью ограничена стратегией и возможностями олигополий, в которые эти СМИ входили; свобода слова (за малыми исключениями, в частности это была руководимая мною «Независимая газета») — рамками конкретной политики тех же самых олигополий. А отношения СМИ с властью, естественно, были продолжением отношений с властью владельцев медиаимперии.

Сами по себе свобода слова и свобода печати в связи с этой ситуацией в России не погибли, но основной их потенциал использовался для борьбы с властью или борьбы за власть. Всё остальное было побочным, то есть маргинальным.

К концу же этого периода обе главных олигополии были разгромлены — методами, не вполне законными юридически, но вполне адекватными тем, какими они сами боролись с властью и со своими конкурентами.

Проще говоря, была осуществлена демонополизация в медиасфере с одновременной ренационализацией самого главного СМИ страны — первого телеканала (ОРТ). Средств массовой информации не стало меньше — здесь аудитория ничего не потеряла. У них просто стало больше владельцев, правда, более лояльных центральной власти. Кстати, даже Гусинский и особенно Березовский сохранили часть своих империй, но исключительно в виде печатных изданий (издания ИД «Коммерсантъ», нынешняя «Независимая газета», «Еженедельный журнал», «Новая газета», связи с некоторыми активно работающими в московской прессе журналистами).

Действительно, государство (власть) поставили под свой контроль главный телеканал страны («Первый», ОРТ), ранее фактически находившийся в распоряжении частного лица (Березовского), усилив тем самым свое присутствие на медиарынке. То есть государство осталось единственным крупным монополистом на этом рынке, что теоретически не очень правильно. Практически же это был правильный шаг — полностью на тот момент соответствовавший интересам не только власти, но и общества. С учетом специфики России, естественно, и специфики конкретного этапа ее истории.

Говорить о справедливости в том, что касается владения общенациональными СМИ, вообще невозможно. Не вполне ясно, что будет дальше, но на момент выхода в свет этой книги под полный государственный контроль центральной власти поставлены четыре из шести действующих в России метровых канала: «Первый» (ранее контролировался Березовским), «Россия» (второй), «Культура» (пятый) и шестой (ранее контролировался тоже Березовским). ТВЦ (третий канал) контролируется московской властью. Кстати, этот канал довольно критичен, если не сказать, что оппозиционен всей центральной власти, кроме лично президента страны. НТВ (четвертый канал), ранее принадлежавший Гусинскому, контролируется одной из крупнейших госмонополий страны «Газпромом», но время от времени демонстрирует оппозиционность. Во всяком случае, его отличает гораздо больший плюрализм, чем прямо государственные каналы.

Дециметровые каналы (в Москве их еще до десяти) — частные, хотя и находятся в руках бизнес-групп в целом лояльных центральной власти. Но эти каналы, как правило, развлекательные.

Я объясняю (и отчасти даже оправдываю) фактическую ренационализацию метровых (общенациональных) телеканалов страны двумя причинами.

Первая. В пик плюрализма собственности на общенациональные каналы, несмотря на то, что фактических собственников было больше, чем сейчас (федеральная власть, московская власть, Березовский и Гусинский), эти каналы не представляли все значимые политические силы страны и все значимые социальные группы России, в том числе и электоральные. КПРФ, крупнейшая партия России, и все левые (в нашем понимании) слои населения (а это как минимум 30—40 миллионов человек) не были представлены ни через государство, ни через частных лиц среди собственников телеканалов. В этом смысле ренационализация даже восстановила политический баланс и то, что можно назвать справедливостью.

Вторая причина. В период политических битв 1999 года центральная власть окончательно осознала, что федеральные каналы в политике сравнимы с ядерным оружием в военном деле (да и в политике тоже). Между прочим, само по себе это утверждение настолько близко к реальности, что я считаю его максимой современной журналистики.

ОБЩЕНАЦИОНАЛЬНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ЕСТЬ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ, РАДИУС ДЕЙСТВИЯ КОТОРОГО ОГРАНИЧЕН ТЕРРИТОРИЕЙ ТОЛЬКО СОБСТВЕННОЙ СТРАНЫ, ЧТО ДЕЛАЕТ ЭТО ОРУЖИЕ ЕЩЕ БОЛЕЕ ОПАСНЫМ.

Именно поэтому центральная власть приняла решение ввести режим нераспространения этого оружия и сосредоточить весь (или почти весь) его арсенал в собственных руках. Справедливо ли это? Не более, чем решение пяти государств — США, СССР (России), Китая, Великобритании и Франции — ввести в международное право собственную монополию на владение реальным ядерным оружием, запретив его распространение и вводя санкции против тех, кто стремится к обладанию оным.

И хотя режим пяти ядерных держав, основанный на их собственном решении и освященный статусом держав — победительниц в войне, со дня окончания которой минуло 60 лет, фактически рухнул, вполне несправедливые соответствующие нормы международного права продолжают действовать и, как всегда в международной политике, избирательно применяться.

Абсолютно то же самое мы имеем и в России в сфере общефедерального телевидения (и радиовещания, кстати, тоже).

Дальнейшее будет зависеть не от Путина (или президента страны с любой другой фамилией), а от обще-мировых и общероссийских политических тенденций. Если, как утверждают многие — и я с этим согласен, мы реально вступили в эпоху медиакратии и неоавторитаризма (демократического авторитаризма, или авторитарных демократий), то новой денационализации федеральных телеканалов в России мы не увидим. Скорее, сходные процессы, но с национальной спецификой, пойдут и в других демократических странах.

Если слухи о наступлении медиакратии и неоавторитаризма преувеличены, то через некоторое время несколько федеральных телеканалов опять будут переданы в частные руки.

Ясно одно — решение об этом будет принимать правящий класс по инициативе самой мощной из групп влияния внутри него.

Пора забыть о «свободных частных СМИ» как крупнейших игроках на поле общенациональной политики. Их историческое время прошло. Что не отменяет ни возможность частного владения более мелкими СМИ, в том числе и электронными, ни свободы слова и печати (в тех пределах, в которых они ныне функционируют, о чем я уже рассказывал), ни, разумеется, самой журналистики.

Поскольку публичная политика сегодня почти на 100% реализуется через каналы и механизмы СМИ, равно как и значительная часть политики непубличной, у публики (аудитории) создается ощущение тождественности политического процесса и его отражения в СМИ, а иногда происходит и реальное замещение политики ее инобытием в СМИ.

В странах, где наличествуют все необходимые элементы, субъекты и механизмы политического процесса, медиаполитика (инобытие политики в СМИ) дополняет реальную политику, не замещая ее полностью. В России, где отсутствуют многие необходимые элементы нормальной демократической политики, например партии, а политика (по крайней мере на уровне ритуала) функционирует, СМИ просто-напросто замещают, заменяют, подменяют собой то, что существует в политике как в развернутой системе субъектов, объектов и механизмов управления. Именно эту подмену, которую еще можно назвать фальсификацией, мы и видели в 1999 году, когда в политическом процессе, но особенно в его отражении в массовом сознании, вместо отсутствующих реальных партий функционировали фальшивые партии, или квазипартии, ОРТ и НТВ. Осень 1999 года показала это столь выпукло, что не заметить подмену мог только слепой (другое дело, что этот феномен не был как-либо квалифицирован большинством аналитиков). Но в менее очевидных формах выполнение фантомами из СМИ функций различных элементов реальной политики в России происходит постоянно.

(В своих пространных записках об истории НТВ, опубликованных в «Газете» в октябре 2003 года (в связи с десятилетием компании) Евгений Киселев отмечает, что осенью 1999 года все связанные с Кремлем политики отказывались участвовать в передачах НТВ, и так объясняет это: «НТВ попало в информационную изоляцию. <...> И это было неспроста. Была поставлена задача, формулировали ее, между прочим, серьезные политологи и специалисты по пиару: надо создать впечатление, что НТВ — это не средство массовой информации, а квазиоппозиция».

Я бы сказал, что это ложь, но ограничусь определением «заблуждение». Легко проверить, что термины «квазипартии» (причем не только по отношению к НТВ, но и по отношению к ОРТ того периода) употреблял только я в своих статьях (гораздо позже это стали делать другие, но не часто). О «квазиоппозиции», специально соотносимой с НТВ, никто тогда не говорил и не писал. Единственным «серьезным политологом», следовательно, имеющим отношение к появлению термина «квазипартия НТВ», был ваш покорный слуга. Но ничьих заданий я, разумеется, не выполнял, а со специалистами по пиару вообще никогда не контактировал (кроме личного общения). А главное — НТВ, как и ОРТ того периода все-таки были квазипартиями, НТВ — естественно, оппозиционной квазипартией.)

Теоретически не исключено, что квазиполитика из СМИ, или виртуальная политика, может заменить собой всю реальную политику. Это и была бы медиакратия не в смысле управления миром через СМИ, а собственно медиакратия — где медиа превратились бы в центр власти, в главный субъект власти. Известный фильм «Хвост вертит собакой» дает эпизод такого смещения политической субъектности из конституционных центров власти в СМИ, но в жизни этого как нормы и системы пока нет.  

И, видимо, никогда не будет. А вот случайные или преднамеренные подмены СМИ-фантомами элементов реальной политики будут продолжаться и, скорее всего, нарастать по масштабам и частоте.

Кстати, в России, кроме квазипартий, сфабрикованных из СМИ-фантомов, существуют еще и квазиполитики, скроенные из того же материала, квазиинтеллигенция, квазиобщественное мнение (по некоторым вопросам), квазипредставительные органы власти (особенно это относится к региональным законодательным собраниям), квазисудебные органы, квазиминистры и т. д.

Это интереснейший процесс, всех характеристик и составляющих которого мы пока уловить не можем. Я предполагаю, что неавторитарные тенденции, нарастающие в современной евроатлантической цивилизации, потребуют для сохранения видимости демократии усиления фантомообразующей функции СМИ. Возможно, со временем она перестанет только дополнять их политическую функцию и просто заменит ее.

Ныне в России, да и в мире в целом, свобода слова и печати, с одной стороны, возвращаются туда, где родились — в печатную прессу, то есть в прошлое, а с другой — в сетевые издания, в Интернет, то есть в будущее. Телевидение есть слишком настоящее, чтобы те, кто имеет власть, забыли о нем.

Так что в ближайшее время нет никаких оснований ожидать наступления качественно нового этапа в наиновейшей истории русской журналистики.

 

 

Лекция 7. Современная русская журналистика как конкурентная система

 

От страстей, надеюсь, объективно мною переданных в прошлой лекции, раздиравших русскую журналистику в 90-е годы теперь уже тоже прошлого века, стоит вернуться к хладнокровному патолого-анатомическому анализу российских СМИ как системы. И, конечно, системы внутренне глубоко конкурентной.

Свободная журналистика по определению плюралистична, ибо лишь об очень немногих вещах и явлениях в общественной и даже обыденной жизни, в политике, в культуре можно сказать что-то строго определенное, а потому — единственно верное. Явления физической природы, тоже встроенные в нашу жизнь, но изучаемые естественными науками, разумеется, не в счет.

В силу этого объективного плюрализма свободная журналистика внутренне конкурентна. Глубинный уровень внутрижурналистской конкуренции определяется понятием «ЛУЧШЕ» (сказать, написать, объяснить). Казалось бы, лучше в журналистике — это точнее, ближе к реальности, то есть правде. Но это не обязательно так. Ведь в обыденной жизни даже приблизительность бывает очень ценна. Если городу угрожает опасность, то гораздо важнее узнать о самом факте опасности, чем о ее характере или точной дате ее наступления.

Кроме того, обыденная жизнь, да во многом и политика, складываются из довольно небольшого набора стандартных событий и явлений. Понятия «война», «катастрофа» (автомобильная, железнодорожная или авиационная — неважно), «смерть» (политика, известного артиста или писателя) вызывают сходные эмоции и реакции в сознании людей.

«Президент страны умер». Это сообщение важнее, чем причина смерти, если только это не насильственная смерть, что, в общем-то, (по отношению к главе государства) передается уже не понятием «смерть», а понятиями «покушение», «государственный переворот», «акт политического терроризма».

Поэтому в журналистике, призванной (по первой своей, первородной функции) сообщать о случившемся всем, кого это хоть в малой степени касается, существует и внешний (или поверхностный) уровень конкуренции, легко определяемый словом «БЫСТРЕЕ».

В принципе оба уровня конкуренции существуют в глубоком единстве — нельзя отдать предпочтение ни одному, иначе появление радио убило бы газеты, чего не произошло. Радио (сейчас его начал обгонять Интернет) — на сегодня это самая оперативная технологическая система журналистики, но и газеты продолжают существовать и даже преуспевать.

Оперативность радио не помешала становлению самой влиятельной и мощной сегодня технологической системы журналистики — телевидения. Просто потому, что телевидение, отставая в оперативности подачи информации, дает аудитории больше, чем радио.

Телевидение транслирует еще и «картинку», изображение, что, конечно же, полнее (лучше) отображает событие (даже при том же наборе произнесенных слов). Кроме того, чтение диктором одного и того же текста по радио и по телевидению создает разный эффект. На радио «работают» лишь текст и голос, а на телевидении — еще и мимика, жесты, внешние данные диктора или ведущего.

Радио оперативней, чем телевидение, телевидение полнее, чем радио, и гораздо оперативнее газет, однако газеты всё равно живут. Для многих написанный текст оказывается полнее, богаче, лучше, чем даже телерепортаж. Об этом мы еще поговорим подробнее, разбирая специфику работы пишущих, говорящих и показывающих журналистов. Здесь же я хочу отметить лишь то, что и быстрее не является самым главным в журналистике (кроме, пожалуй, информационных агентств, для которых быстрее других — все-таки главная качественная характеристика их профессионализма).

Мой старший коллега по давнишней работе в АПН Павел Антонов любил повторять:

НЕ ПИШИ БЫСТРЕЕ ДРУГИХ, ПИШИ ЛУЧШЕ ДРУГИХ. ТО, ЧТО ТЫ БЫЛ ПЕРВЫМ, ЗАБУДЕТСЯ, ТО, ЧТО ТЫ НАПИСАЛ ЛУЧШЕ, – ОСТАНЕТСЯ.

Это, безусловно, максима. Причем золотая.

В принципе, как журналист-аналитик, я с этим согласен, но как главный редактор и журналист вообще не могу возвести этот принцип в статус абсолютного правила. Раньше других — это все-таки очень важно в журналистике. И не только потому, что моментально и зримо, я бы сказал, физически фиксирует твое лидерство, в первую очередь для профессионалов и профессиональных потребителей журналистской продукции (политиков, аналитиков, спецслужб), но и потому, что тот, кто сообщает раньше, во-первых, привлекает к себе внимание аудитории, а во-вторых, вызывает дополнительное к себе доверие (раз он узнаёт что-то раньше других, значит, знает это лучше других — логика здравого смысла).

А с тех пор как журналистика, точнее СМИ, стали еще и бизнесом, прибыльность которого зависит от рекламодателей, соревнование в быстроте подачи новостей стало и вопросом денег, то есть материального процветания. Это сегодня очень важно. Ибо СМИ — это не только собственно журналистика, но еще и предприятие, производство, бизнес.

Соревнование в оперативности даже среди разнотемповых СМИ не является чем-то невозможным. Очень профессиональные газеты узнают иногда о некоторых важных (конечно, далеко не обо всех — это просто нереально) событиях раньше, чем телевидение и радио. Если эксклюзивность информации удается сохранить несколько часов (до суток), то утренние радио- и телепрограммы цитируют номер газеты, работа над которым закончилась задолго до того, как он появился на столах теле- и радиоведущих.

Справедливо и обратное: не все тексты пишущих журналистов интереснее и умнее, чем то, что произносится в теле- и радиоэфире.

Всё это — опять же — нам еще придется обсудить, а пока вернемся к теме данной лекции: журналистика как конкурентная система.

Итак, суть конкуренции в журналистике ясна: быстрее или/и лучше. И конкуренция здесь идет, как мы выяснили, в том числе и между теми СМИ, которые технологически находятся в разных «весовых», точнее было бы сказать — разных «временных» категориях.

Но существует еще один уровень конкуренции в журналистике, возникший в связи с тем, что журналистика производит продукт, потребителем которого являются в первую очередь люди вообще, а не какие-то особенные, специально подготовленные индивиды. Обывателям же свойственно живее реагировать на то, что не столько лучше, сколько на то, что им больше нравится, или на то, к чему они привыкли.

Поэтому к конкуренции по поводу «быстрее» и «лучше» добавляется еще и конкуренция по поводу «больше нравится».

Современный рекламный бизнес чрезвычайно стимулировал именно эту линию конкуренции в СМИ, ибо рекламу охотнее всего дают не туда, где печатаются самые умные статьи, и даже не туда, где быстрее всего узнают о событиях, а туда, к чему привязаны как можно больше людей (потенциальных покупателей того, что рекламируется).

Качественная газета, как правило, и оперативнее, и умнее бульварной, но она дает информацию и мнения, которые людям нужны, но могут не нравиться. А бульварная пресса руководствуется не пользой, а интересностью. Потому и тираж у качественных масс-медиа всегда меньше, чем у бульварных.

Но и качественную информацию или комментарии можно подавать интересно (чтобы нравилось), а можно и не очень интересно (надо бы прочитать, но не интересно написано). Поэтому конкуренция по линии «больше нравится» идет не только между бульварными газетами или между ними и качественными, а и среди собственно качественной прессы.

К тому же система СМИ сегодня настолько многообразна и (если отбросить проблему скудности финансовых средств у населения России) доступна, а новости, да во многом и комментарии к ним у всех примерно одинаковы, что соревнование за «больше нравится» становится просто неизбежным хотя бы для того, чтобы тебя (как журналиста) или твое СМИ замечала аудитория.

В этом смысле журналистика — абсолютно открытая система. Она работает и живет только тогда, когда у нее есть аудитория. Можно представить писателя, пишущего в стол, для себя или будущих поколений, для узкого круга ценителей настоящей изящной словесности. Можно представить ученого-физика, работающего в тиши своей лаборатории, не общаясь ни с кем, кроме коллег, а иногда не общаясь и с ними, и более ничем, кроме физики, не интересующегося. Можно даже представить себе «серого кардинала» в политике, знающего, что это именно он руководит действиями главы государства, и вполне этим довольного. Но нельзя представить себе журналиста, пишущего в стол, журналиста, не общающегося с внешним миром. В журналистике не может быть ни анахоретов, ни «серых кардиналов». Журналистика публична, то есть она всегда отдает себя на суд публике, а потому и крайне зависит от нее.

ЖУРНАЛИСТИКА – ЭТО КОНКУРЕНЦИЯ ПО ПОВОДУ «БЫСТРЕЕ», «ЛУЧШЕ» И «БОЛЬШЕ НРАВИТСЯ» («ИНТЕРЕСНЕЕ»), ГДЕ СПРАВЕДЛИВАЯ САМООЦЕНКА В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ МЕНЕЕ ВАЖНА, ЧЕМ ДАЖЕ ВЕСЬМА СУБЪЕКТИВНАЯ ИЛИ НЕСПРАВЕДЛИВАЯ ОПЕНКА АУДИТОРИИ.

А теперь, когда мы уяснили, за что идет конкуренция в журналистике, я очень сжато обрисую систему российских СМИ, находящихся в постоянной конкуренции друг с другом. Приведу несколько родовых, видовых и типовых градаций СМИ с очень короткими пояснениями, причем только там, где они, на мой взгляд, не вполне банальны, ибо в основном то, что последует ниже, совершенно очевидно и нуждается лишь в систематизации.

Градация 1

• телевидение (телеканалы)

• радио (радиостанции)

• печатные СМИ

• информационные агентства

• фотоагентства (менее всего развиты в России)

• интернет-издания

Градация 2

• СМИ центральные (московские общенациональные, или общефедеральные)

• СМИ региональные (включая московские), или СМИ субъектов федерации

• СМИ местные (районные, городские)

Несмотря на то, что в последнее время региональные СМИ бурно расцветают, а центральные (кроме ТВ) потеряли тот вес, авторитет и аудиторию, которыми располагали в советское время, неизменным остается одно: в России как в традиционно имперской, централистской стране лучшие журналистские кадры и лучшие СМИ сосредоточены в Москве, в столице. Даже петербуржская пресса (включая и телевидение) глубоко провинциальна и ниже качеством по сравнению с московской. До сих пор не возникло (хотя определенные процессы в этом направлении идут) ни одного регионального СМИ, могущего конкурировать на общенациональной площадке с московскими общенациональными СМИ (что наблюдается во многих малых западных странах и даже в таких больших, как США, Франция или ФРГ). Фактически нет в России и межрегиональных изданий, что, кстати, доказывает чрезмерную автономизацию страны. Между тем в царское время межрегиональные, и при этом весьма влиятельные, издания существовали, а в советское время их заменили так называемые республиканские издания, выходившие в каждой из союзных республик.

Межрегиональные СМИ — сильнейший интегратор по-прежнему полураспадающейся территории страны России (и России как нации). То, что такие СМИ до сих пор не возникли в «новой России», свидетельствует, помимо прочего, и о недальновидности ее высшего руководства, и о латентном сепаратизме (не всегда обязательно территориальном) региональных баронов — глав субъектов Федерации. Я многократно предлагал начать издание газеты под условным названием «Русский Кавказ», то есть СМИ, рассчитанного на весь кавказский регион и не зависящего ни от одного из глав субъектов федерации в этом регионе. Мои предложения не были услышаны, а теми, кто их услышал в некоторых северокавказских республиках, приняты в штыки. Понятно, ибо такая газета лишила бы местное начальство почти монопольного доминирования на информационном рынке подвластных им территорий.

Градация 3

• СМИ общеполитические (условное, но привычное нам название)

• СМИ специальные (тематические, но для не специалистов)

• СМИ узкоспециальные (только для специалистов)

Принципы построения общеполитического еженедельника, журнала мод и «Вестника ядерной физики» в общем-то одинаковы. Но собственно журналистика (и в научном, и в житейском понимании) сосредоточена в общеполитических СМИ, хотя необходимо отметить, что раскрепощение частного интереса, развитие рынка товаров и услуг, потребительский бум естественным путем привели в России к бурному (но пока не по тиражам, а по названиям) росту специальной прессы: женских журналов, журналов для потребителей, эротических изданий, астрологических, экономических, юридических и т. п.

Градация 4

• СМИ государственные

• СМИ корпоративные (ранее их называли ведомственными)

• СМИ частные

Градация 5

• СМИ общеполитические и иные, согласно градации 3-й

• СМИ рекламные (если — для печатных изданий — более 40% объема занимает реклама)

Последние имеют очень большие тиражи и часто распространяются бесплатно.

Градация б

• СМИ качественные

• СМИ массовые

• СМИ бульварные

Здесь важно пояснить, что лично я весьма однозначно разделяю эти издания, хотя, во-первых, многие стыдятся правильной самоидентификации, а во-вторых, некоторые довольно известные издания находятся в процессе перехода из одной категории в другую (как правило, по нисходящей — от качественных к массовым, а от них — к бульварным — что вызвано конечно же стремлением к выживанию и получению максимальной прибыли).

Приведу простой, но очень показательный пример. Несколько лет назад одна известная певица родила ребенка. «Независимая газета», которой в то время руководил я, вообще не сообщила об этом. «Комсомольская правда» проинформировала читателей, но без излишних подробностей. «Московский комсомолец» напечатал заметку (обиходное наименование любого журналистского текста в печатных СМИ) на первой полосе с разного рода акушерскими подробностями.

Для меня совершенно очевидно, что один этот факт позволяет со всей определенностью квалифицировать «НГ» (того периода) как качественную газету, «КП» — как массовую, «МК» — как бульварную, хотя политическим темам отдают должное все три издания.

В связи с делением «бумажных» СМИ на качественные, массовые и бульварные (телевидение да и радио по определению относятся к массовым СМИ) важно отметить, что качественная пресса как бизнес изначально находится в менее выгодном положении. Гигантские в сравнении с качественными, например, газетами тиражи газет массовых и особенно бульварных делают издание последних делом прибыльным. Абсолютное большинство качественных газет (в меньшей степени это относится к качественным еженедельникам) убыточны, а следовательно их владельцы вынуждены дотировать их, ибо доходы от рекламы и продажи тиража не окупают расходы на издание качественных газет. Это не значит, что все качественные издания обречены на гибель. Ведь качественных газет, действующих как самостоятельные журналистские предприятия, фактически нет. Все они и на Западе, и за малым исключением у нас встроены в издательские корпорации, или, что фактически то же самое, медиахолдинги. И убытки от издания качественной прессы покрываются прибылью от бульварных и массовых изданий, входящих в один холдинг. Даже самые преуспевающие и тиражные качественные издания Запада, как правило, сводят с дефицитом бюджета год или два из каждых трех. Но владельцы не закрывают их, ибо качественная пресса обеспечивает такой уровень влияния политических элит и тех, кто принимает решения, на общественное мнение, что политические и имиджевые дивиденты от ее издания окупают прямые финансовые потери.

В сегодняшней России мне не известна ни одна качественная газета, которая до сих пор, что бы по этому поводу публично и заявляли их редакции, являлась сама по себе хотя бы самоокупаемым, а не то что прибыльным изданием. Однако эти газеты, дотируемые их владельцами, продолжают выходить.

Градация 7

• СМИ политически неангажированные (редкий тип в современной России)

• СМИ политически ангажированные

• СМИ партийные (без официальной привязки) — наиболее яркий пример: журнал «Новое время» — очевидно партийный еженедельник «Партии Гайдара-Чубайса».

• СМИ — партийные органы

Градация 8

относится в основном к печатным СМИ

СМИ общеполитические, или СМИ общего интереса

• СМИ экономические

• СМИ военно-политические

• СМИ информационные (становится всё больше)

• СМИ спортивные

• СМИ сатирические

• СМИ, посвященные культурной тематике (довольно распространенный в России тип печатных СМИ)

• СМИ религиозные (активно развивающийся тип новых российских СМИ)

Градация 9

• СМИ традиционные (существовавшие в советский период)

• СМИ новые (возникшие в связи с появлением в 1990 году Закона о печати СССР, отменившего цензуру и провозгласившего заявительный характер регистрации СМИ)

Градация 10

относится только к печатным СМИ

• ежедневная газета (5 или б дней в неделю)

• ежедневная газета с приложениями (в том числе субботним и/или воскресным), выходящими в корпусе основного издания

• еженедельная газета (архаичный, сохранившийся с советских времен тип издания; в России до сих пор довольно распространен среди качественных изданий, хотя на Западе чаще всего это издания бульварные, так называемые таблоиды)

• иллюстрированный еженедельник (бурно расцветающий тип издания)

• ежемесячный «толстый» журнал — по старому советскому неофициальному определению — литературный или общеполитический журнал

• ежемесячный глянцевый (гламурный) журнал

Градация 11

• национально-нейтральные СМИ

• националистические СМИ

Градация 12

• СМИ профессиональные

• СМИ маргинальные

Можно привести и другие видовые градации (например, издания на русском и на других языках, а также двуязычные издания; цветные газеты и черно-белые; детские, молодежные издания и издания для взрослых; издания информационные и развлекательные; исключительно музыкальные СМИ — чаще всего это радиостанции, и т. п.), но я перечислил те, что в принципе исчерпывают собой всё богатство тех русских СМИ, в которых сегодня делается журналистика в России и с помощью которых можно квалифицировать и дифференцировать (через ряд определений) любое более или менее известное российское СМИ. Я не выделил градацию СМИ (печатных) по тиражу. В принципе, это очень важно, но пока в России цифры тиража, например, газеты, мало о чем говорят (кроме как о прибыли). Издание с очень большим тиражом может быть куда менее влиятельным, чем издание со сравнительно невысоким тиражом. Самые тиражные издания России — это, с одной стороны, абсолютно не влиятельные новые бульварные газеты, а с другой — и достаточно влиятельные, и маловлиятельные традиционные газеты, даже сохранившие свои советские названия.

Так или иначе, но весь этот сонм изданий, конкурируя друг с другом, обеспечивает, как я уже говорил, реальность существования свободы слова и свободы печати в России.

Закончив с типологией российских СМИ, вернусь к теме конкуренции.

Итак, СМИ как профессиональные журналистские структуры конкурируют друг с другом за то, чтобы сообщить о событиях и прокомментировать их раньше, лучше и интереснее других.

Как предприятия, то есть бизнес-структуры, СМИ конкурируют за максимальный охват аудитории и за прибыль, деньги. В целом среди журналистских структур идет конкуренция еще и за известность своего СМИ, его авторитетность. Здесь дело не только в бизнесе.

Очень известное СМИ, даже вполне пустое, никто не может проигнорировать. Вот почему многие политики вынуждены давать интервью бульварным изданиям, ибо знают, что в случае отказа может последовать месть: журналисты бульварного издания найдут возможность рассказать о слишком разборчивом политике нечто такое, от чего потом долго не отмоешься.

Авторитет издания важен потому, что в случае наличия такого авторитета к нему будут прислушиваться люди, которые принимают решения, — и тиражность издания при этом практически не важна.

Материальное благополучие позволяет изданию существовать, то есть оставаться элементом журналистского сообщества. При этом важны не размеры заработков журналистов (в бульварных изданиях журналисты чаще всего получают больше, чем в качественных, но с этим легко смиряется тот, для кого авторитетность важнее больших денег), а просто сама возможность того, чтобы издание выходило, а его сотрудники не испытывали материальной нужды, заставляющей их искать другое, пусть даже менее престижное место работы.

Словом, журналистика — это соревнование, причем повседневное, ибо конкуренция на информационном поле не прекращается ни днем, ни ночью, ни в будни, ни в праздники.

Из этого следует один важный вывод, касающийся, в частности, моральных проблем журналистской деятельности. В своей перманентной заряженности на конкуренцию журналистика во многом схожа со спортом.

Представим себе такую ситуацию. Идет трансляция с Олимпийских игр. На беговой дорожке шесть спортсменов. Дается старт. И телекомментатор начинает свой репортаж так:

— Дорогие зрители. Вы видите, как бегут спортсмены. Но я прошу оператора показать крупным планом не того, кто бежит первым. Это плохой человек. Он бьет жену, а вчера обругал тренера. Зато тот, кто бежит последним, — исключительно хороший и честный человек. Он прекрасный семьянин, переводит старушек через дорогу и никогда не грубит.

Первыми бы, услышав такой текст в эфире, возмутились зрители. В момент соревнования им важно видеть того, кто бежит первым, а не того, кто отстает, хотя и является образцом высокой морали.

Начальство в тот же день уволит такого телекомментатора за профнепригодность и, скорее всего, посчитает, что он просто идиот.

Удивятся и сами спортсмены, в том числе и тот, о ком столь пекся комментатор, — в момент соревнования отстающий спортсмен думал о том, что отстает, а не о своей добропорядочности. Более того, публичные рассуждения о ней в момент соревнований лишь подчеркнули тот факт, что он не первый, а последний.

Такова и журналистика.

И АУДИТОРИЯ (ЧИТАТЕЛИ, СЛУШАТЕЛИ, ЗРИТЕЛИ), И ГЛАВНЫЕ РЕДАКТОРЫ (ТРЕНЕРЫ) ЖДУТ ОТ ЖУРНАЛИСТОВ НЕ МОРАЛЬНОЙ ЧИСТОТЫ, А ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ УСПЕХОВ, ПОБЕД НАД КОНКУРЕНТАМИ.

Мораль, как это часто бывает в жизни, отходит на второй план. Вряд ли какой-либо главный редактор уволит того, кто пишет быстрее, лучше и интереснее других, являясь не слишком порядочным, и заменит его на честного человека, но профессионального неудачника.

Это, однако, не означает, что моральные категории вовсе не имеют отношения к журналистике, просто в ней значимы не столько общечеловеческие, сколько профессиональные моральные принципы, в том числе внутрицеховые. Например, если два журналиста из разных, конкурирующих изданий одновременно узнают о каком-то событии, то считается профессионально неприличным приписать эту информацию только себе или в тайне от коллеги раньше него передать новость в свою редакцию.

Многие общечеловеческие моральные нормы действуют в журналистике, правда, не всегда и порой в специфичных формах. В разных местах этого курса лекций я еще приведу соответствующие при-меры, а возможно, даже посвящу теме «Моральные нормы в журналистике» специальную лекцию. Я еще не решил, ибо тема эта довольно обширна, крайне субъективна, а главное — чрезмерно нравоучительна в любом изложении, что, как правило, отталкивает и читателей, и слушателей.

В завершение же данной лекции хочу перечислить, с минимальными пояснениями, наиболее распространенные в настоящее время приемы недобросовестной конкуренции, постоянно используемые в российских СМИ. Эти приемы в своей совокупности хорошо характеризуют ту атмосферу, которая царит сегодня в российской журналистике как в бизнесе.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АДМИНИСТРАТИВНОГО РЕСУРСА, то есть властных возможностей структур, стоящих за теми или иными СМИ, для увеличения подписки, распространения или сбора рекламы, снижения ставок аренды помещений, оплаты типографских услуг и т. п.

ФАЛЬСИФИКАЦИЯ ПОКАЗАТЕЛЕЙ ТИРАЖА изданий в сторону, естественно, завышения для повышения значимости издания в глазах аудитории и особенно рекламодателей. Объем тиража вообще-то легко проверяется. Фальсификация этих данных является нарушением сразу нескольких законов (о СМИ, о правах потребителей и т. п.), но мне не известен ни один случай наказания за эти нарушения, хотя на них идут некоторые даже весьма известные издания.

ПЕРЕМАНИВАНИЕ СОТРУДНИКОВ НА ОСНОВЕ неадекватного (иногда многократного) ЗАВЫШЕНИЯ УРОВНЯ ОПЛАТЫ. Владельцы российских СМИ при пассивности различных профессиональных объединений журналистов до сих пор не позволяют установить в системе СМИ единые ставки зарплаты (тарифные соглашения). В 1994 или 1995 году я предлагал сделать это на заседании Гильдии главных редакторов и издателей России, но поддержки, по понятным причинам, не получил.

РЕКЛАМИРОВАНИЕ ОДНИХ СМИ ДРУГИМИ СМИ по ДЕМПИНГОВЫМ РАСЦЕНКАМ НА ОСНОВЕ ВНУТРИКОРПОРАТИВНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ, возникающих в рамках того или иного медиахолдинга. Речь в первую очередь идет о рекламе на телевидении, где реклама «чужих» печатных СМИ размещается по максимальным расценкам, а «своих» — по минимальным.

РАЗМЕЩЕНИЕ ПОД ВИДОМ ЖУРНАЛИСТСКИХ МАТЕРИАЛОВ РЕКЛАМНЫХ ПО СУТИ ТЕКСТОВ за оплату наличными деньгами, не проходящими через бухгалтерию. Позволяет избегать налогообложения и тем самым экономить значительные средства, чего не могут себе позволить добросовестные конкуренты.

Все перечисленные приемы недобросовестной конкуренции связаны с функционированием СМИ как хоть и специфических, но предприятий (субъектов хозяйственной деятельности). Собственно журналистские приемы недобросовестной конкуренции тоже существуют. Я бы выделил несколько основных.

ПРОНИКНОВЕНИЕ К ОФИЦИАЛЬНЫМ (ТО ЕСТЬ В ПРИНЦИПЕ ОБЩЕДОСТУПНЫМ) ИСТОЧНИКАМ ИНФОРМАЦИИ НА ОСНОВЕ ЭКСКЛЮЗИВНОСТИ С помощью нелегальной оплаты предоставления информации либо в обмен на другие негласно предоставляемые средствами массовой информации услуги.

ТРУДНО ОПРЕДЕЛЯЕМЫЙ ПЛАГИАТ — приписывание себе добытой другими СМИ эксклюзивной информации или даже фрагментов текстов, комментирующих эту информацию. Как правило, этим приемом пользуются более мощные и известные СМИ по отношению к менее значимым: телевидение по отношению к прессе, центральные издания по отношению к региональным и местным, известные журналисты по отношению к рядовым.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРЕИМУЩЕСТВ ВРЕМЕНИ ВЫХОДА ИЗДАНИЯ. Представим, что три журналиста — из газеты, с телевидения и из информационного агентства одновременно получают какую-либо эксклюзивную информацию. Теоретически, в том числе и следуя профессиональной этике, тот из них, кто объективно имеет возможность раньше других предать эту информацию гласности (естественно, это представитель информагентства, работающего в непрерывном режиме), должен сообщить, что он получил ее вместе и одновременно с коллегами из двух других СМИ, но в реальности это происходит крайне редко.

Информационные агентства иногда используют и другой, более циничный прием. Агентства подписываются на всю более или менее значимую прессу и получают эти издания гораздо раньше, чем большинство подписчиков. Если сотрудник информационного агентства увидел в полученной им ночью или рано утром газете какую-либо эксклюзивную информацию, то он делает звонок своему источнику, который подтверждает данную информацию (ведь она уже практически обнародована), и информационное агентство передает эту новость от своего имени, не упоминая реальный источник своей осведомленности.

Естественно, ярким примером недобросовестной конкуренции является ПЛАГИАТ, который могут использовать журналисты любых СМИ, в том числе и печатных, приписывая себе, например, оригинальные выводы и умозаключения, почерпнутые в публичных и непубличных выступлениях экспертов, а также своих телевизионных коллег.

Вообще надо признать, что при сегодняшних грандиозных объемах информационных потоков (как собственно информационных, так и комментарийных), идущих по каналам всех СМИ, проблема плагиата становится всё более и более эфемерной, хотя, конечно, уважающий себя профессиональный журналист никогда не опустится до того, чтобы сознательно, без ссылки на первоисточник, воспользоваться добытой другим информацией (если только она уже не стала общеизвестной) или чужим умозаключением.

Здесь бы я сформулировал очередную максиму журналистики, отметив при этом, что в журналистике, как внутренне крайне противоречивой системе, некоторые нормы и правила могут прямо противоречить друг другу. Итак:

НИКОГДА НЕ ПРЕНЕБРЕГАЙТЕ ССЫЛКАМИ НА ИСТОЧНИКИ УПОМИНАЕМЫХ ВАМИ ФАКТОВ И ВЫВОДОВ, ИБО ЭТО, ВО-ПЕРВЫХ, НЕ ТОЛЬКО НЕ УМАЛЯЕТ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ВАШЕЙ ОСВЕДОМЛЕННОСТИ, А НАПРОТИВ – ПОДЧЕРКИВАЕТ ЕЕ; ВО-ВТОРЫХ, ПОЗВОЛЯЕТ ВАМ ЗАСТРАХОВАТЬСЯ ОТ ЧУЖИХ ПРОКОЛОВ, КОТОРЫЕ СЛУЧАЮТСЯ С САМЫМИ АВТОРИТЕТНЫМИ ИСТОЧНИКАМИ ИНФОРМАЦИИ И КОММЕНТАТОРАМИ; В-ТРЕТЬИХ, ВЫЗЫВАЕТ ПУСТЬ ДАЖЕ СКРЫВАЕМОЕ УВАЖЕНИЕ КОЛЛЕГ, ПРАВДА, ПРОЯВЛЯЮЩЕЕСЯ ПОРОЙ В НЕАДЕКВАТНЫХ ФОРМАХ, ВНЕШНЕ ДЕМОНСТРИРУЮЩИХ ПРЯМО ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ.

Эту максиму я бы дополнил еще одной, раскрывающей предыдущую:

БУДУЧИ БЕЗУПРЕЧНЫМ В ССЫЛКАХ НА ЧУЖИЕ ИСТОЧНИКИ ИНФОРМАЦИИ И АРГУМЕНТАЦИЮ, ВЫ ПОЛУЧАЕТЕ УНИКАЛЬНУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫДАВАТЬ АУДИТОРИИ СОБСТВЕННУЮ ЭКСКЛЮЗИВНУЮ ИНФОРМАЦИЮ И СОБСТВЕННЫЕ ОРИГИНАЛЬНЫЕ ОЦЕНКИ, ОДНОВРЕМЕННО ГАРАНТИРУЯ МАКСИМАЛЬНОЕ СОБЛЮДЕНИЕ СВОИХ ПРАВ И НА ПЕРВОЕ, И НА ВТОРОЕ.

Наконец, последний из наиболее распространенных приемов недобросовестной конкуренции — это ПОДРЫВ СО стороны конкурентов ДОВЕРИЯ к ТОМУ или ИНОМУ СМИ или ЖУРНАЛИСТУ путем клеветы или использования не относящихся к делу реальных или фальсифицированных фактов из его жизни. Этот прием не специфически журналистский — он используется в среде всех конкурентных публичных профессий: например, в политике и художественно-артистической среде. Я сам не раз сталкивался с подобными попытками по отношению к себе или возглавлявшейся мною газете. Один пример очень показателен для наших СМИ и нашей политики соответствующего периода. Поэтому коротко расскажу о нем. Весной 1998 года, как известно, политическая стабильность в России была нарушена тем, что премьер-министр Виктор Черномырдин был отправлен в отставку. Закулисные интриги, разыгравшиеся после этой отставки, явно демонстрировали неадекватность поведения Бориса Ельцина как президента страны. Эта проблема активно обсуждалась в узких политических кругах, но в СМИ отражения не находила. Тогда я решил написать статью, в которой предлагался бы выход из сложившегося положения. Статья была озаглавлена «Вопрос о власти (1)», и в ней предлагалось создать Временный Государственный Совет, дабы в случае нужды законным путем ограничить власть Ельцина. Важной проблемой было то, кто должен возглавить этот Совет. Незадолго до публикации статьи я случайно встретился в аэропорту Шереметьево с Григорием Явлинским. Мы довольно долго обсуждали этот вопрос. И Явлинский первым назвал нужную фамилию: Примаков. Я вполне согласился с этим и даже попросил Григория Явлинского разрешения упомянуть его в моей статье как человека, предложившего именно кандидатуру Примакова. Но как раз этого Явлинский попросил не делать.

На второй день после публикации моей статьи газета «Коммерсантъ» опубликовала довольно пространный ее разбор, сделав следующий вывод: Березовский разработал план государственного переворота и поручил Третьякову прозондировать реакцию общественности на этот план. Всё это было полной ложью от начала и до конца. Я очень резко, с использованием почти непарламентских выражений, ответил «Коммерсанту» (тот, кстати, на сей раз промолчал).

История с этой статьей имела два продолжения — одно почти прямое, о котором я, наверное, в подходящем месте еще расскажу. Второе — косвенное. Через год главный редактор «Коммерсанта», очевидно, как минимум, одобривший текст, оклеветавший меня, в результате уже внутрикоммерсантовской провокации был снят со своего поста. Кстати, за то, что поддержал действия того же самого Евгения Примакова, но уже ставшего премьер-министром.

Конечно, далеко не всегда в подобных историях удается восстановить и отстоять истину (тем более редки случаи пусть и запоздалого непреднамеренного отмщения), но иного способа, как бороться за себя, свое имя и имя своего издания, я не знаю.

Отталкиваясь от профессионального и жизненного опыта и несколько отрешаясь от норм обще-человеческой и профессиональной морали, я осмелился бы сформулировать в связи с рассказанным такую максиму:

ПРИ АКТИВНОМ И ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННОМ ИСПОЛЬЗОВАНИИ ПРОТИВ ВАС ИЛИ ВАШЕГО СМИ ПРИЕМОВ НЕДОБРОСОВЕСТНОЙ КОНКУРЕНЦИИ И ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО НА РАЗОВОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АНАЛОГИЧНЫХ МЕР, ЕСЛИ КОНКУРЕНТ НЕ ОСТАВЛЯЕТ ВАМ ИНОЙ ВОЗМОЖНОСТИ, А ЛЕГАЛЬНЫЕ (НАПРИМЕР, СУДЕБНЫЕ) МЕТОДЫ ОБОРОНЫ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮТСЯ ВАМ ДОСТАТОЧНО ЭФФЕКТИВНЫМИ.

В конце концов, у вас и у вашего СМИ есть только одно — доброе и уважаемое имя, авторитет (всё остальное — производное от этого). А свое доброе имя, если на него кто-либо покушается, можно и должно защищать всеми методами и до конца. Даже совсем малоизвестному журналисту или изданию остаться без доброго (в той или иной мере) имени — значит вообще выпасть из системы СМИ, обречь себя на профессиональную смерть. А это — против естественного закона функционирования всякой живой системы. Она всегда борется за самосохранение и даже за экспансию.

В данной лекции я неизбежно касался некоторых проблем, которые крайне важны в журналистике как системе, работающей с информацией и конкурирующей внутри себя по поводу информации. А информация, по крайней мере, та, что передается по каналам СМИ, может быть правдивой, ложной и сочетающей правду и ложь в разных, иногда достаточно причудливых комбинациях.

О правде и лжи в журналистике, этих альфе и омеге современных СМИ, я и расскажу в следующей лекции.

 

 

Лекция 8. Правда, ложь, обман и умолчание в журналистике

 

В ряде предыдущих лекций я много раз и неизбежно касался проблемы соотношения правды и лжи в СМИ. И это понятно — в каком-то смысле к этому соотношению сводятся все проблемы журналистики, а категории «правда», «ложь», «обман» (как сознательная ложь) и «умолчание» (формально не ложь, а просто отсутствие всей или части правды), может быть, самые фундаментальные в теории журналистики, а их практическое использование в конкретных текстах — суть работы журналиста.

Если изготовить четыре штампа с буквами «п», «л», «о» и «у» и попробовать промаркировать ими, исходя из содержания, материалы той или иной газеты или эфирной папки той или иной телепрограммы, то мы наилучшим образом сможем и дифференцировать разные СМИ (по политическим и иным пристрастиям, видовой и корпоративной принадлежности, квалификации журналистского корпуса и т. п.), и — главное — самым естественным образом сможем оценить уровень объективности и беспристрастности разных СМИ. Но штампов таких никто под рукой не держит. Да и некогда этим заниматься читателям и зрителям.

Теории журналистики любой направленности так или иначе, но признают фундаментальную важность категорий «правда» и «ложь», однако теории и практика, естественно, сильно расходятся.

Советская (коммунистическая) теория журналистики, исторически и содержательно построенная на фундаменте критики соответствующих «буржуазных» (либеральных) теорий («свобода буржуазной прессы есть свобода служения крупному капиталу и свобода обмана трудящихся», Владимир Ленин), категориями «правда» и «объективность» отнюдь не пренебрегала. Однако в догматику этой (советской) теории сразу же закладывались корректирующие категории. Например, классовость — признание приоритета классового интереса по отношению ко всем остальным, в том числе и по отношению к «объективности». Отсюда — очень популярная в свое время в нашей стране формула «классовая правда», то есть та правда, которая у каждого класса своя, а следовательно, что в общем-то верно, неизбежно несовпадение «правды пролетарской» и «правды буржуазной». Кстати, в этом смысле коммунистическая теория (по крайней мере, в начале XX века) была честнее «буржуазных», ибо прямо признавала, что абсолютной объективности не могут добиться, если даже хотят, ни буржуазные журналисты (но они в этом не признаются), ни коммунистические, но последние не скрывают своей ангажированности. Конечно, необходимо отметить, что коммунистическая теория все-таки считала свою «классовую правду» ближе к общечеловеческой. На то же претендовали и либеральные теории. К концу XX века спор коммунистами был проигран, но, надо думать, не до конца.

Еще одной категорией, корректирующей «правдивость», «объективность» СМИ в советской теории журналистики, была «партийность» — упрощенно говоря, правило использования только той «правды», которая отвечает интересам коммунистической партии. В общем-то, и в этом советская теория была более откровенной и честной, ибо конечно же внепартийных политических СМИ в мире практически нет (не в смысле формальной привязанности к конкретным партийным структурам, естественно).

Я бы, кстати, сказал так: советская (ленинская) теория журналистики была честнее (объективнее, научнее) западных, а практика, конечно же, наоборот. Честность советской теории нивелировалась монополизмом и тотальностью ее практического применения.

Самым изощренным методом решить реально ощущаемую всеми, в том числе и теоретиками, проблему постоянного использования в СМИ лжи стала попытка советских ученых развести понятия «правда» и «истина». Суть метода такова: правда относительна, то есть у каждого своя. Следовательно, объективно возникает много «правд», и то, что оппонентом ощущается как «ложь», ты сам вполне искренне можешь считать своей правдой (например, классовой). А вот истина — абсолютна и едина. Однако ее, истину, большинство ныне живущих людей не знают. Правда (та или иная) есть всего лишь степень приближения к истине как к идеальной (полной) правде. Таким образом, актуальную ложь (или тем более обман) текущей журналистской практики теоретики коммунистической печати считали либо неизбежной ошибкой не до конца постигших истину людей, либо, напротив, правдой, воспринимаемой несознательной частью общества в качестве лжи лишь потому, что это та правда, которая в наибольшей степени приближается к недоступной пока большинству истине.

Между прочим, лично я считаю эту теорию наиболее точно описывающей реальность, ибо большинство некоммунистических теорий колеблются между двумя полюсами. Первый — у каждого своя правда, а потому максимальное приближение к ней — плюрализм мнений, то есть плюрализм правд. Это, впрочем, не снимает проблему доминирования одной из правд в каждый конкретный момент в сознании аудитории, да и в СМИ, которые это сознание и формируют. Второй полюс — правда факта. Задача журналистики — просто сообщать обо всем случившемся, ничего не добавляя от себя, кроме как в выделенных в отдельные тексты комментариях. Отсюда родился знаменитый девиз всей англосаксонской журналистики: «Факты священны, комментарии свободны».

Можно ли свести коммунистическую и либеральную теории правд воедино? На мой взгляд, можно. Просто соединив коммунистическую теорию с либеральной практикой, что в реальной жизни и происходит.

Если обратиться опять же к англосаксонской политико-правовой афористике, то, конечно же, нет ни одного СМИ, которое могло бы утверждать, что каждый день и по всякой проблеме оно говорит всю правду, только правду и ничего кроме правды. И дело, конечно, не в том, что ложь или недоговоренность в СМИ, как и в неформальном общении людей, возникает из-за добросовестных ошибок, незнания, невнимательности, неопытности. Эти факторы я не буду разбирать, хотя и они играют некоторую роль, но, естественно, не только в журналистике, а оттого это не специфические факторы.

Специфически журналистской проблемой работы СМИ с фактами, то есть информацией о реальных событиях, является то, что в кинематографе называется монтажом, а в СМИ — подачей материалов. Одно и то же событие, текстуально одинаково описанное, имеет совершенно разное влияние на общественное мнение и сознание, если ему отдана первая страница издания или, напротив, — одна из дальних в глубине номера. Расположенные рядом с объективным информационным сообщением комментарии (даже самые свободные, даже альтернативные) могут совершенно уничтожить эту объективность. И так далее.

Наконец, крайне важны общий информационный фон и общий контекст, на которые накладывается то или иное сообщение в данном СМИ и во всех значимых для данного общества СМИ.

А кроме того, мощь нынешних СМИ, как известно, такова, что они сами создают «факты» буквально из ничего. Что это? Ложь или правда?

С помощью всего отмеченного любая ложь в СМИ может превратиться в правду, и, разумеется, наоборот. Об этом и необходимо поговорить.

Итак, если все-таки попытаться воспользоваться приемом маркировки текстов четырьмя штемпелями «п», «л», «о» и «у» применительно к всего лишь одному номеру любой даже самой объективной газеты, то в итоге мы получим в прямом смысле весьма пеструю картину.

Но эту картину нужно суметь объективно и беспристрастно проанализировать.

Как вы, надеюсь, помните, я не считаю, что единственной и главной функцией журналистики является информирование общества, граждан, населения. При этом, разумеется, имеется в виду, что информирование это объективное — на основе лозунга «Все факты, достойные внимания» (еще одна англосаксонская максима, афористично выражающая претензию свободных западных СМИ на беспристрастность и объективность).

Если исходить из единственности этой функции журналистики, то, естественно, ложь, обман и даже умолчание, если они встречаются в СМИ (а они встречаются, причем перманентно и регулярно), то всё это — нарушение нормы. Почему, однако, эти нарушения так многочисленны?

Выйти из порочного круга этой якобы загадки можно только в том случае, если признать, как считаю я, что у журналистики есть и иные, кроме информирования общества, функции. Напомню их. Это еще, как минимум, функции: интегрирования (объединения) общества, донесение до власти мнения общества по тем или иным вопросам, а также — управление обществом со стороны власти, социализация подрастающих поколений и даже функция развлечения.

И вот если учесть наличие хотя бы последних трех функций, то уже нет нужды стеснительно или с натужным (и часто притворным) гневом относить ни обман, ни ложь, ни умолчание к аномалиям, злоупотреблениям или случайным ошибкам. В этом случае, кстати, не возникает необходимость проводить какой-то особый водораздел между, с одной стороны, качественными и, с другой стороны, массовыми и бульварными СМИ, причем так, будто это вообще два разных социальных института. Как общественный институт СМИ едины. Просто информационная, интеграционная и позитивная социализаторская функции в основном осуществляются качественными СМИ (некоторыми газетами и еженедельниками, а также отдельными теле- и радиопрограммами), а остальные — в основном массовыми и бульварными. Это — большая часть прессы и практически всё телевидение (за исключением отдельных программ), ибо телевидение — по определению массовое средство массовой информации.

Управление обществом конечно же требует и лжи, и обмана. Об умолчании и говорить нечего. Социализация и интеграция тоже не обходятся без некоторых из этих информационных приемов. А уж развлечения чаще всего просто построены на лжи и обмане.

В связи со сказанным совершенно отпадает необходимость теоретизировать о причинах появления лживых сообщений в бульварных СМИ. Мы же не удивляемся тому, что публику обманывают (называя это фокусами) в цирке.

Поэтому есть смысл разбирать функционирование правды, лжи и присных в качественных и маскирующихся под оные СМИ.

Начнем с, казалось бы, простого вопроса: а зачем, собственно, в СМИ публикуют правду? Не все ответы на этот вопрос, а их несколько, очевидны.

Первый. СМИ публикуют правду, то есть правдивую информацию о случившемся, чтобы быть средствами массовой информации. Это понятно.

Второй ответ. СМИ публикуют правду для того, чтобы демонстрировать качество своей работы, ибо генеральное отношение к СМИ у аудитории складывается все-таки на основе критерия информированности данного издания или телеканала. Если журналисты газеты, которую я читаю, или передачи, которую я смотрю, знают многое, значит, они передадут эти знания мне и я буду более информирован, чем те, кто смотрит другие передачи и читает другие газеты. Много информации, но всякий раз неточной или ложной, лишают СМИ привлекательности на рынке. Это — конкурентностный аспект использования правды в СМИ.

Третий ответ уже более интересен. Все сегодняшние теоретики сходятся в том, что обладание информацией есть одно из наиболее мощных ныне проявлений власти. В более широком смысле — влияния. Тот, кто информирован, тот влиятелен. СМИ отдает — через свою информацию — часть своего влияния каждому члену своей аудитории.

Но, поставляя влияние (через обладание информацией) своей аудитории, СМИ, разумеется, не лишают этого влияния и самих себя. Более того, они укрепляют свою влиятельность — им верят: сначала в информации, потом в комментариях, наконец — в рекомендациях. Как и что делать, как себя вести и как, например, голосовать.

Так из «голой» информации возникает не чисто информационный аспект воздействия на аудиторию.

Но есть еще один ответ на вопрос, зачем СМИ публикуют (оглашают) правду: первоначально этот ответ вам покажется натянутым или даже провокационным. Но и мы только в начале нашего анализа.

Итак, четвертый ответ — СМИ публикуют правду, чтобы однажды, когда они ее не опубликуют или даже опубликуют ложь, аудитория этого не заметила, а когда им понадобится опубликовать обман, аудитория приняла бы его за правду. (Частный вариант этого случая — публикация правды одновременно с ложью, помещенной в том же тексте, для прикрытия и сокрытия лживости лжи.)

Есть и пятый ответ: правду, например не отвечающую принципу «все факты, достойные освещения», публикуют, чтобы воздействовать (повлиять) на ход каких-то событий. Самое распространенное употребление правды в этом плане — с целью борьбы с общественными пороками или публичными фигурами, представляющими, по мнению журналиста, или редакции, или — внимание! — владельца данного СМИ, угрозу для общества. Или — части общества. Или — опять внимание! — угрозы для владельца данного СМИ.

В знаменитых информационных войнах в России в 1997— 2000 годах использовалось очень много правды, не только правды, но и правды тоже. И, между прочим, благодаря этим войнам общество действительно узнало много «фактов, достойных освещения». Но почему-то почти все комментаторы сошлись во мнении, что эти войны велись не ради общественного блага, и СМИ в тех войнах не исполняли роль беспристрастных информаторов общества.

Наиболее показательна знаменитая история с демонстрацией пленки, которая зафиксировала похождения человека, «похожего на генерального прокурора». А ведь это лишь одна из десятков подобных историй, где использовалась правда.

К этому моменту, не к прокурору, а к правде о прокуроре, я еще вернусь, а пока ответим на совсем простой вопрос: когда и зачем СМИ используют умолчание? Тут всего один и вполне очевидный вариант ответа: когда не хочется что-то публиковать. Это может быть плохая информация о себе, своих друзьях, своей корпорации, своей стране — список бесконечен, либо, напротив, хорошая информация (хорошая правда) о твоих врагах, оппонентах и т. д.

Между прочим, однажды своим студентам в МГИМО я дал задание написать сочинение на тему, где всего лучше скрыться от внимания или воздействия СМИ, если это возможно в принципе. Размышления студентов оказались крайне показательными. Абсолютное большинство сочинений, естественно, сводились к тому, что от воздействия СМИ нельзя скрыться нигде и никогда. Редкие открытия содержались всего в двух-трех сочинениях. Во-первых, конечно, нашелся студент, который сообщил, что существование СМИ можно просто игнорировать: не читать газет, не слушать радио, не смотреть телевидение. В общем это верно, но такая жизнь анахорета вообще выводит тебя из существования внутри общества. Более интересным был ответ одной студентки: она предположила, что в отношениях матери с маленьким ребенком отсутствует фактор влияния СМИ. Если отбросить медицинско-гигиенические советы (в том числе и по каналам рекламы, распространяемой в СМИ), то это верно. Обобщая, можно сказать, что

ЛЮБОЕ СИЛЬНОЕ ЧУВСТВО, ПРЕЖДЕ ВСЕГО ЛЮБОВЬ, ВЫВОДИТ ЧЕЛОВЕКА ИЗ-ПОД ВЛИЯНИЯ СМИ, – ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ИЗ-ПОД ВЛИЯНИЯ ПО ПОВОДУ ОТНОШЕНИЙ С ОБЪЕКТОМ ЭТОГО СИЛЬНОГО ЧУВСТВА.

Но самый интересный ответ содержался еще в одном сочинении. Его автор предположил, что надежнее всего от влияния и воздействия СМИ можно спрятаться внутри самих СМИ. Я бы сказал, что автор данного сочинения проявил отнюдь не студенческую прозорливость. Действительно, менее всего СМИ и работающие в них журналисты расположены рассказывать правду о собственных тайнах, если даже эта правда крайне значима для общества. Это настолько принципиальное утверждение, что я сформулирую его в виде максимы:

НИ ОДНО СРЕДСТВО МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ТРЕБУЮЩЕЕ ОГЛАШЕНИЯ ВСЕЙ ПРАВДЫ, ТОЛЬКО ПРАВДЫ И НИЧЕГО ИНОГО, КРОМЕ ПРАВДЫ, О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИЛИ ПОВЕДЕНИИ КАКОГО-ЛИБО ИНСТИТУТА ИЛИ ЧЕЛОВЕКА, НИКОГДА НЕ РАССКАЖЕТ ВСЕЙ ПРАВДЫ (И ДАЛЕЕ – ПО ФОРМУЛЕ) О СЕБЕ.

Об этом стоит задуматься любителям публично рассуждать об особой моральности или особом правдолюбии журналистов, СМИ вообще. Я же вернусь к прерванному анализу умолчания.

Практика умолчания не предполагает, что те, кто этим приемом пользуются, просто игнорируют какие-либо факты, из-за чего общество всего лишь не подозревает об их существовании. Умолчание может быть весьма активным и даже агрессивным приемом. Почему?

Дело в том, что, хотя нынешние СМИ в России и тотальны (как система), они не монопольны, во всяком случае, по отношению к некоторым, не полностью их контролирующим политическим или иным центрам власти. То, о чем умалчивают одни СМИ, может появляться либо непосредственно в сфере общественного внимания (молва), либо в других СМИ — пусть в виде слухов, или предположений, или даже точной информации, но со ссылкой на источник, «который пожелал остаться неизвестным». Кроме того, не станем забывать, что в системе современных СМИ работают миллионы людей. Информация, которая стала кому-то известна внутри этой системы, но по каким-то соображениям (внешняя или внутренняя цензура) не появилась на экранах телевизоров или страницах газет, вполне может очень широко разойтись по неформальным каналам и в условиях конкуренции вырваться наружу в том или ином маргинальном или бульварном издании. Иногда это специально делают лица, заинтересованные в распространении этой информации (так называемая утечка или, грубее, — слив информации). А далее путем ссылок на уже состоявшуюся публикацию, хоть и в не вполне заслуживающем доверия издании, данную информацию можно вывести на уровень серьезных СМИ. Целенаправленно и регулярно такой работой занимаются спецслужбы и пиарагентства.

В случае легализации таким образом ранее скрываемой информации люди или силы, которые не заинтересованы в разглашении данных фактов, вынуждены выбирать одну из двух тактик: либо продолжать не реагировать на нежеланную информацию, либо, когда это невозможно (например, вопрос об этом задается публично или в прямом эфире, который сейчас активно используется во всех электронных СМИ), отреагировать, но так, чтобы и не подтверждать информацию и не опровергать ее впрямую (чтобы в дальнейшем не попасться на лжи).

И вот в этом случае действия того, кто стремится что-то замолчать, становятся агрессивными либо по отношению к источнику информации (если он даже анонимен), либо, что чаще, по отношению к тому, кто просто, не имея никакого специального эгоистического интереса, хочет узнать правду.

Если утаиваемая (замалчиваемая) информация касается государства, то, как правило, объяснение того, почему она не разглашается, сводится к защите высших интересов государства. Соответственно, замалчиваемое объявляется тайной (военной, государственной, коммерческой), а те, кто требуют или даже просто просят точной информации, — людьми, стремящимися эту тайну нарушить.

Если же утаиваемая информация относится к отдельному человеку, то попытка что-либо прояснить объявляется нарушением права на частную жизнь.

Примеры государственной агрессивности при использовании метода умалчивания хорошо известны каждому. Стоит вспомнить, например, аварию подлодки «Курск» или захват и освобождение заложников на представлении мюзикла «Норд-Ост».

Примеров второго рода тоже немало. Приведу один диалог (крайне типичный), который произошел в ходе реальной телепрограммы. Героем программы был очень известный тележурналист.

Программа шла в прямом эфире и включала звонки телезрителей. Один из вопросов, выведенных в эфир, звучал так:

— Правда ли, что вы получаете такую-то (далее была названа конкретная сумма в десятки тысяч долларов) зарплату?

Ответ:

— Я не скажу, сколько я получаю, так как это мое частное дело и вас оно не касается. Во всяком случае, это не та сумма, что вы называете.

Ответ был дан в весьма назидательном тоне, с явным желанием продемонстрировать телезрителю и всем остальным, что подобные вопросы не просто бестактны, а фактически незаконны.

При подобных ответах часто звучат и ссылки на то, что в «цивилизованных» странах таких вопросов не задают и всё это — «советские» привычки.

Вся эта аргументация не выдерживает критики, более того — противоречит как раз нормам политической жизни «цивилизованных», то есть западных, стран.

Конечно, на Западе не принято публично интересоваться заработками частных лиц. Но это относится лишь к действительно частным лицам, а отнюдь не к публичным фигурам, к которым безусловно относятся все влиятельные в обществе персоны, в том числе — и наиболее известные журналисты. Более того, правила публичной политической жизни на Западе (хотя эти правила и нарушаются, но, разумеется, не отменяются) предполагают, что общество имеет право знать и об источниках доходов самых влиятельных публичных фигур, и о размерах этих доходов. Дело не в точных цифрах (хотя на Западе размер заработка это еще и статус того, кто его получает, — поэтому многие, наоборот, стараются предать гласности и даже преувеличить реальный размер своих доходов), а в порядке этих цифр. Все-таки уровень твоего заработка — это показатель того, к какому классу или слою общества ты относишься, каковы, следовательно, твои общественные и политические интересы.

Чем руководствуются те или иные политические и публичные фигуры России, интерпретирующие желание общества узнать об источниках и размерах их доходов как неправомерную попытку вмешаться в их частную жизнь, каждый может легко объяснить сам. Но, конечно, это не только опасения навести на себя рэкетиров или грабителей. Я же обращаю ваше внимание в данном случае на сам журналистский прием (то есть прием, используемый в СМИ в первую очередь для засекречивания собственных доходов и доходов своих сотрудников) — прием агрессивного оформления умалчивания той или иной информации.

В этом месте, видимо, логично рассмотреть и классический пример коллизии вокруг права на частную жизнь из новейшей политической истории России и российской журналистики. Речь, разумеется, о знаменитой видеопленке, на которой запечатлены интимные отношения «человека, похожего на генпрокурора», и двух проституток.

С точки зрения гражданского права, конечно же этот эпизод — не более чем частное дело «генпрокурора», а показ этой пленки по телевидению — вмешательство в его личную жизнь. И, следовательно, пресса поступила и аморально, и противоправно, прокрутив эту пленку в эфире.

Однако не менее очевидны и те обстоятельства, которые позволяли журналистам давать эту пленку в эфир с чистой совестью и пренебрегая возможными гражданско-правовыми последствиями для себя.

Во-первых, должностное и публичное лицо такого уровня, как генеральный прокурор, не имеет право на участие в подобных историях, ибо это очевидно наносит ущерб авторитету должности, которую это лицо занимает, и государству как институту.

Во-вторых, ясно, что данная пленка может использоваться не только прессой, но и преступниками, причем уже не для публичного, а для тайного давления на служебные действия «генпрокурора». Позволив себе расслабиться с проститутками, «генпрокурор», кстати, продемонстрировал свой непрофессионализм, ибо таким образом сам вложил оружие против себя в руки лиц, заинтересованных в нелегальном контроле его действий.

В-третьих, выяснилось, что интимные услуги оплачивались не самим героем пленки, а кем-то другим, что еще больше усугубило зависимость «генпрокурора» от посторонних лиц, а он, как известно, должен зависеть только от закона.

Конечно, правда о «генпрокуроре» использовалась в конкретных политических целях, а не для того, чтобы просто обеспечить невозможность шантажа этого должностного лица кем-либо. Но, строго говоря, это уже другой вопрос.

Мотивы поступка тех, кто принимал решение об обнародовании видеопленки, в данной ситуации могли быть и абсолютно благородными и бескорыстными, и совершенно корыстными. Ясно, однако, что если бы даже никакой корысти не присутствовало, то, во-первых, журналист должен был в интересах общества опубликовать полученные сведения; во-вторых, он должен был склониться к этому решению даже в том случае, если бы знал, что те, кто передал ему такую пленку, ведут собственную политическую игру против данного должностного лица.

Последнее, разумеется, должно быть результатом взвешивания плюсов и минусов того или иного решения, но неизменным остается одно — приоритетной проблемой здесь являются не мотивы действий журналиста, а общественное зло, созданное должностным лицом, и профессиональная обязанность журналиста это зло разоблачить.

Моральные проблемы в журналистике, как и во всякой иной публичной профессии, возникают постоянно. Более того — фактически моральные проблемы журналистики совпадают с профессиональными. И в этом — главная коллизия. Ибо моральные проблемы имеют (в идеале, конечно) императивно определяемые решения (согласно библейским заповедям и основанным на них моральным нормам). А профессиональные решения куда более гибки, инструментальны, прагматичны. Именно здесь объективно и возникает вечно существующая (с момента возникновения журналистики) аморальная составляющая качественно исполняемых журналистом его профессиональных обязанностей.

ВСЯКАЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ МОРАЛЬ, В ТОМ ЧИСЛЕ И ЖУРНАЛИСТСКАЯ, ЕСТЬ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ ИДЕАЛЬНОЙ МОРАЛИ РОВНО НА ТУ ДИСТАНЦИЮ, КОТОРАЯ ТРЕБУЕТСЯ ДЛЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ВЫПОЛНЕНИЯ СВОЕЙ РАБОТЫ. ИМЕННО ЭТО СОЗДАЕТ РЕАЛЬНУЮ, А НЕ МИФИЧЕСКУЮ АМОРАЛЬНОСТЬ ЛЮБОЙ ПРОФЕССИИ. ЖУРНАЛИСТИКА В ЦЕЛОМ АМОРАЛЬНА РОВНО В ТОЙ МЕРЕ, В КАКОЙ ОНА ПРОФЕССИОНАЛЬНА. ТОТ, КТО В ЭТОЙ МАКСИМЕ ВИДИТ ОСОБО ЦИНИЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ, ПУСТЬ ВСПОМНИТ ПАЛАЧА (ЕСЛИ ЗАКОНОДАТЕЛЬНО ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ СОХРАНЯЕТСЯ В ОБЩЕСТВЕ). ЗАДАЙТЕСЬ ВОПРОСОМ: АМОРАЛЕН ЛИ ОН САМ ИЛИ ОБЩЕСТВО (ЗАКОН), ВОСТРЕБУЮЩЕЕ ЭТУ ПРОФЕССИЮ?

Вот почему журналист, крадущий деньги, аморален. А журналист, крадущий важную для общества информацию, если иначе ее получить нельзя, может быть, и не морален, но и не аморален.

Теперь, после того, как я озадачил вас столь циничными откровениями, очень легко шагнуть к теме лжи и обмана. И я помогу вам сделать этот шаг.

Итак, ложь и обман. Вообще-то это довольно близкие понятия, а в определенном контексте пря-мо синонимичные, но я предлагаю не вдаваться в лингвистические тонкости. Будем считать (для удобства), что ложь — это просто неправда, о чем может и не знать или не подозревать тот, кто эту ложь оглашает. А вот обман — это информация, сообщение, не только осознаваемое как ложь теми, кто его сочиняет или распространяет, — но и целенаправленно в этом качестве используемое.

Если таким образом отделить ложь от обмана, то можно утверждать, что ложью СМИ просто переполнены, а обман встречается гораздо реже, что несколько облагораживает работу журналистов.

Начнем со лжи.

Прежде всего отделим ложь, сочиненную самим журналистом, ото лжи, которую он может использовать в своих текстах не по своей вине.

Источник информации, кажущийся надежным и авторитетным, может оснастить журналиста лживой информацией. Конечно, есть известные правила верификации такой информации, а именно:

• подтверждение ее, как минимум, из двух независимых друг от друга источников;

• проверка незаинтересованности источника информации в ее содержании;

• сопоставление полученной информации с уже известной по этой теме;

• проверка достоверности полученной информации у авторитетных экспертов;

• затребование у источника информации дополнительных деталей, подтверждающих истинность основного сообщения.

Однако в реальной жизни, в условиях жесткой конкуренции и цейтнота, в которых приходится принимать решение, особенно если полученная информация очень важна, но не взрывоопасна для общества, а ее гипотетическая лживость не грозит слишком серьезными, в случае публикации, последствиями для репутации СМИ (правда, репутация бульварных СМИ состоит как раз в их скандальности) или правовыми последствиями, большая часть этих правил или все они не соблюдаются.

Журналист, если даже он сам абсолютно объективен и честен, в лучшем случае полагается на свой опыт, на свою интуицию, на правдоподобность полученной информации. Короче, он действует по известному правилу: если это выглядит, как рыба, пахнет, как рыба, да еще получено от продавца рыбы, то конечно же это рыба.

Разумеется, всегда — в случае необходимости — найдутся специалисты, которые сумеют, зная эту формулу, всучить журналисту под видом рыбы дохлую кошку, но прямой вины журналиста здесь усмотреть нельзя.

А теперь перейдем к той информации, которую журналист добывает сам, и рассмотрим его ответственность в чистом виде.

Впрочем, еще одна оговорка: а что значит сам? Сам — это чаще всего всё равно у каких-то людей (которые могут обмануть или обманываются сами) или из каких-то документов (которые тоже составляются людьми, которые, в свою очередь, могут обмануть или... и так далее). Если министр финансов говорит вам, что бюджет государства, в правительстве которого он служит, составляет 87 155 244 521 доллар, вы, конечно же, скорее всего, не будете даже сверять эту цифру с данными официальной статистики. Тем более вам не придет в голову этот бюджет пересчитывать — да и возможности у журналиста такой нет. Авторитет и очевидная компетентность источника информации фактически являются для вас гарантией истинности самой информации.

А разве министры не врут?

Это утрированный пример, но это все-таки пример, подтверждающий, что уверенность в том, что ты получил информацию сам, — это в какой-то степени всегда большее или меньшее преувеличение, заблуждение или тот же самообман.

Но теперь забудем об этом. И вернемся к нормальному, то есть нормально объективному, нормально честному и нормально не заинтересованному в каких-либо искажениях истины журналисту. И перечислим случаи, когда он может поместить в свой текст ложь (неправду, неполную правду и т. п.) — незлонамеренно:

• журналиста ввел в заблуждение авторитетный источник информации;

• ошибка или добросовестное заблуждение самого журналиста;

• досочинение недостающих для полноты картины фактов на основе предшествующего опыта, здравого смысла, разного рода аналогий;

• игра слов, особенно в заголовках, которая, если взять заголовок отдельно от текста, либо искажает картину произошедшего, либо вообще создает впечатление о том, что произошло совсем иное событие;

• использование архивных фотографий или видеокадров без указания их происхождения как иллюстраций к свежим событиям; это уже можно было бы отнести к сознательному обману, но в данном случае я имею в виду такое иллюстрирование, которое в принципе стыкуется с сутью и формой произошедшего, то есть в общем-то не наносит ущерба пониманию того, что произошло;

• выдача некомпетентных или случайных мнений и свидетельств за компетентные и закономерные путем завышения статуса «эксперта» или «свидетеля», а чаще — путем неупоминания этого статуса;

• дезавуирование истинности сообщения путем справедливой, но негативной характеристики его источника; то же, но в обратную сторону: нивелировка сомнительности информации ссылкой на справедливо позитивную характеристику источника;

добросовестная пропаганда, то есть исключительно идейное, неосознанное, но тенденциозное преподнесение фактов или оценок, вызванное не желанием исказить правду, а субъективной верой в истинность собственной интерпретации фактов;

• преднамеренная фальсификация фактической или содержательной стороны события, раскрываемая самим автором текста в его последних строках, — чаще всего используется как литературный, публицистический или пропагандистский прием;

• умолчание о каких-либо важных элементах события, связанное либо с цензурными ограничениями, либо с нежеланием конкретного журналиста или СМИ упоминать факты, как правило, позитивно характеризующие какое-либо лицо или структуру.

В общем-то, последнее по списку — это тоже обман, но его я отношу к более «мягкой» категории «ложь» по той причине, что инициатор такого умолчания в принципе не стремится обмануть аудиторию. Он лишь выбрасывает неудовлетворяющий его факт как несущественный.

Можно выделять и иные категории непреднамеренной лжи в журналистских текстах (вплоть до опечаток, случайным образом искажающих содержание описываемых событий), но всё это будет той или иной разновидностью уже перечисленного.

Теперь посмотрим, когда и зачем журналисты или СМИ в целом публикуют ложь целенаправленно, пытаются намеренно обмануть аудиторию.

Первые два пункта (я уже упоминал о них тогда, когда рассказывал о методах недобросовестной конкуренции) не относятся к сущностным проблемам собственно журналистики, но такая ложь столь распространена сегодня в СМИ, что, во-первых, ее нельзя не отметить, а во-вторых, в силу своей всеохватности и абсолютной очевидности для самих сотрудников СМИ, этот обман определенным образом деформирует внутренние представления о моральном и аморальном в журналистской среде.

1. Фальсификация показателей тиражей печатных изданий — для привлечения рекламодателей и повышения авторитета издания в глазах аудитории и лиц, принимающих решения.

2. Публикация за плату под видом журналистских произведений видеосюжетов или текстов, составленных пиарагентствами или иными аналогичными структурами, в пользу тех, кто оплачивает размещение этих текстов или видеосюжетов.

3. Недобросовестная пропаганда, то есть целенаправленное и осознанное искажение фактов и составление тенденциозных комментариев — комплексная форма обмана, используемая сегодня государством (по крайней мере, в России) гораздо реже, чем иными субъектами политической, экономической и медийной деятельности. Цель — исключительно защита собственных эгоистических корпоративных интересов в ущерб общественным или любым иным.

4. «Добродетельный» обман — комплексные обманные действия, основанные на формуле «цель оправдывает средства», то есть готовность вводить в заблуждение аудиторию сегодня ради достижения общего или общественно-го блага в будущем.

Наиболее яркий пример такого «добродетельного» обмана — антикоммунистическая кампания в российских СМИ во время подготовки и проведения выборов президента в 1996 году. Правда, далеко не всегда есть основания верить в искренность тех, кто идет на «добродетельный» обман в СМИ. Хотя бы потому, что, как правило, он сочетается с получением вполне конкретных выгод, в том числе и собственно финансовых.

Далее перейдем к некоторым более конкретным (некомплексным) формам и методам обмана, разновидностей которого вообще-то очень много, о чем каждый может легко судить по собственной житейской практике.

5. Безобидный обман — как правило, используется для повышения в глазах аудитории статуса своего СМИ или самого журналиста.

Казалось бы, то же самое, что завышение реального тиража. Однако махинации с тиражом — вещь, имеющая серьезные последствия разного рода: перераспределение рекламных потоков, долговременное введение аудитории в заблуждение, между прочим — это еще и правонарушение. Безобидный же обман — это некая разновидность фанаберии, хвастовства. Типичный, очень часто встречающийся пример — использование одного из самых любимых журналистских словечек «эксклюзив», то есть уникальная информация (текст, чаще всего — интервью, имеющийся в данный момент только у данного СМИ или журналиста). Бывает, что в один и тот же день выходят две, а то и три газеты, в которых интервью одного и того же лица промаркировано рубрикой «эксклюзив» или фразой «Сегодня мы публикуем эксклюзивное интервью X». Никакого вреда никому такой обман не приносит.

6. Намеренное сокрытие истинного источника своей осведомленности с целью маскировки факта работы данного журналиста (или СМИ в целом) на внешние по отношению к журналистике институты и организации — спецслужбы, коммерческие структуры, даже преступные организации. Это — очень, увы, распространенная форма обмана. И, что понятно, очень небезобидная.

В профессиональной среде, как правило, хорошо известно, кто из журналистов регулярно используется «внешними силами» не просто для «слива информации», а для целенаправленной деятельности под прикрытием своего СМИ фактически в качестве агента какой-то из этих «внешних сил».

Такие журналисты очень часто являются авторами громких разоблачительных (в том числе и справедливых) публикаций и так называемых журналистских расследований. Но всю или всю главную информацию, обнародуемую по итогам таких «расследований», эти журналисты добывают не собственным трудом, а получают от спецслужб или коммерческих структур, заинтересованных в «разоблачении» конкурентов.

Строго говоря, речь идет о работе тем или иным способом внедренного в СМИ или завербованного среди его сотрудников агента «внешней силы», действующего под личиной журналиста.

Среди московских журналистов с громким именем профессионалам известны не менее 3—4 таких агентов, уже не вольных в своих действиях. Спорадически на этом поприще подвизаются десятки журналистов.

7. Все остальные виды обмана в СМИ можно обозначить разными словами, конкретное содержание которых не меняет сути дела: дезинформация, клевета, диффамация и т. п.

Можно лишь выделить некоторые, в общем-то несущественные различия в целях, преследуемых обманными действиями журналистов и СМИ:

• преувеличение достоинств кого-либо или чего-либо или приписывание несуществующих достоинств;

• прямо противоположная цель — преуменьшение чьих-либо достоинств или приписывание кому-либо реально отсутствующих недостатков или даже преступлений.

Эти две цели, собственно, главные. Остальное — промежуточные, этапы достижения главных:

• попытка вызвать сомнение в чьих-либо достоинствах методом раскрытия мнимых или реальных недостатков или проступков этого персонажа, не имеющих прямого отношения к делу, по поводу которого обман вводится в действие;

• попытка вывести тот или иной персонаж публичной жизни из себя при помощи публикации абсурдных, фантастических или трудно опровергаемых прямых или косвенных обвинений;

• попытка с помощью обмана (клеветы) отвести внимание общественности от каких-то фактов, в разглашении которых не заинтересованы инициаторы данного обмана;

• обман как «спусковой крючок» привлечения внимания к какому-либо субъекту, прежде находившемуся в тени.

Дам небольшое пояснение к этому, последнему, пункту. Такое использование обмана имеет как негативное, так и позитивное целеполагание. В первом случае цель — «разоблачение» кого-то или чего-то, но СМИ по каким-то причинам не решается само опубликовать имеющиеся у нее компрометирующие материалы. Однако известно, что, если кто-то сделает первый шаг, пусть даже самый «безобидный», компромат будет рано или поздно использован кем-то другим.

«Позитивное» целеполагание в таком использовании обмана — это распространение положительных слухов о самом себе или своем клиенте. Этим чаще всего пользуются звезды (потухающие) масскульта и политики — информация о баснословных заработках, выгодных и престижных сделках, встречах с высокими должностными лицами (президентом, премьер-министром), планах высоких назначений и т. п.

Вернусь к перечислению целей, ради достижения которых обман используется в журналистике:

• отвод внимания от истинных целей той или иной публикации или от ее реального источника;

• клевета в чистом виде — размещение ложной информации, имеющей и первой и конечной целью нанесение максимального ущерба кому-либо или чему-либо;

• наконец, отказ в публичном признании своих ошибок и даже лжи.

Не слишком разнообразны формы маскировки или прикрытия обмана. Его подают в виде слухов, делая соответствующие оговорки; давая ссылки на анонимные или трудно верифицируемые источники информации (секретные досье, архивные документы, умерших людей, документы, находящиеся в других странах, и т. п.); приводя «документальные подтверждения», лишь внешне производящие впечатление таковых (известная история по компрометации в 1993 году Александра Руцкого, тогда еще вице-президента России, путем демонстрации «трастовых договоров», как позже выяснилось — полностью фальсифицированных, которыми он якобы передоверял распоряжение своими нелегально полученными деньгами третьим лицам за рубежом). Используются также ссылки на столь высокие авторитеты, которые никогда не будут опровергать эти сведения, данные к тому же в предположительной или общеутвердительной форме: «Как известно, президент Путин недолюбливает политика X» или «Скорее всего, в Кремле У никогда не был». Смешно или абсурдно в ответ на такие выпады просить президента послать в газету письмо с подтверждением того, что всё в действительности наоборот — «как раз политику X он доверяет», или предъявлять редакции СМИ корешки пропусков в Кремль, которые подтвердят реальность твоего частого посещения этой сакральной обители власти.

Отдельно выделим обман аудитории, возникающий как результат желания отдельных СМИ и журналистов во что бы то ни стало привлечь к себе внимание. Здесь в ход идет многое: сочинение фальшивых интервью со знаменитостями; плагиат из малодоступных источников; утверждения о том, что данное СМИ или данный журналист когда-то впервые обнародовал то, что другим стало известно только сейчас, или совершенно точно и ранее других спрогнозировал только что случившееся событие; сообщения о вообще не имевших место событиях, заговорах, интригах — с соблюдением внешней правдоподобности описываемого.

И, конечно же, одним из наиболее распространенных видов обмана, к которому не причастны сами журналисты, а формально и редакции, но который приходит к нам через СМИ, является публикация очевидно лживых рекламных объявлений, всяческих астрологических прогнозов и т. п.

В последнее время многое из перечисленного (но далеко не всё) встречается реже, ибо начала работать судебная система. В начале же 90-х годов большинство изданий, особо последовательно этой линии придерживалась газета «Коммерсантъ», просто отказывались печатать какие-либо опровержения на свои тексты, даже когда в редакции понимали, что опубликована прямая ложь. Я хорошо знаю это, ибо ко мне в «Независимую газету» десятки раз обращались те, кто не мог напечатать свои не то что «иные мнения», но даже и иные, реальные факты в ответ на ошибочные публикации в тех или иных изданиях.

Более того, в тот период в невыгодном положении оказывался как раз тот, кто признавал и исправлял свои ошибки. Это правило я завел в «Независимой газете». А так как журналисты много ошибаются и нередко врут, результатом этого волевого решения стало то, что «НГ» довольно часто, причем не в укромных местах, публиковала исправления своих ошибок и извинения за них. И конкурирующие издания, скрывавшие от читателей свои ошибки, не стеснялись при всяком удобном случае писать, что «Независимая газета» чаще других ошибается, потому и вынуждена так часто извиняться. Это была прямая ложь коллег, но здесь я возвращаю вас к предшествующей лекции, где речь, в частности, шла и о недобросовестной конкуренции.

Я обременил данным пассажем эту лекцию не только с целью проиллюстрировать один из видов обмана в СМИ, но и затем, чтобы сформулировать очередную максиму журналистики, которую многие посчитают вообще невозможной для выполнения. Здесь я могу только согласиться с тем, что эта норма очень опасна для тех, кто имеет смелость ей следовать. А максима такова:

ПЛОХО ОШИБАТЬСЯ, НО ЕЩЕ ХУЖЕ И КРАЙНЕ ГЛУПО УПОРСТВОВАТЬ В СВОИХ ОШИБКАХ И НЕ ПРИЗНАВАТЬ ИХ. ПРАВДА, ДЕЛАЯ ЭТО ПУБЛИЧНО, СЛЕДУЕТ ВСЕГДА БЫТЬ ГОТОВЫМ К ТОМУ, ЧТО ВАШЕЙ ЩЕПЕТИЛЬНОСТЬЮ ПОСТАРАЮТСЯ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ВАШИ КОНКУРЕНТЫ, ВРАГИ, А ПОРОЙ ДАЖЕ И ДРУЗЬЯ.

Возвращаясь к собственно моральным проблемам, возникающим перед журналистами, я бы сформулировал еще одну максиму журналистики (уже золотую):

ПОСКОЛЬКУ НИКТО ИЗ ЖУРНАЛИСТОВ НЕ МОЖЕТ ЗАРЕЧЬСЯ ОТ ТОГО, ЧТОБЫ НЕ БЫТЬ ВЫНУЖДЕННЫМ ОДНАЖДЫ ПРИБЕГНУТЬ К ОБМАНУ, ОТВЕДИТЕ СЕБЕ В НАЧАЛЕ СВОЕЙ КАРЬЕРЫ ПРАВО ВСЕГО НА ТРИ ТАКИХ ПОСТУПКА. И ПОСКОЛЬКУ ВАША ЖИЗНЬ В ЖУРНАЛИСТИКЕ БУДЕТ ДОЛГОЙ, СТАРАЙТЕСЬ КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ ОТТЯГИВАТЬ ПЕРВЫЙ ТАКОЙ ОПЫТ, ИНАЧЕ ВЫ ПРЕЖДЕВРЕМЕННО ИСПОЛЬЗУЕТЕ ТО, К ЧЕМУ ВАМ, ВОЗМОЖНО, ЕЩЕ ПРИДЕТСЯ ПРИБЕГНУТЬ, А ЛИМИТ БУДЕТ УЖЕ ИСЧЕРПАН. ПОСЛЕДНЮЮ ТАКУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ НАДО ВООБЩЕ ОСТАВИТЬ НА САМЫЙ КОНЕЦ СВОЕЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ЖИЗНИ.

И последняя — в этой лекции — максима:

ЛОЖЬ – СЛИШКОМ СИЛЬНОЕ ОРУЖИЕ. И ИНОГДА ЕЮ ВСЕ-ТАКИ ПРИХОДИТСЯ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ В ЖУРНАЛИСТИКЕ, ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СОЗНАТЕЛЬНО И ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННО. НО ПОСКОЛЬКУ ЭТО СЛИШКОМ СИЛЬНОЕ ОРУЖИЕ, ЕГО НЕЛЬЗЯ ПУСКАТЬ В ДЕЛО БЕЗ САМОЙ КРАЙНЕЙ НУЖДЫ. ВПРОЧЕМ, ПРАВДА – ОРУЖИЕ ЕЩЕ БОЛЕЕ СИЛЬНОЕ. НО УДОБНОЕ ТЕМ, ЧТО ИМ МОЖНО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЧАСТО. ЧАСТО, НО НЕ ВСЕГДА.

Дойдя до конца этой лекции, я решил, что нет смысла читать еще одну, специальную, лекцию о моральных проблемах журналистики. Основные моральные проблемы мною уже перечислены и сформулированы. Других я коснусь в тех местах моего курса, где они естественным образом проявятся. А главное, в общем-то, сводится к довольно простой вещи: все моральные проблемы каждый человек решает сам и только так, как это свойственно лично ему в рамках его взаимоотношений с окружающими и обществом в целом. Одни моральны только под страхом репрессий (пусть чисто профессиональных), другие... — впрочем, вы и сами это знаете.

Журналистика — не лучшая блюстительница общественной морали, особенно сегодня. Но морализаторством она занимается охотно. Сам я этого не терплю. Может быть, потому, что лично знал и знаю кое-кого из самых больших «моралистов» в СМИ. Как вы понимаете, многие из них в жизни не демонстрируют и десятой доли того, что постоянно, со страниц газет и с экранов телевизоров требуют от других.

Справедливости ради надо сказать, что 90-е годы были не лучшими для расцвета морали как в России вообще, так и в российской журналистике в частности. Заработки большинства журналистов даже в Москве были более чем скромными, и многие — по одной этой причине — вынуждены были пускаться во все тяжкие. Самым безобидным при этом была работа под двумя крышами: в каком-нибудь известном русском СМИ (ради интереса, престижа и более свободного доступа к российским политикам) и одновременно подработка в западных изданиях и информационных агентствах (их московских бюро) — это ради денег. Причем информация для западников доставалась под прикрытием удостоверения СМИ отечественного. Конечно, никакой моральной кодекс, ни общечеловеческий, ни профессиональный, этого не допускает — ведь от своих русских главных редакторов всё это держалось в секрете. Разгадать который, впрочем, по некоторым признакам и особенностям поведения журналистов, этим грешащих, было нетрудно.

Только-только эта система стала разрушаться, как появилась новая напасть. В России народился пиар и как грибы после дождя стали возникать соответствующие агентства. Тут уже не было никаких приличий — западники хоть не заставляли нелегально пропихивать нужные им тексты в те СМИ, где официально числились их наемные журналисты.

Словом, еще не пришло время всерьез говорить о морали в русской журналистике. Когда журналисту не на что прилично одеться или даже накормить семью, не до моральных принципов.

Это не означает, что поведение всех журналистов и всегда было сугубо аморальным. Но разного рода этические кодексы, хартии и воззвания, принимавшиеся пачками в 90-е годы в разных редакциях и в целом корпорацией, у знающего человека, конечно же, ничего кроме саркастической улыбки вызвать не могли. Хотя и они, эти кодексы и хартии, тоже были нужны. Как теоретическая фиксация некоего морального уровня, опускаться ниже которого нельзя, или, по крайней мере, ради понимания того, что не стоит своей аморальностью бахвалиться.

Закончу на этом. А в следующий раз поговорим о реальных знаниях и журналистике. Обладание ими, кстати, помогает если и не решать многие проблемы, в том числе и моральные, то хотя бы избегать столкновения с некоторыми из них.

 

 

Лекция 9. Журналистика и реальное знание

 

К довольно многочисленным определениям журналистики, уже данным мною, я бы добавил еще одно:

ЖУРНАЛИСТИКА ЕСТЬ ПРОСВЕЩЕННЫЙ ДИЛЕТАНТИЗМ.

Это очень важное и для понимания этой профессии, и для овладения ею определение. Оно, кстати, имеет и несколько иной вид в известном утверждении, что журналист знает понемногу обо всем, не обладая фундаментальными знаниями ни о чем.

В формуле просвещенный дилетантизм главное слово просвещенный, ибо дилетантизм есть просто констатация реальности, медицинский факт, как любят выражаться сейчас. Просвещенность журналистского дилетантизма состоит в том, что, во-первых, это все-таки дилетантизм не поверхностный, не верхоглядский; он основан более на знании, пусть и ограниченном, чем на незнании; во-вторых, хороший журналист ощущает, более того - осознает ограниченность своего знания (следовательно, и ограниченность своего анализа); в-третьих, журналистская просвещенность состоит в действиях, направленных на преодоление своего дилетантизма для себя лично и для аудитории. Первое выражается в постоянном, хоть и бессистемном самообразовании (в том числе и через собственно журналистику), второе — в том, что всякий раз, когда собственных знаний журналисту для капитальной и объективной оценки реальности не хватает, он ради интересов аудитории обращается к настоящим специалистам, к экспертам, к носителям знания фундаментального, академического, или хотя бы оперативного, технологического.

ЖУРНАЛИСТ, НЕ ОБРАЩАЮЩИЙСЯ К РЕАЛЬНОМУ ЗНАНИЮ, ОПАСЕН КАК ОБЩЕСТВЕННЫЙ ТИП. ОН НЕ ТОЛЬКО АСОЦИАЛЕН, НО ЧАСТО И АНТИСОЦИАЛЕН.

Напомню, что, с одной стороны, журналист наделен привилегией быть голосом общества, с другой — он воздействует на это общество. И в том, и в другом случае НЕВЕЖЕСТВО журналистов воздействует и на верхи, и на низы общества — именно потому, что журналист априори носит звание образованного и культурного человека. Во что, конечно, трудно поверить, когда порой слышишь, какой абсолютно антинаучный бред несут аудитории по каналам СМИ, то есть с помощью журналистов, всякого рода прорицатели, астрологи, знахари и обычные невежды, увенчанные известностью телезвезд. Да и сами журналисты нередко приобщаются в своем псевдоанализе к когорте этих любимцев СМИ. Еще в начале XX века, анализируя наступление такого воинствующего невежества (а ведь тогда СМИ еще не были так всеохватны), блестящий Ортега-и-Гассет писал:

«Оторопь берет, когда люди вполне культурные трактуют злободневную тему. Словно заскорузлые крестьянские пальцы вылавливают со стола иголку. К политическим и социальным вопросам они приступают с таким набором допотопных понятий, какой годился в дело двести лет назад для преодоления трудностей в двести раз легче».

Какими реальными знаниями должен обладать журналист (при самокритичной оценке их уровня) в объемах больших, чем знания его аудитории?

В первую очередь, это, конечно, не профессиональные навыки, с помощью которых можно нести в массовую аудиторию как благо (знание и нравственные ориентиры), так и зло (невежество и аморализм). Профессиональные навыки — не более чем инструмент.

Журналист прежде всего должен превосходить аудиторию в академическом знании. Ибо он есть сегодня, как я уже говорил, и элемент системы просвещения, идущего по каналам СМИ.

Первое, что здесь надо отметить, это родной язык. К сожалению, явно ухудшаемый, упрощаемый и вульгаризируемый сегодня именно посредством СМИ. Безусловно, к сегодняшней языковой практике очень многих (думаю, большинства) журналистов, большинства героев СМИ, диктующих всяческую, в том числе и языковую, моду массам, можно отнести характеристику, данную тем же Ортегой-и-Гассетом разговорному языку времен заката Римской империи, так называемой «вульгарной латыни». Ортега пишет, что можно только ужаснуться «немыслимому упрощению грамматики по сравнению с классической латынью. Сочная индоевропейская сложность, которую сохранял язык верхов, была вытеснена плебейским говором, упрощенным и легким, но при этом, или скорее поэтому, грубо механическим, как рабочий инструмент, с невнятной и приблизительной грамматикой — наугад и невпопад, как у детей. В общем, младенческий язык, детский лепет, неспособный ни гранить мысли, ни расцвечивать чувства. Язык, лишенный светотени, лишенный яркости и душевного жара, убогий язык, бредущий на ощупь».

Порча языка системой сегодняшних СМИ — отдельная и большая проблема, лично меня поражающая стремительностью своего обострения. По-моему, мы здесь просто приближаемся к языковой катастрофе. Тому, увы, есть и объективные причины.

Во-первых, язык нынешних СМИ — это по преимуществу язык устный, то есть по определению менее литературный, чем язык письменный.

Во-вторых, это конечно же следствие нашествия неофитов, непрофессионалов, профанов и графоманов, шагнувших в журналистику в годы гласности и демократии.

В-третьих, это следствие собственно демократии, на первом своем этапе всегда отрицающей всякий аристократизм, в том числе и лингвистический, и заимствующей из языка культурной элиты лишь отдельные «модные» слова. Именно СМИ, то есть журналисты, внедрили в современный русский язык практически всю уголовную лексику и даже грамматику: ведь сами бандиты все-таки редко выступают по телевизору. Впрочем, не только лексику, но и уголовную «культуру» поведения.

Из элитного лексикона современные русские журналисты, не умеющие ни творить родной язык, ни даже переводить на него с иностранного, ввели в нашу речь, в том числе и письменную, лишь много-численные англицизмы.

В современной России сложилось самое превратное представление, в том числе — с помощью СМИ, о самом понятии «элита». Элитой у нас в СМИ называют сегодня исключительно (или чаще всего) просто самых известных людей, к которым в первую очередь относятся, естественно, звезды массовой культуры.

Я своими ушами и многократно слышал, как тележурналисты, общаясь с самой разнузданной попсой в телеэфире, не только называли их людьми светскими (что в данном случае, видимо, подразумевает участие в так называемых тусовках), но и пытались обсуждать с ними «светскую жизнь».

С одной стороны, вроде бы и понятно, что даже в сегодняшнем обществе настоящий свет таких личностей в свой круг не допускает. Но ведь, с другой стороны, массовой аудитории, в свете никогда не бывавшей, но верящей СМИ, представляется, что свет действительно таков. И она начинает подражать тому, что принято в этом «свете».

Всё больше и больше приживается в языке нашей журналистики выражение «имеет место быть». Запущенный когда-то (в советское время) высокообразованными интеллигентами иронический оборот, пародирующий бюрократически-простолюдинную фразеологию, от частоты употребления показался профанам-журналистам утонченным (светским) языковым оборотом — и употребляется теперь без всякой иронии в их авторской речи. И таких примеров множество.

Между тем в России немало высокообразованных и грамотно говорящих и пишущих журналистов и иных людей, выступающих в СМИ, но преобладают — невежественные эксплуататоры языкового богатства, не прочитавшие (ибо не чувствуют в этом нужды) даже самые элементарные инструкции по употреблению языка (учебники и словари).

Языковая проблема — наиболее ярко демонстрирует необходимость сопряжения журналистики с реальным знанием, но не исчерпывает ее.

Какие проблемы сегодня наиболее популярны, чаще всего обсуждаются в серьезных СМИ? Каждый легко перечислит их, что автоматически укажет на те области знания, в овладевании которыми со стороны журналистов испытывается наибольшая нужда, к сожалению, чаще всего неосознаваемая.

Это: политика (история политических учений и политология), социология (в том числе и теория и методика проведения опросов общественного мнения), история, общественная психология, культурология, религиоведение, этнография, демография и, наконец, этика.

Между тем, если судить по нашим СМИ, особенно бульварным, современные российские журналисты изучают в основном одну науку, точнее даже один раздел науки медицины — гинекологию.

Воистину чудовищны представления большинства сегодняшних персонажей, вещающих по каналам СМИ, об этических проблемах. Причем каждый второй из этих персонажей демонстрирует свою воцерковленность — с помощью крестов разной величины и упоминания двух-трех из десяти библейских заповедей.

Конечно, главная проблема сегодняшней России здесь лежит не в области журналистики, а в собственно идейной среде: сегодня в нашей стране отсутствуют все четыре необходимых компоненты, создающих целостность (но не единообразие) общественной мысли и морали: (1) метафизика - общефилософская теория (или идеология), (2) единство исторического знания (или философия истории), (3) национальная идея (цель) и (4) моральная доктрина.

Между тем журналисты, политики и звезды (увы, это теперь понятия одного ряда), практикующие общественную проповедь или публичный псевдоанализ, вынуждены касаться всех проблем, связанных с этими фундаментальными областями человеческого сознания. В силу того, что общество ждет именно от них ответов на волнующие его вопросы. И в силу того, что о чем-то, кроме собственной профессии, им всем нужно говорить, чтобы оправдывать свою особую роль в обществе.

Каков рецепт выхода из этого порочного круга, когда профаны проповедуют отсутствующие или случайно собранные профанным образом идеи? Пока новая идеология не возникнет — выход только в реальном знании, в академическом образовании тех, кто поступает на работу в СМИ. Вот почему я, не углубляясь далее в эту тему, просто предложу вашему вниманию составленный мною оптимально-идеальный список предметов, которые необходимо (в целях общественной безопасности) преподавать на факультетах журналистики в российских вузах. Думаю, в рамках данного курса этот список не нуждается в дополнительных комментариях.

Предметы, которые нужно преподавать на факультетах журналистики

Академические курсы

• русский язык (полный академический курс)

• русская литература (полный академический курс)

• зарубежная литература, западная (от античности до XX века включительно)

• российская история (полный академический курс)

• история политических учений (полный академический курс)

• история философии

• история русской журналистики (полный академический курс)

• история западной журналистики

• английский язык

• второй иностранный язык

Специальные курсы

обязательные

• история английской, американской или французской журналистики (на языке)

• история всемирного искусства

• логика

• основы риторики

• современные теории СМИ

• современная социология и методики проведения социологических исследований

• основы теории рекламы и массовой культуры

• общая теория журналистского мастерства

• система мировых СМИ в конце XX — начале XXI века

факультативные (4-5 на выбор)

• социальная психология

• геополитика и география

• военная история

• гражданское право России

• экономический анализ

• история этических учений

• демография и история семьи

• сатирические жанры литературы и журналистики

• искусство рецензирования

• современное естественнонаучное знание

• современные политтехнологии

• основы международного права

Курсы специализации

• тематические (экономическая журналистика, военная журналистика, спортивная журналистика и т. д.)

• по типам СМИ (газетно-журнальная журналистика, радиожурналистика, тележурналистика, интернет-журналистика, СМИ потребительского рынка, фотожурналистика)

• технологические и технические курсы (редактирование, макетирование и верстка, телепрограммирование, операторская работа, фотоиллюстрирование)

Только на пути овладения этими науками, в первую очередь — до поступления на службу в СМИ, ибо иначе потребление знаний будет исключительно прагматическим, почерпнутым лишь для использования в сиюминутных целях, лежит категорически необходимое нам восстановление интеллектуального статуса печатного, а ныне, в эпоху телевидения, и произнесенного слова.

Иначе наши СМИ так и будут колебаться между двух крайностей, отчетливо наблюдаемых сегодня. С одной стороны — чистое невежество, с другой — демагогия, то есть спекулятивно используемое знание. И о том, и о другом, как всегда удачно, писал Ортега-и-Гассет, классический труд которого «Восстание масс» по сути описывает именно то, о чем я говорю в этой лекции — вытеснение из СМИ академической культуры масскультом. Потому более чем уместно еще раз процитировать великого испанского философа.

Итак, о демагогии:

«Сущность демагога — в его мышлении и в полной безответственности по отношению к тем мыслям, которыми он манипулирует и которые он не вынашивал, а взял напрокат у людей действительно мыслящих. Демагогия — это форма интеллектуального вырождения...»

О невежде:

«Раз и навсегда освящает он ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и просто словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека».

Если всё это не о значительной части авторов и героев наших сегодняшних СМИ, то о ком же еще?!

В заключение этой лекции недурно сказать еще о двух вещах.

Первое (и это будет очередная максима):

ЖУРНАЛИСТУ НУЖНО ОБЛАДАТЬ НЕКОТОРЫМИ РЕАЛЬНЫМИ ЗНАНИЯМИ В ТОМ ЧИСЛЕ И ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ САМОМУ НЕВОЛЬНО НЕ ПОПАСТЬСЯ НА УДОЧКУ РАЗНОГО РОДА ШАРЛАТАНОВ, МАССОВО ВЫСТУПАЮЩИХ СЕГОДНЯ В КАЧЕСТВЕ ЭКСПЕРТОВ, И НЕ НЕСТИ, ДАЖЕ НЕ ПОДОЗРЕВАЯ ОБ ЭТОМ, ОКОЛОНАУЧНЫЙ И АНТИНАУЧНЫЙ БРЕД В ОБЩЕСТВО, А ТАКЖЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ РАЗОБЛАЧАТЬ ЭТИХ «ЭКСПЕРТОВ», ЕСЛИ ОНИ ДОСТИГЛИ СЛИШКОМ ВЫСОКОГО ОБЩЕСТВЕННОГО СТАТУСА.

Второе (тоже максима):

ЖУРНАЛИСТ, СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЮЩИЙ О ТОМ, О ЧЕМ ОН ПИШЕТ, ТАК И НЕ ПРЕВРАТИВШИСЬ В УЧЕНОГО (ИБО НЕ УШЕЛ РАБОТАТЬ В НАУКУ), СТАНОВИТСЯ ОПАСНО ОДНОБОК И ТЕРЯЕТ ТУ ШИРОТУ КРУГОЗОРА, КОТОРАЯ ОТЛИЧАЕТ ЖУРНАЛИСТА (ОТЧАСТИ ПОПУЛЯРИЗАТОРА) ОТ УЗКОГО СПЕЦИАЛИСТА. НИКАКИЕ ЗНАНИЯ НЕ ОБЯЗЫВАЮТ ЖУРНАЛИСТА ПИСАТЬ НАУЧНЫЕ ТЕКСТЫ, ВЫДАВАЯ ИХ ЗА ЖУРНАЛИСТИКУ, ИБО В ЭТОМ СЛУЧАЕ АУДИТОРИЯ ПЕРЕСТАНЕТ ДОВЕРЯТЬ ЕМУ КАК ПРЕДСТАВИТЕЛЮ ОБЩЕСТВА В СФЕРЕ ПУБЛИЧНОЙ ЖИЗНИ, ПЕРЕСТАНЕТ СЧИТАТЬ ЕГО ЖУРНАЛИСТОМ.

Настоящий журналистский анализ, наиболее ярко проявляющийся в аналитических статьях, о которых мы обязательно поговорим отдельно, тем и отличается от научного, тем и хорош, что, опираясь на реальное знание, не обязан быть, более того — обязан не быть академическим, сухим, отрешенным от эмоций и злобы сегодняшнего дня. Журналист имеет право пропускать целые звенья в цепочке логических суждений (иначе он никогда не уложится в нужный объем и не сдаст свой текст вовремя), заменяя эти звенья адекватной по смыслу метафорой, примером из только что случившегося в жизни, даже публицистическим выпадом. Там, где ученый написал бы диссертацию, журналист должен написать статью, причем отнюдь не академическую. Журналист имеет право скользить по поверхности, но только в том случае, если он ощущает и хотя бы как-то знает глубины, под этой поверхностью лежащие. Там, где ученому нужно дать пять доказательств, журналист может обойтись одним. Но действительно доказательством, а не мифом из паранаучной брошюры.

В конце концов, еще одно мое определение журналистики (кажется, я его уже приводил) как оперативной прикладной политологии и социологии — а это так и есть! — хорошо доказывает, что значат для журналиста реальные, в том числе академические, знания.

Нет основания завершать эту лекцию на совершенно пессимистической ноте. В последние годы на нашем телевидении (законодателе мод в сегодняшних СМИ) стали всё чаще и чаще появляться передачи серьезного и ответственного интеллектуального уровня — явный признак того, что какой-то перелом если и не произошел, то, по крайней мере, намечается. Тут нужно отметить, что создание телеканала «Культура», видимо, сыграло в этом решающую роль. Что, кстати, доказывает, как легко можно приступить к решению какой-то серьезной проблемы, просто создав площадку для ее решения, даже еще не осмыслив, как надо действовать.

Именно с канала «Культура» мода на новый интеллектуализм стала постепенно возвращаться на другие телеканалы, работающие на аудиторию в сотни и десятки миллионов людей и по-прежнему уделяющих главное внимание культуре массовой и профанным видам знания.

Некоторые, впрочем, скажут, что это заслуга не «Культуры», а НТВ. Я категорически не согласен. Не вдаваясь в детали, скажу только, что интеллектуализм НТВ, безусловно присутствовавший в некоторых передачах это-го канала (особенно политических) первого периода его существования (до вступления в медийные войны), затем истончился и далее НТВ работало лишь в формах более изощренной, чем другие федеральные каналы, массовой культуры.

Впрочем, надо признать, что современной журналистике вообще очень трудно работать в рамках реального знания. Прежде всего потому, что содержание нынешних СМИ в целом это скорее религия (неоязычество) и фольклор, чем наука. Об этом — в следующей лекции.

 

 

Лекция 10. Журналистика как религия и как фольклор

 

Тема, к которой я приступаю сегодня, грандиозна и обширна. В принципе, после долгих размышлений на сей счет, размышлений, основанных на постоянном соприкосновении с такими явлениями, как обман и ложь в журналистике, и феноменом веры людей в то, что говорят и пишут СМИ, несмотря на одновременную уверенность тех же людей в том, что газеты и телевидение «всё врут», после всего этого я бы считал нужным посвятить теме этой и следующей лекций отдельную книгу. Но разговор о журналистике как религии и фольклоре, на мой взгляд, сегодня слишком злободневен, чтобы ускользать в данном курсе от этой темы, пусть даже подъемной разве что для нескольких лет работы научного коллектива академической кафедры развернутого состава. Мне придется действовать одному и сразу. Да что делать?

У меня нет никакой возможности давать собственные определения религии, да и необходимости в этом нет. Всё главное о религии уже сказано, а сказанное — обобщено. В устном варианте данной лекции, я, апеллируя к соответствующим знаниям, не всегда, надо признать, основательным, бегло напоминаю студентам основные составляющие религиозного сознания и религии как таковой, разумеется, не с теологической, а с социологической точки зрения. В письменном же, то есть, по определению и традиции, более капитальном варианте курса, позволю себе, для убедительности, воспользоваться воспроизведением отрывков из обширной статьи «Религия» (автор Ф.Г. Овсиенко) из второго тома «Политической энциклопедии» под редакцией Геннадия Ра (М., 1999). Я сделал нечто вроде реферата этой статьи, оставив в тексте только то, что непосредственно относится к сути вопроса.

Далее, для пущей убедительности, я воспользовался совсем уж лобовым, очевидно постмодернистским приемом, и просто произвел в данном тексте некоторые замены и внес в него совсем незначительные вставки, выделив их курсивом. Например, слово «религия» всюду заменил словами «СМИ» или «медиа». Каковы остальные подмены, умный читатель легко догадается сам. Вот что у меня получилось.

«СМИ (медиа) — сфера духовной жизни индивида и общества и способ практически духовного освоения мира, специфическое отражение действительности, основывающееся на вере в существование сверхъестественного — медиареальности. Сложность дефиниции медиа обусловлена исторической изменчивостью и разнообразием форм и проявлений медиа, их вплетенностью во все без исключения формы общественного сознания (это и определенное видение мира — мировоззрение, и нормы морали, и т. п.). В ряду философско-социологических трактовок медиа наибольшую известность получило определение, которое дал Ф. Энгельс в работе "Анти-Дюринг": "Всякие медиа являются не чем иным, как фантастическим отражением в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними и в их повседневной жизни, — отражением, в котором реальные силы принимают форму виртуальных". В рамках социологии СМИ Э. Дюркгейм охарактеризовал медиа как общественное сознание (общие нормы, ценности, верования, чувства и т. д.). В его трактовке медиа дают понимание социальной реальности в мифологической форме, пытаются перевести социальные отношения на понятный язык. Ядром медиасознания является медиавера: в сверхъестественные существа (медиагероев политиков, олигар-хов, поп-звезд и пр.) и в сверхъестественные связи между процессами и явлениями, в сверхъестественные свойства реальных объектов (власти, политики, денег, самих СМИ и др.). Медиавера предполагает, во-первых, не просто наличие в сознании представлений о сверхъестественном, а веру в реальное существование сверхъестественного. Во-вторых, эмоциональное отношение к сверхъестественному — медиаверующий человек не просто верит в реальность сверхъестественного, а эмоционально переживает свое отношение к последнему. В-третьих, медиавера в сверхъестественное включает убеждение в существовании особых двусторонних отношений между человеком и сверхъестественным. Наука преимущественно исходит из того, что медиавера обусловлена социумом, целым комплексом антропологических, психологических, гносеологических, социокультурных факторов. Основу медиаверы составляет совокупность общественных отношений, объективно определяющих зависимость человека от внешних — природных и социальных — условий. Антропологические факторы медиаверы определяют те стороны жизни человека, в которых обнаруживается хрупкость и ограниченность его бытия — болезни, эпидемии, смерти и пр. Психологические предпосылки медиаверы существуют в сфере психологии — общественной и индивидуальной: групповые и массовые страхи и переживания; чувства одиночества и заброшенности; традиции и обычаи; склонность к поклонению и т. д. Гносеологическими предпосылками медиаверы выступают относительность знания и соединенность его с заблуждением, иллюзии чувственного познания, отрыв абсолютного от конкретного. Будучи общественно-историческим и культовым явлением, медиа выполняют различные функции в жизни человека и общества. Посредством культа, медиаверы и системы СМИ медиа определенным образом удовлетворяют стремление человека к счастью с помощью представлений об иной, лучшей, чем обыденная, жизни (компенсаторная функция). В медиа человек ищет моральную опору и основание для своих поступков тогда, когда не находит их в реальной повседневной жизни, в существующих межчеловеческих отношениях. Провозглашая определенные повеления и запреты, медиа формируют жизнь и отдельной личности, и целого общества. Создавая образы медиагероев (телезвезд и пр.), они одновременно создают и идеальные образцы, достойные подражания; формируют личность медиаверующего на основе определенной системы, в основе которой лежит специфическое видение мира и предназначения человека (регулятивно-воспитательная функция). Мировоззренческая функция медиа заключается в том, что они объясняют мир, истолковывая явления, происходящие в природе и обществе; влияют на мировоззрение человека, формируя у него определенное мировосприятие и определенную систему ценностей, давая мотивацию для его поступков. Наряду с сугубо сакральным, регулятивно-воспитательным и мировоззренческим содержанием конкретные СМИ стремятся к созданию определенной модели общественной жизни, а тем самым и к созданию определенной идеальной социальной структуры. Наиболее полно политико-идеологическая функция проявляется на уровне национальных и мировых медиа; выполняют ее прежде всего СМИ как медиаорганизации, хотя формально многие современные СМИ сегодня заявляют о своей аполитичности. Сакрализуя нормы и ценности общества, медиа могут способствовать его стабильности либо, не приемля данные нормы и ценности и ориентируя аудиторию на их неприятие, его нестабильности. Культурно-эстетическую и культуротранслирующую функции СМИ выполняют, воздействуя на чувства людей, способствуя медиаэстетическому восприятию действительности, а также развитию и передаче отбираемой ими части накопленного культурного наследия от поколения к поколению. Интегрирующе-дезинтегрирующая функция медиа выражается в их возможности сплачивать индивидов, социальные, этнические и прочие образования и в то же время разъединять людей и группы, которые придерживаются различной медиаориентации. Столь же неоднозначна и социальная роль медиа в конкретных исторических условиях; одни и те же СМИ могут использоваться для обоснования самых различных, в том числе и прямо противоположных, социальных целей».

Скажите, разве слишком большое насилие совершил я над процитированным текстом? Разве от моих подмен текст утерял смысл? Разве скорректированный мною текст (но лишь чуть-чуть скорректированный), не описывает вполне корректно современные СМИ как религию и Церковь одновременно?

Завершив свой постмодернистский эксперимент, хочу заметить, что, конечно, многие политические и общественные институты всегда были сакрализированы. Ореолом сакральности и сегодня окружены власть, особенно в России, спецслужбы, самые богатые люди, высокое искусство. Впрочем, в последние десятилетия, явно не без влияния СМИ, мастеров высокого искусства заменили другие «божества» — так называемые звезды искусства массовой и поп-культуры.

Однако ореол сакральности — это одно, а полная (или почти полная) сакрализация — это другое. Ниже я попробую не просто инкорпорировать слова «СМИ» и «Медиа» в текст, описывающий религию, а описать СМИ как религию.

Начну с простого. Ярчайший признак религии — это наличие Бога или богов. СМИ конечно же языческая религия, богов здесь множество — целый пантеон. Причем это боги четырех типов.

Во-первых, это боги, позаимствованные из настоящих религий, собственно боги: Иисус, Аллах, Будда, Иегова и другие. В домедийные эпохи каждый из этих богов в сознании верующих разных конфессий обитал сам по себе. Контакты этих богов в обыденном общественном сознании были крайне редки: разве что у соседних народов, исповедовавших разные религии. Конфликты богов встречались чаще — во всяком случае, при всякой войне, если воюющие страны принадлежали к разным религиям, не говоря уже, естественно, о религиозных войнах. Сегодня же в национальных СМИ, не говоря уже о транснациональных, боги разных религий живут, контактируют, дискутируют, конфликтуют и враждуют каждодневно, постоянно и по всем вопросам — от одежды и абортов до места подопечных им народов на Земле вчера, сегодня и в будущем. Это точно та же теокразия (смешение богов), которая царила в Римской империи и приняла самые нелепые формы перед ее крахом и распадом. Тогда, однако, на смену выродившемуся пантеизму пришло единобожное христианство, уже ставшее не только религией, но и философией и моральным законом. А что придет на смену нынешнему смешению богов?

Боги второго типа в теокразии современных СМИ— это так называемые политические, спортивные звезды и звезды массовой культуры, а также те, кого в России зовут олигархами. Вполне обожествленные — как правило, уже ушедшие на покой или в могилу: Сталин, Ленин, Рузвельт, Гитлер, Черчилль, Киссинджер, Тэтчер, Горбачев, Ельцин, «Битлз», Пресли, Мерилин Монро, Пеле и т. д. Или полуобожествленные, то есть полубоги — это активно действующие звезды. Не случайно о последних в наше время стали говорить как о культовых фигурах (то есть субъектах культов личности).

Третий тип богов — скорее говоря, по греческой иерархии, герои. Это звезды, но уже самой журналистики, самих СМИ, прежде всего, конечно, телевидения.

Наконец, четвертый тип — квазигерои. Это созданные медиа, в основном телевидением, реально не существующие субъекты — герои телесериалов и ток-шоу с подсадными утками или даже живые люди из социальных низов или простых обывателей, избранные телевидением для того, чтобы стать объектами телеэкспериментов типа реальных шоу. Эти квазигерои — просто демоны, наделенные либо ангельским, либо дьявольским ликом по воле сценариста.

В совокупности эта теокразия, сконструированная современными СМИ, нелепа и пугающа, ибо миф в ней надстраивается не над реальностью, а над другим мифом, сочиненным не историей и не гением, а автором сценарной разработки. Кроме того, в этом неоязычестве даже иерархия богов оказывается перевернутой — квазигерои и герои могут доминировать над богами, причем над богами как «реальными», так и над собственно медийными. Словом, налицо нечто вроде шаманства.

У СМИ как религии есть и свой символ веры — свобода слова и свобода печати, и основные догматы, например, такие: СМИ — голос общества; политики скрывают от народа правду, а журналисты — ее находят и открывают; журналисты неподкупны и объективны (а может ли человек вообще быть объективен?); то, что сказано или написано в СМИ, есть если и не истина, то правда.

СМИ совершенно очевидно, каждое по отдельности и все вместе, занимаются миссионерством и прозелитизмом.

Более того, там, где тот или иной конгломерат СМИ господствует, то есть в своей собственной стране, именно средства массовой информации, как я отмечал в одной из первых лекций, являются одним из главных, если не главным, институтом социализации и образования (в широком смысле слова) молодого поколения.

Совсем уж очевидно, что общественная мораль, эта традиционная вотчина религии, сегодня определяется образцами, задаваемыми СМИ или в СМИ.

Культура, родившаяся до религии, тысячелетиями существовшая в лоне религии, оплодотворявшаяся ее (религии) сюжетами или, даже оторвавшись от религии и конфронтируя с ней, всё же остававшаяся в рамках или в поле тяготения заданных религией этических и эстетических норм (недаром говорят о странах христианской, православной, исламской культуры), сегодня существует, а главное — доходит до публики только по каналам СМИ и от лица этих СМИ. Более того, сама религия вне сегодняшних СМИ потеряла бы значительную часть и своего могущества, и своей паствы. Что уже произошло с высоким искусством, вне СМИ практически не существующим для массовой публики — разве что в виде туризма или так называемых римейков, то есть радикально модернизированных переделок.

Весьма показательно, что аудитория верит в сверхъестественные качества богов, полубогов, героев и квазигероев СМИ, в реальность существования этих субъектов даже тогда, когда они уже ушли в мир иной. Во-первых, потому, что, пока СМИ не объявили о чьей-либо смерти, тот остается жив в общественном сознании. Во-вторых, потому, что герои СМИ живут и после смерти — благодаря демонстрации их видеоизображений.

Аудитория не просто верит в сверхъестественность культивируемых в СМИ и работающих в них персонажей, но и эмоционально переживает свое отношение к этим богам и героям. Блестящая иллюстрация к этому — фантастические переживания сотен миллионов людей в связи с гибелью принцессы Дианы. Сама мысль о том, что СМИ превратились в религию, и зародилась в моем сознании тогда, когда с экрана телевизора в России я увидел плачущих русских женщин и девушек, рассказывавших, что для них означает смерть принцессы Дианы. Совершенно очевидно, что эти люди не проливали и сотой доли этих слез и не испытывали десятой доли этих эмоций при телевизионном же сообщении о каком-либо теракте в собственном городе, не говоря уже о получении известия о смерти какого-либо из своих дальних родственников.

И, конечно же, налицо вера в наличие двусторонних отношений между сверхъестественным (или виртуальным), создаваемым СМИ, и очень многими членами аудитории СМИ. Наиболее экзальтированные медиаверующие пишут письма телезвездам и даже совсем уж мифическим персонажам, создаваемым в СМИ методами современных технологий.

Впрочем, стоит ли говорить обо всем этом в таких деталях, если мы знаем о главном: большинство людей верят СМИ больше, чем собственным глазам и ушам. А в сообщения СМИ о том, что нельзя увидеть своими глазами и услышать своими ушами, вера почти абсолютна. Примеров тому множество.

На таких мелочах, как распространение с помощью СМИ оккультизма, астрологии, квазирелигиозных учений, паранаучных догм и самых кондовых предрассудков, я даже останавливаться не хочу. Это, конечно, яркие, но цветочки, которые не должны скрывать от нас ягодки СМИ как религиозного культа.

Что из сказанного вытекает? По-моему, это и так ясно, но все-таки два-три акцента поставлю.

Если журналисты в своей работе всё же пытаются руководствоваться правилом «подвергай все сомнению», то массовая аудитория СМИ к тому, что говорят, показывают и пишут СМИ, относится совсем иначе, руководствуясь императивом «верую, потому что написано в газете, сказано по телевизору». И именно журналисты подталкивают к этому аудиторию.

Кроме того, сами журналисты, как служители всякого культа, вполне успешно и весьма прагматично используют свой статус героев (кто познаменитей) и жрецов (кто менее известен) сконструированной ими религии.

Наконец, если моя теория (или — кто хочет — гипотеза) верна, то достаточно вспомнить, что значили новые оформившиеся религиозные культы для тех обществ, в которых они воцарялись, чтобы понять, какие цивилизационные перемены могут ждать нас, живущих с новой религией каких-то четыре-пять десятилетий, через век-два такого сосуществования.

Однако какая же СМИ религия (надеялся я, что однажды кто-то из студентов задаст мне этот вопрос, но так пока и не дождался), какая же СМИ религия, если современные СМИ исключительно плюралистичны и противоречивы в своих мнениях и оценках, а религиозные доктрины, напротив, весьма догматичны, определенны, каноничны, по сути, исключают всякое инакомыслие?

На этот вопрос есть что ответить. Во-первых, насколько классические (мировые) религии были противоречивы в момент своего зарождения, можно судить по нестыковкам, сохранившимся в их священных текстах до сих пор.

Во-вторых, история каждой религии, вплоть до сегодняшних дней, — это есть история многочисленных, малых и больших ересей. Плюрализм и родился внутри религий, а отнюдь не в бытовой жизни, где всё достаточно однозначно, ибо царствует здравый смысл, а не вера.

В-третьих,

Я НЕ УТВЕРЖДАЮ, ЧТО СМИ ЕСТЬ РЕЛИГИЯ В МЕТАФИЗИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ (ХОТЯ ВРЕМЕНАМИ И В ЭТОМ ОНИ ВЕСЬМА СХОЖИ). А ВОТ НА ТОМ, ЧТО В ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОМ И ИНСТРУМЕНТАЛЬНОМ СМЫСЛЕ СОВРЕМЕННЫЕ СМИ ЯВЛЯЮТСЯ ЕСЛИ И НЕ РЕЛИГИЕЙ, ТО КУЛЬТОМ, ЦЕРКОВЬЮ, НАСТАИВАЮ.

Что думает и что говорит каждый верующий, каждый служитель Церкви в мирской жизни и даже в храме — это одно. Но это не значит, что в целом, как члены одной конфессии, они не едины. Взгляните и на журналистов: от полной разноголосицы на периферии культа по мере приближения к его центру, к его святыням, к фундаментальным основам бытия современных медиа плюрализм сначала истончается, а затем и вовсе исчезает.

В-четвертых, глядя с политических и социологических позиций, разве не видим мы, что в современных странах и обществах, где традициями или законом прописаны многоконфессиональность, именно СМИ взяли на себя социальную и политическую роль, прежде исполнявшуюся религией, — духовной (подчас и на основе бездуховности) и идеологической консолидации населения?

В функционировании СМИ как религиозного культа нет исключительно отрицательного содержания, хотя оно, на мой взгляд, и преобладает. Позитивного тоже немало. Во всяком случае, процесс этот, во-первых, неоднозначный, во-вторых, только-только (в исторических масштабах) заявивший о себе. Что будет дальше — увидим.

Если взгляд на СМИ как на религию может открыть нам пусть противоречивое, но высокое (в привычной иерархии смыслов) предназначение журналистики, то ее низкое и даже низовое назначение открывается, если мы посмотрим на нашу профессию как на фольклор. Этот взгляд совсем не искусствен, в чем мы легко убедимся.

Вспомним, что такое фольклор. Это народное творчество, народное искусство, являющееся архитипическим выражением ментальной сущности соответствующей общности людей. Будучи естественной основой культуры данного народа и даже его высокого искусства, фольклор тем не менее отличается от искусства не народного (профессионального) рядом содержательных и формальных признаков. Перечислю некоторые из них:

• фольклор творится непрофессионалами;

• он анонимен, точнее — вообще не имеет института авторства;

• фольклор более примитивен, или менее утончен, как содержательно, так и по использованию формальных приемов, известных в высоком (профессиональном) искусстве и творчестве;

• фольклор приземленней, это своего рода бытовое искусство — для своего исполнения он не требует специальных помещений, не нуждается в непременной фиксации своих текстов в виде книги или даже рукописи и т. д.;

• фольклор менее абстрактен, чем профессиональное искусство, он не занимается жизнью идей и часто даже чувств; его сфера — жизнь людей, порой даже предметов;

• фольклор предельно мифологизирован, сказочен; реализм в фольклоре — это нонсенс, хотя внешне фольклор гораздо ближе к жизни обычных людей; фольклор любит чудеса, неожиданные, немотивированные изменения и сюжета, и судеб героев;

• фольклор чаще всего нравоучителен; басня, переставшая после античности быть жанром высокой литературы, по сути чисто фольклорный жанр;

• язык фольклорных произведений, как литературных, так и изобразительных и игровых, гораздо ближе к разговорному или даже просторечному, чем язык профессионального искусства;

• фольклор использует два-три десятка так называемых бродячих сюжетов, причем разрабатываются они на чисто фабульном уровне, без деталировки и тонкой психологической нюансировки;

• в фольклоре ограничен набор героев, причем их поведенческие задачи предельно упрощены; психологическая мотивировка действий фольклорных персонажей, как правило, состоит из одной-двух компонент; но зато фольклор универсален: его сюжеты и мотивы поступков участников фольклорного действа (собственно архетипов) актуальны для всех схожих коллизий;

• фольклор крайне предрасположен к низовым элементам культуры, к физиологии (особенно, когда он не облагорожен литературной обработкой);

• язык фольклора, равно как и его тематика, ниже не то что классического, но даже и среднесовременного литературного языка и тем профессионального искусства;

А теперь, как и в случае с религией, приложим отмеченные характеристики фольклора к основной массе текстов современных СМИ. Совпадение полное, полнейшее, что следует, в частности, из моих лекций, как уже прочитанных, так и тех, что впереди. Я даже не буду приводить примеры — каждый легко сам подберет их тысячами. Было бы время, желание и добросовестность.

Конечно, есть несколько нюансов. Их необходимо отметить.

Первый. Истинным фольклором современности являются не столько тексты современных СМИ, сколько тексты, изобразительная и звуковая продукция современной массовой культуры, в общий корпус которых и входят в основной своей массе «произведения» современной журналистики.

МЕДИАИНДУСТРИЯ, ТО ЕСТЬ СМИ КАК БИЗНЕС, И ИДУЩАЯ ПО ИХ КАНАЛАМ ЖУРНАЛИСТСКАЯ, РЕКЛАМНАЯ И МАССКУЛЬТОВАЯ ПРОДУКЦИЯ, БЕЗУСЛОВНО, ЯВЛЯЮТСЯ ОДНОВРЕМЕННО И ЧАСТЬЮ, И ИНФОРМАЦИОННОЙ ОСНОВОЙ (В ТЕХНИЧЕСКОМ И В СУЩНОСТНОМ ПЛАНЕ) ИНДУСТРИИ СОВРЕМЕННОЙ МАССОВОЙ КУЛЬТУРЫ.

Второй нюанс — журналистика более инструментальна, чем фольклор. У творцов журналистских произведений отчетливо прослеживается целеполагание. Автор же фольклорист творит бескорыстно и практически бесцельно, во всяком случае без намерения оказать какое-либо фундаментальное воз-действие на окружающих, тем более в массовых масштабах. Автор-фольклорист хочет самовыразиться, хочет скорее огласить (или, как сейчас на вульгарном русском говорят, озвучить) свои эмоции и набор простейших умозаключений, может быть — произвести выгодное впечатление на окружающих. Вот и все.

Журналист работает целенаправленно. За деньги (прагматический мотив). И из желания оказать определенное воздействие на сотни, тысячи, миллионы людей (инструментальный мотив). Третий нюанс. Фольклор — это чистая самодеятельность, без претензий на профессионализм. Перед автором-фольклористом нет проблемы овладения профессией или проблемы профессионального решения каких-то сложных творческих задач. Там, где не получается рифмы, вставляется любое более или менее подходящее слово. Там, где не достает значимого и попадающего в нужный ритм слова, вставляется какой-нибудь «блин», или «вау», или «ля-ля-ля».

Журналист же работает осознанно, он ставит и решает определенные творческие и сущностные проблемы, гармонизирует оба решения. Но это лишь означает, что

ЖУРНАЛИСТ – ЭТО ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ АВТОР ФОЛЬКЛОРА.

Такое вот определение-оксюморон. Введя его, я осознаю, что несколько утрирую суть фольклора, давшего в лучших своих образцах, особенно тех, что родились до возникновения профессионального искусства, тексты и образы, которые принято и можно считать гениальными. Но то сходство фольклора и журналистики, на которое я хочу указать, думаю, понятно.

Суммируя, могу сказать, что есть место, где религия и фольклор смыкаются, — в развитых, утонченных обществах. В предантичные и античные времена это была мифология (в высшей своей форме — греческая).

В современные времена религия (в смысле вероучения и веры как психологического и идеологического состояния) и фольклор сходятся в массовой культуре и СМИ как ее части. Психологические и поведенческие стереотипы, бродячие сюжеты, культурные герои (культовые — в нынешней вульгарной массмедийной и масскультной терминологии) — всё это и суть, и форма современных СМИ, современной массовой и бульварной журналистики и основной массы текстов и образов современной журналистики, включая качественную.

Последний нюанс. Конечно же, современная журналистика, даже массовая и даже в массе своей, так сказать, «научнее» и религии, и фольклора. Она ставит своей целью достижение если и не полной научности своих произведений, то, по крайней мере, их онаучивания — внешнего и даже внутреннего. Но это лишь дань современности, нормам эпохи научно-технического прогресса и информационного (цифрового) общества. Крохи собственно научно упорядоченных текстов, циркулирующих по каналам современных СМИ, погоды не делают.

Ярчайшим проявлением, а главное — самым убедительным фактическим доказательством моего утверждения о том, что современная (нынешняя) журналистика фольклорна по сути и по форме, является появление в конце XXI века уже чисто фольклорных СМИ. Это интернет-СМИ. В них профессионалы журналистики как фольклора сошлись, наконец, с непрофессионалами, с собственно народом, творящим анонимную и примитивную (то бишь фольклорную) журналистику. Интернет-журналистика имеет предтечу — это рукописные домашние, семейные издания, одно время — довольно популярные в среде интеллигенции. И, конечно же, — это так называемая стенная печать советских времен, знаменитые стенгазеты. Впрочем, стенгазеты, то есть рукописные самодеятельные внутрикорпоративные издания, вывешиваемые на стене, в каких-то масштабах и формах существуют и сегодня, в школьной и студенческой среде определенно.

Интернет-журналистика (в которой есть и профессиональная составляющая) является особо ярким, но не единственным проявлением фольклоризации современных СМИ. По сути, не менее фольклоризировано и телевидение: мыльные оперы, передачи, целиком состоящие из рассказывания анекдотов, всегда пошлых, если они оглашаются при большом стечении публики; передачи, посвященные самодеятельной песне (в том числе и блатной), видеосюжетам, снятым телезрителями; даже столь популярные сейчас на ТВ интерактивные телефонные и интернет-опросы, — всё это фольклор, или, если хотите, псевдофольклор, оформленный под профессиональный продукт.

Кстати, всё сказанное совсем не означает, что я оцениваю фольклорное начало в журналистике исключительно как негативное. На мой взгляд, СМИ как религия чрезвычайно заорганизовывают журналистику, подчиняя ее интересам владык и жрецов медиацеркви. Это иерархическое, авторитарное начало современных СМИ. А журналистика как фольклор — это демократическое, стихийное начало, размывающее (в основном, снизу) строгую системность современных СМИ и не позволяющее им превращаться в идеологический монолит и механизм, управляемый исключительно сверху.

На этом можно было бы и закончить, но конечно же логика рассуждений не может не привести нас к еще одной фольклорной форме творчества, популярной и в античные времена, и в Средние века, отчасти сохранившейся в реальной жизни даже сегодня. Журналистика как самое прагматичное из искусств не могла не подхватить эту традицию и этот, я бы сказал, инструмент фольклора, придав ему необходимую для выполнения ее практических целей массовость и мощь. Я имею в виду карнавал с присущими ему формами обмана и самообмана.

Как карнавал, — а журналистика сегодня, особенно телевизионная, преимущественно карнавал, — она лжива всеобъемлюще. Это утверждение стоит того, чтобы разобрать его в отдельной лекции, в конце которой я попытаюсь обобщить идеи, связанные с восприятием журналистики как религии, фольклора и карнавала.

 

 

Лекция 11. СМИ как карнавал. Круг обмана и четвертая власть

 

В одной из предшествующих лекций я уже говорил о том, как и с какой целью используются в СМИ, то есть и журналистской тоже, не только правда, но и ложь. Речь шла о чисто прагматическом, инструментальном аспекте этого использования.

Теперь стоит взглянуть на проблему существенно шире. Обсудить тот круг обмана, в который замыкают современные СМИ современного человека. И выяснить место подлинной журналистики в этом круге.

Как известно, человек выделил себя из природы, создав собственную среду обитания и собственные, не вполне совпадающие с природными, циклы своей жизнедеятельности. Конечно, самый распространенный и универсальный жизненный цикл человека всё равно связан с природой — это астрономический год, естественным образом разбитый на весенний, летний, осенний и зимний периоды. Общественная и особенно политическая жизнь, однако, и в античные времена уже не подчинялась сменяемости этих периодов. Войны, восстания, дворцовые перевороты не находились в прямой зависимости от годового природного цикла, которому, конечно, продолжало подчиняться хозяйство, в основном замкнутое на земледелии и скотоводстве. Но и в общественной, публичной жизни естественный природный цикл постоянно напоминал о себе через религиозные праздники.

В Средние века и частная, и публичная жизнь людей, особенно в городах, еще больше оторвалась от природного цикла. Даже несмотря на то, что связь жизни любого человека с годовым циклом поддерживала христианская мифология, приравненная к реальности, и мифология фольклорная, восходящая к язычеству.

Естество человека, однако, требовало хотя бы временных возвращений к полному слиянию с жизнью природной, одна из главных характеристик которой — отсутствие привычной общественной иерархии, где все люди делились на властвующих и подчиненных, правителей и подданных.

И в античные, и в средневековые времена это возвращение к естественной жизни людей, к их естественному равенству, основанному на одинаковости физиологии что хозяина, что слуги, реализовывалось через разные виды карнавальных действий, теория которых отлично разработана Михаилом Бахтиным, к чьим трудам я и отсылаю всех желающих. Карнавал как праздник дожил в некоторых странах и до наших дней, но в предельно формализованном и театрализованном виде, утратив свою социальную функцию вовсе, но сохранив отчасти бытовую и физиологическую, ибо возник он все-таки не просто из желания отдохнуть или развлечься, а как естественное проявление архетипов человеческого сознания и поведения, изгнанных жесткой социальной регламентацией с публичной сцены (кроме сцены искусства).

В интересующем меня ракурсе я выделю несколько ипостасей любого карнавального действа, ипостасей, которые, как мы увидим позже, имеют непосредственное отношение к общей теме моего курса лекций.

Во-первых, карнавал на время восстанавливал равенство людей, так сказать демократию «золотого века»: слуга и хозяин получали право на совершение одних и тех же поступков.

Во-вторых, карнавал искусственно ломал обыденную, повседневную жизнь, главной характеристикой которой была не просто иерархичность, а наследуемая иерархичность, иерархичность закостенелая, в которой верхи и низы, господа и подчиненные практически никогда не менялись местами. Поэтому просто демократичности было недостаточно, требовался переворот привычной иерархии вверх ногами — во время карнавалов не только простолюдины приравнивались к богачам, но из простолюдинов избирался карнавальный король, самодержец верховной карнавальной (перевернутой) власти.

В-третьих, карнавал, как временный институт всеобщего равенства и перевернутой иерархии, не мог разрушать фундаментальные основы общественного устройства (например, право собственности), ибо тогда после его окончания в обществе воцарился бы хаос. Поэтому демонстрация равенства проходила на уровне символики (одежда, шутовские знаки высшей власти) и того, в чем действительно люди были равны друг другу и в обычной жизни, но в силу условностей иерархического общества не могли это демонстрировать, — в физиологических проявлениях своего организма: в любви, в еде и в питии, иногда в физическом единоборстве.

В-четвертых, отказ от условностей обыденной, не естественной жизни требовал временного снятия общественных табу, всего того, что запрещалось моралью, законом или религиозной догмой. Карнавал разрешал богохульство, насилие, прелюбодеяние, оргиастические проявления сексуальных инстинктов, сквернословие, чревоугодничество, пьянство, наряду, естественно, с неподчинением власти, даже карнавальной.

В-пятых, карнавал предполагал максимальное веселье как противоположность обыденному унынию, то есть ставил развлечение, игру, шутовство, обман выше труда, серьезности и общественной добропорядочности. Смеховая культура карнавала демонстрировала одновременно и несерьезность, то есть временность действа, и его пародийность — насмешку уязвленных в обыденной жизни низов над социальной иерархией как искусственной, ненатуральной, противоречащей фундаментальному, прежде всего физиологическому, равенству людей.

Наконец, в-шестых, карнавал четко фиксировал свои границы: день и час падения всех табу и время, отведенное на растабуированную жизнь. Все участники карнавала знали, что карнавал — это не сама действительность, а временный выход из нее, что это обман, но обман конечный, уложенный в строго отведенный срок, после завершения которого всё вернется на круги обыденных социальных и политических условностей, четко регламентированных властью, законом, религией, общественной моралью. Все знали не только час, в котором карнавал начнется, но и день и час, когда он закончится. Все знали, что время карнавала скоротечно, а обыденной жизни — бесконечно (или, по крайней мере, — по гроб жизни). Все знали, что карнавал — это данность, реальность, но он не может длиться всегда: и низ снова станет верхом, догмы восстанут из площадной пыли, и ты, три дня свободный, вновь на месяцы, годы и десятилетия превратишься в раба царствующего порядка.

Словом, карнавал был честным обманом. О времени его прихода, его кратковременности и сроке его обязательного завершения каждый был предупрежден заранее.

Карнавальная стихия и культура, основанные на архетипах человеческого сознания и поведения, так или иначе, в тех или иных формах дожившие до наших времен, четко ориентировалась на этот главный свой закон: карнавал скоротечен и преходящ (если только речь не идет об образе жизни маргинальных групп), обыденная жизнь постоянна и бесконечна (до конца века человеческого).

И вот

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ СОЗДАЛА МАССОВУЮ КУЛЬТУРУ И СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ТО ЕСТЬ СОВРЕМЕННЫЙ ВАРИАНТ КАРНАВАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ И СРЕДСТВА ЕЕ ДОСТАВКИ В КАЖДЫЙ ДОМ, В КАЖДУЮ СЕМЬЮ. СКОРОТЕЧНЫЙ И КОНЕЧНЫЙ ОБМАН АНТИЧНОГО И СРЕДНЕВЕКОВОГО КАРНАВАЛА ПРЕВРАТИЛСЯ В ПОСТОЯННУЮ РЕАЛЬНОСТЬ. КРУГ СУРОВОЙ ЖИЗНЕННОЙ ПРАВДЫ, ИЗРЕДКА, НЕ ЧАЩЕ ЧЕТЫРЕХ РАЗ В ГОД, РАЗРЫВАЕМЫЙ СЧИТАННЫМИ ДНЯМИ ОБМАНА, СМЕНИЛСЯ КРУГЛОГОДИЧНЫМ ЦИКЛОМ ОБМАНА. ДА, КАРНАВАЛЬНОГО, НО ОБМАНА. В ЭТОМ КРУГЕ, ЦИРКУЛИРУЯ ПО КАНАЛАМ СМИ, И ЖИВЕТ СЕГОДНЯШНЯЯ ЖУРНАЛИСТИКА,

в которой, как мы уже выяснили, хватает и своего обмана, своей лжи, своих умолчаний.

Из античности и Средних веков вернемся в наше время и всмотримся в экраны телевизоров, стоящих в каждой квартире и работающих каждый день, всё то время, пока обитатели этих квартир находятся дома. Что они, люди современности, видят на этих экранах?

Если относиться к увиденному серьезно, то это дом умалишенных тюремного типа, в котором постоянно убивают, насилуют, дерутся, занимаются сексом, крадут детей и взрослых, издеваются над ними, причем с особым садизмом, и так далее и тому подобное. Параллельно, вторым пластом, идет демонстрация совсем уж запредельных, фантастических ужасов, оттого не становящихся менее ужасными, — насилием и сексом занимаются уже не люди, а вампиры, вурдалаки, гигантские насекомые, роботы, монстры всех видов и размеров.

Третий пласт демонстрируемого — реальные люди (не киногерои и не сконструированные на киностудиях монстры) или играющие реальных людей актеры (подсадные утки), в многочисленных ток-шоу рассказывающие о своих сексуальных и иных подвигах, на 90% придуманных сценаристами, а потому отличающихся от фантастических гораздо большей правдоподобностью.

Еще ближе к реальности четвертый пласт (или четвертый круг обмана): в нем простые люди в многочисленных телеиграх добывают себе победу — деньги или славу. Эти игры хороши тем, что в них действительно участвуют люди с улицы — это чувствует каждый зритель, то есть связь с реальностью уже полная. За тем, правда, исключением, что победа в телеигре приносит реальную славу (причем весьма краткосрочную) лишь каждому тысячному или десятитысячному победителю, да и максимальные денежные призы получаются не чаще.

Нормальная человеческая психика, разумеется, не может реагировать на всё это (особенно на ужасы первого и второго пластов) адекватно, иначе все зрители сами бы сошли с ума. Включаются защитные механизмы, позволяющие зрителям отстраняться от восприятия увиденного как реальности. Обман воспринимается как обман. Но, понимая, что это обман, зрители не могут перестать видеть, а следовательно, и воспринимать его, то есть жить в нем. Отчасти — и соучаствовать в нем. Тем более что телевидение постоянно перемешивает обман с реальностью — через третий и четвертый пласты, а также и через следующие, всё больше и больше стирающие грань между обманом и реальностью. Это постоянно крутящаяся по телевидению реклама (пятый пласт, или пятый круг обмана) и пласт реальных событий, освещаемых на телевидении в собственно журналистских программах. Они тоже посвящены насилию, сексу и обману — прежде всего политическому, финансовому, общественному (шестой круг обмана). Да, в этом шестом круге журналистика пытается добиться правды, она разоблачает обман (иногда, частично, впрочем, и создавая его). Но

ЭТО МАЛО МЕНЯЕТ ТЕЛЕВИЗИОННУЮ РЕАЛЬНОСТЬ, ВСЮ РАЗВЕРСТАННУЮ МЕЖДУ ОБМАНОМ МИФОЛОГИЧЕСКИМ И ОБМАНОМ РЕАЛЬНЫМ.

И так — каждый день. И так — круглый год. Карнавал — круглый год, тотальный карнавал.

То есть человек, до появления массовой культуры и телевидения живший в ситуации карнавала перевернутого верха и низа, в том числе и телесного максимум четыре раза в год и крайне ограниченный срок, теперь живет в карнавальной (обманной) ситуации постоянно.

Согласитесь, это достаточно нестандартная ситуация. В принципе, мир не должен выдержать постоянного нахождения в ней. Карнавал, перенесенный на повседневную жизнь, должен вызвать хаос, уничтожить мировой порядок. Иногда кажется, что мы к этому приближаемся — когда, например, с экранов телевизоров разного рода преступления переходят в жизнь; когда реальные террористы используют формы и методы террора, почерпнутые из фильмов; когда телевидение создает из ничтожных людей общественных кумиров; когда с помощью телепропаганды создаются империи и оси зла, враги человечества, а потом реальная политика занимается их уничтожением; когда СМИ выбирают нациям лидеров. Всё это — результат существования многих кругов обмана, встроенных в систему современных СМИ.

Что же мешает окончательному распаду мирового порядка, наступлению вселенского хаоса? Возможно, мешает лишь пока.

Думаю, преградой на пути победы хаоса над порядком являются:

во-первых, здравый смысл человечества и каждого из людей, позволяющий все-таки отделять обман, даже самый тотальный, от реальности;

во-вторых, высокая, настоящая культура, тоже, по счастью, присутствующая в СМИ, хотя и не творимая в них;

в-третьих, реальная журналистика, то есть та часть журналистики, постоянно прописанной в СМИ, которая занимается поиском правды в потоках лжи, отстаиванием интересов реальных людей, разоблачением обмана и в самой жизни, и в СМИ, то есть того обмана, который творится самими журналистами.

Первичен здесь конечно же здравый смысл. И его оборотная сторона — ирония, не позволяющая человеку даже во время карнавала забывать о нереальности столь приятного состояния.

Высокая культура, всегда утопичная, не может быть приземленной, предельно рационализированной, основанной на здравом смысле. Она тоже обман, но из разряда нас возвышающих обманов. А вот журналистика в этом случае оказывается здравым смысло